Из пепла

И чем быстрее пролетали дни в заточении, тем тягостнее становилось жить. Беглецы почти не выходили из дома, лишь изредка просиживая скудные часы на скамейке на заднем дворе дома. Оттуда открывался вид на лес, на янтарные стволы сосен, на изумрудные разлапистые ветви и темную чащу. Иногда вдалеке показывался царь финского леса – лось, величаво покачивая огромными рогами. Один раз даже он приблизился почти к самой ограде, с любопытством глядя на застывших людей. Стояла теплая зима, вряд ли он искал пищу, но его не иссякающий интерес заставил Феликса, наконец, шугануть его прочь. И когда лось почти аллюром уходил прочь от коттеджа, все трое глядели ему вслед, и внутри каждый словно завидовал этому гордому огромному животному, которое было свободно. Которое могло сорваться с места и исчезнуть в чаще. Пропасть с глаз тех, кто преследовал его… Чуть забрезжил рассвет. Солнечные лучи озолотили верхушки сосен, мягко спустились вниз, отчего весь бор будто заблестел, заиграл красками. Снег искрился, и от этого сияния было больно глазам. Пока весь дом спал, Феликс выбрался наружу и, усевшись на скамью, слезящимися глазами смотрел на восстающий из мрака лес. Он видел, как на стволе шевельнулся дятел и огласил округу барабанной дробью. Где-то зашевелились мелкие птицы, защебетали, заворковали, и вскоре бор гудел от сотен голосов, от бодрой переклички разной живности. В этом гаме было нечто живое, дивное, пробуждающее и побуждающее к жизни. Скрипнула дверь, ведущая в дом. Дзержинский обернулся и увидел, что на пороге стоял Лев. Пока он еще не вернул себе прежнего облика, и все-таки в этом новом притихшем человеке Феликс находил какую-то особую нежную прелесть. Троцкий подошел к скамье и опустился подле товарища. Глаза его были закрыты. - Какая песня, - прошептал он. – Ты слышишь ее? - Каждое утро. Я прихожу сюда уже который день и слушаю, как просыпается лес, как начинают петь птицы, как ворочается в чаще кабан. Эта маленькая радость придает мне сил до следующего утра. - Я знаю, но… - Лев повернулся к Феликсу, - я устал. Устал жить. - Прекрати, - шутливо толкнул его в бок бывший чекист. – Жизнь не может надоесть. Это блажь и депрессия. - Так скажи, - голос Льва вдруг окреп и стал отдавать сталью, - ради чего мне жить? - Ради надежды. Ради чего угодно, лишь бы не удавиться и не залезть в петлю! – отчеканил Дзержинский. – Мы говорили с тобой тысячи раз об этом. И мне жутко видеть, как человек, всегда находящий смысл, теперь потерял его. Жутко! Тошно! Отвратительно! Как день за днем ты снедаешь себя обвинениями. - Я не могу по-другому! - Лев вскочил со скамьи, но ноги подвели его, и он обрушился всем весом на плиты, укрывавшие землю заднего дворика. Снег брызнул на полы пальто. Дзержинский тотчас бросился ему помогать, но чувствуя, как упирается лежащий на ледяных плитах Лев, он с яростью тряхнул его. - Пожалуйста…это еще не конец. Вставай! Вставай же! - он вцепился мертвой хваткой в руку Льва. – Неужели ты можешь просто сдаться?... - Ради чего ты живешь, Феликс? Ради смерти своей семьи? И зачем ты только сбежал? Ты мог бы жить, позволить Софье и Яну остаться в живых…А ты сбежал, утянув нас за собой. Я даже не знаю, что лучше: умереть от пули или гнить в этом доме. Зачем только ты вообразил, что сумеешь нас спасти? – раскрытая ладонь мягко коснулась обнаженного предплечья Феликса, – ты не спас нас, ты обрек нас… - Глупый, издерганный идиот, сколько можно раз просить тебя жить? Сколько раз?! Ему удалось поднять Льва на ноги и увести в дом, где сварил кофе и втиснул в дрожащие маленькие ладони фарфоровую чашку. Троцкий пил медленно и с явной неохотой, но по тому, как хмуро были сведены его брови, Феликс понимал, что смог достучаться до него. С Григорием дело обстояло менее тяжко. И хотя боль и тоска еще не улеглись в душе большевика, он мало помалу начинал строить планы того, как исправить сегодняшнюю ситуацию. Он думал о письмах, которые стоило бы направить кому-то из западных товарищей. В его голове рождался план, план новой революции, которая должна была вновь тряхнуть Россию. Но как же иллюзорны и призрачны были эти мечты! Он тратил на них множество времени и неизбежно приходил к тому, что трое изгнанников с кучкой друзей никогда не сумеют вернуть себе страну. Но унывать он не мог. Стоило ему лишь осознать плачевность своих задумок, как непроглядным мраком в сердце вставало пепелище жизни. Его убитая семья, его порушенная честь и будущее… Они все доживали. Доживали свои неоконченные жизни в этой дыре в Финляндии, надеясь на чудо. Хотя каждый знал, что чуда никогда не случится. В один из серых дней, когда снегопад накрыл Хельсинки, Квар вдруг решил взять Льва с собой в город. И хотя сама идея этого казалась абсурдной и опасной, они, молча, согласились с этим. Троцкому попросту было все равно, он давно уже перестал выражать недовольство. Дорога в столицу была наполовину занесена, «Паккард» то и дело подскакивал на ухабах. По обочинам тянулись нескончаемые аккуратные домики, убранные палисадники, сады с голыми ощетинившимися деревьями. В предместьях показались и каменные постройки, и чем ближе машина приближалась к самому центру, тем выше были здания, и тем нарастал шум и толпы людей за стеклами. Они оставили машину около Государственного архива и углубились в лабиринт улочек с множеством почти кукольных магазинов. Чем только здесь не торговали: сладостями, бакалеей, письменными принадлежностями, игрушками. Финляндия так и осталась повернутой своим лицом к Европе. Здесь явно чувствовалось ее аромат. Яков с осторожностью шел рядом со Львом, готовый подставить руку и плечо, если тому вдруг поплохеет. В последнее время Лев все чаще оставался в постели, чувствуя недомогание. Должно быть, эта прогулка могла бы и расшевелить его. И вдруг он застыл, постаревший, с ежиком черных волос, ссутулившийся. Глаза его были устремлены через улицу. Там, где за прилавком газетного ларька стояла хрупкая женщина в аккуратном пальто и шляпке. Она то и дело протягивала нужные издания прохожим, брала деньги и прятала их куда-то за прилавок. Квар деликатно тронул Льва за плечо. - Не задерживайтесь. Не привлекайте к себе внимание. - Но…там…там, - пролепетал Троцкий, - там.…Не может этого быть! Он рванулся вперед, но руки Якова вцепились в его плечи. Немец взял его за подбородок и развернул к себе. - Еще одно движение, и вы привлечете к себе внимание своей идиотской сентиментальностью. Через час информация появится у обосновавшихся здесь чекистов. Через два вы не увидите ее больше никогда. - Нет… - выдохнул Лев, бледнея. – Я не могу лишиться ее снова…Наташа… - Olet sairas, mene kotiin*, - громко и участливо произнес Квар, обхватывая его за плечи и ведя дальше, прочь от газетного ларька. - У нас всех есть обязательства. Первое и самое главное: секретность. Выдадите то, что узнали ее, погубите госпожу Седову и своего сына, - прошипел он на ухо Троцкому, когда они свернули на тихую улочку, где шум бульвара затих. – Я пристроил ее по просьбе герра Белобородова, еще несколько месяцев назад. Не стройте из себя страдальца, благодарите небеса, что вы все просто живы. Это уже слишком много в вашем положении. Больше Яков и слова не проронил, пока они не дошли до ожидавшей их машины невдалеке от стен Государственного архива. Усадив Льва подле себя на заднее сидение, Квар велел водителю трогаться. И когда серый пейзаж столицы медленно заскользил за стеклом окна, немец обратился к большевику. - Я привез вас в центр неслучайно, - произнес он мягко. – Я видел ваши страдания и хотел лишь приободрить вас, что семья ваша жива и здорова. Они знают, что вы здесь, невдалеке от Хельсинки… И только он повернулся, как слова застряли у него в горле. Этот гордый, несгибаемый человек, изгрызенный испытаниями, он рыдал на его глазах, прижимая к груди ссохшиеся руки. Он уже смирился с этой потерей, со слезами и кровью, и потрясение, случившиеся с ним, оборвало внутри нечто заскорузлое, забытое, отчаянно горестное. Они были живы, разве это не было единственно бесценным? Разве ради этого не стоило жить?