Колыбельная для Солнца

Пинок приходится куда-то в рёбра. Ощущение такое, словно кости выламываются вовнутрь и лёгкие разрывает в мясо. Из горла рвётся удушливый кашель и опухший нос горит от предыдущего удара, грязный кафель орошают мелкие россыпи капель крови. Девочка глухо скулит, словно истерзанное, загнанное в угол животное, накрывая голову руками, как будто это спасёт от ударов. Позади разъярённого отчима ей видно тощую, сутулую фигуру матери: её круглые, мокрые от слёз глаза, болезненно-тощие ладони, прижатые к дрожащим от всхлипов губам и синяки. Много синяков. На лице, на запястьях, плечах и предплечьях. Столько, что становится страшно, что в один момент бледной, нетронутой кожи попросту станет не видно из-за побоев.       – ... Ты видела свой табель? Видела?! И я, мать твою, видел! Собственными глазами видел это дерьмо вместо нормальных оценок! Он больно тянет за волосы, заставляя до хруста в шее задрать голову. Перед глазами плывёт, из ноздрей хлещут потоки, от боли тело ноет и просит пощады. Правда вряд ли отчим слышит – она и сама с трудом понимает, что организм не в состоянии этого вынести. От запаха перегара хочется блевать, но девочка проглатывает тошноту вместе с криками ужасной, агонизирующей боли. А потом её бьют снова. Всего один удар – об край чугунной ванны. И с разбитых, опухших губ срывается сиплый, болезненный стон. Просто потому что на крик не хватает ни сил, ни воздуха в, кажется, сломанных, высохших лёгких. Удар рассыпает в глазах чёрные искры и оставляет чувство горячей крови, заливающей лицо и одежду из рассекающей висок раны. Не кричать. Бога ради, прошу, только ни звука. Иначе пострадает не только сама, но и мать. У неё не хватит больше сил смотреть на то, как снова мучают единственное, что осталось от семьи.       – Хватит… – тихий всхлип бьёт сильнее, чем тяжёлая рука отчима, по-прежнему сжимающая волосы на затылке. – Она ведь уже всё поняла. Мать с ужасом смотрит, как её ребёнок делает неимоверное усилие над собой сквозь жгучую боль, и двигает головой, умоляя своими глазами держаться в стороне. Молчи. Я умоляю тебя, заклинаю – молчи. Я потерплю, только будь умнее – спрячься. Ты же знаешь, это ненадолго.       – Поучи свою сучку манерам, – отчим... чудовище, которое сидит в шкуре человека... в последний раз пнув девушку грязным носком своего ботинка, разворачивается к жене, которую запугал так сильно, что та не может даже взглянуть на него. – Иначе я буду воспитывать её по-другому. Сам. Он не замахивается, не кричит – и это вдруг, лишь на мгновение, оказывается страшнее, чем его разъярённые пьяные вопли – но он выходит из ванной, слегка пошатываясь, и забирает вместе с собой этот кошмар. Его жена, её мать – она робко переминается с ноги на ногу, а убедившись в том, что мужчина ушёл, рывком бросается к дочери, сжавшейся на полу ванной. Женщина с ужасом смотрит на кровь, которая видна везде, куда ни брось взгляд: на стене, на полу и на... ванной. Там больше всего.       – …? – голос дрожит, срывается. Но – вот странность – девушка не слышит своего имени, которое судорожно выговаривает мать. – Солнышко, ты меня слышишь?       – … Да. Да, мам, я... слышу… – тихо, хрипло и слабо отзывается девочка, начиная медленно и неспешно двигаться. Рука, нога, таз – небольшое шевеление выдёргивает с плотно сжавшихся губ стон.       – Давай, детка, обопрись на моё плечо, – надрывным шёпотом говорит мать, аккуратно помогая привстать. От неприятного запаха мутит настолько сильно, что хочется склониться в рвотном позыве. Хотя, может, это от голода? Сколько она уже нормально не ела… два? Три дня? Всё вокруг медленно темнеет и убогая комната теряет чёткость и цвет.       – Вот так, давай, ложись… Пружины кровати жалобно скрипят под весом своей хозяйки. На старом цветастом пледе появляются первые кровавые разводы, но мама девочки глупо шепчет о том, что это не важно, что всё отстирается.       – Сейчас-сейчас, родная, я всё исправлю. Крик этажом ниже как сигнал. О том, что она ничего уже не сможет исправить. Женщина вздрагивает и резко оборачивается на закрытую дверь: она не может проигнорировать мужа, когда тот зовёт её. Несчастная, запуганная и забитая женщина, совершенно не умеющая выбирать мужчин. И дочь это понимает. Насилуя саму себя лишними движениями, она поднимает руку и кладёт её поверх хрупкой материнской ладошки, сминающей ткань домашнего платья.       – Иди… Так надо. Они знают по себе – хуже быть может.       – Потерпи чуть-чуть... Это надолго не затянется, я только побуду с ним, пока он не уснёт. Милая? Слышишь меня? Десять минут, и я вернусь, и мы всё обработаем, и...       – Я знаю, иди. В голове слышно лишь нарастающий звон, глаза закрываются от изнеможения. Сильная. Я. Сильная.

***

Открыть глаза утром – всё равно, что уйти из одного кошмара в другой. Наверное, именно поэтому паниковать и закатывать истерики не получалось. Эрика просто открыла глаза и уставилась мутным взглядом в потолок с облезлой, осыпающейся, блёклой штукатуркой. За окном неприятно шумел дождь, отбивая разнобойную чечётку – кошмар музыкального слуха – по черепичным крышам домов. Утреннее небо было светлым, но от того, что всё затянуло густыми дождевыми облаками, казалось, что время близится к вечеру и отчасти не верилось, что нужно вставать и идти на работу. Осторожно прикоснувшись тыльной стороной ладони к своему лбу, девушка с удивлением обнаружила капли холодного пота, что медленно стекали по вискам, исчезая в ткани белоснежной наволочки под головой.       – Эрика, ты проснулась? – тихий голос за дверью и робкое постукивание заставили её встрепенуться и подтянуть одеяло к груди. – Я просто хотела сказать, чтобы ты поторопилась, уже почти восемь. Пошарив рукой под подушкой и нащупав там заколку, которой она пользовалась только в своей комнате, Эрика аккуратно бросила её в сторону. Украшение стукнулось об дверь и упало на пол – я уже встала, спасибо.       – С добрым утром, Эри. – Слух уловил удаляющиеся шаги и снаружи стало совсем тихо. Девушка потёрла бледное лицо ладонями и неторопливо перекатилась со спины на бок, борясь с желанием уснуть ещё минут на двадцать, а то и все полчаса. Она пролежала вот так, бесцельно сверля взглядом одну точку на стене, ещё около двух минут, после чего сползла с постели и прошла к небольшому комоду, приставленному к стене с единственным в комнате окном. Сменив спальный комплект на униформу кафе, в котором работала, девушка наспех расчесала свои непослушные волосы деревянным гребешком и влезла в неудобные туфли-лодочки – единственный предмет гардероба, не нравившийся ей больше всего. В остальном форма её полностью устраивала: классическая юбка до колен, белая рубашка безо всяких рюшечек, бантиков и прочей бесполезной атрибутики и фиолетовый фартук с нашивкой названия заведения. Ничего лишнего или наоборот – недостающего. Осмотрев себя с ног до головы, Эрика прицепила к нагрудному карману бейдж со своим именем и взяла из нижнего ящика предметы личной гигиены, после чего вышла из своей обители в коридор, где уже, сломя голову, носились маленькие дети. Дверь пришлось закрыть на ключ. Воровать у неё, конечно, было нечего, но не хотелось бы, чтобы посторонние копались в личных вещах. А учитывая, что это было общежитие, такое вполне могло случиться. В ванной, как это ни странно, народу не было, а потому Эрика быстро привела своё лицо в порядок и поспешила убраться из неприятного глазу помещения, пахнущего плесенью, хозяйственным мылом и дешёвым шампунем из супермаркета. День в их небольшой забегаловке всегда начинался с проверки персонала. У них вёлся специальный график, в котором администратор – худой, моложавый мужчина с серьёзными лицом – отмечал присутствие всех, кто должен был выйти по расписанию. Вот и сегодня он зашёл в служебную комнату, где обычно девушки сидели на перерыве и пили чай, и начал пробегаться по именам, черкая в списке напротив каждой фамилии галочки.       – Миямура. Девушка молча подняла руку, обозначив своё присутствие.       – Никто не знает, что случилось с Куросаки? – грубым, басистым голосом поинтересовался администратор.       – Она просила передать, что возьмёт отгул, – ляпнула одна из девушек, сидевших почти в самом углу комнаты.       – Ох уж мне эта Куросаки, – хмуро поставив напротив её фамилии прочерк, вздохнул мужчина, а затем прокашлялся и громко продолжил: – Ладно, девочки, план действий на сегодня такой же, как и всегда, две основные цели – ни одной разбитой тарелки или кружки и ни одного вызова администратора, чтобы пожаловаться. Всё услышали?.. Отлично. За работу. Кафе всегда открывалось в одиннадцать утра из-за того что здесь, по обыкновению, перекусывали работники офиса, который находился напротив. Открываться раньше просто не имело смысла: всё равно клиентов не было. Сама зарплата может и была скудной, но зато относились по-человечески, и к тому же администрация предоставляла бесплатное питание. Для Эрики, которая раньше скиталась от подработки к подработке, это стало беспроигрышным вариантом. На руку играло и то, что для шефа не стала препятствием основная проблема девушки, поэтому лишиться работы здесь было всё равно, что лишиться основного заработка. В конце концов, где ещё могло так повезти? Спустя десять-пятнадцать минут после открытия звон дверного колокольчика заставил Эрику повернуть голову в сторону входа.       – Добро пожаловать, – Поздоровалась с первым клиентом одна из сотрудниц, жизнерадостно улыбаясь и провожая удивлённого задорным настроем с утра пораньше офисного клерка до свободного столика. – Меня зовут Нана и я буду вашей официанткой... Эрика приснилась спиной к барной стойке, сперва молча наблюдая за тем, как её коллега с почти внушающим доверие профессионализмом обслуживала посетителя, и в уме равнодушно прикидывая – сколько десятков лет ей понадобится на то, чтобы добиться хотя бы примерного результата. А потом, когда бармен придвинул к ней слегка потрепанную временем книгу – учебник из университетской программы социологов – и с улыбкой разрешил почитать, Миямура поблагодарила его уважительным наклоном головы и отвлеклась на чтение. Спустя пару часов, на протяжении которых девушки успели дочиста выдраить и зал, и все служебные помещения, и даже порассуждать на тему каких-нибудь нововведений, которыми непременно станет заморачиваться начальство, чтобы привлечь посетителей (Эрика стояла в стороне и молча слушала), только слепой не заметил и не отметил вслух, насколько снизился клиентский поток из-за бушевавшей снаружи стихии. Свободным временем девушки воспользовались для того, чтобы пообедать и обсудить всё, что происходило в их жизнях за пределами кафе после того, как заканчивался рабочий день. Обсуждалось без преувеличений всё: от неудачного свидания накануне до смерти деда в восемьдесят девятом – и временами девчонки даже пытались втянуть в разговор Эрику, но быстро поняли, что девушке интереснее почитать учебник, и оставили её в покое. По большей части Миямуру старались вообще не трогать, и это её радовало – Эрика была дерьмовым собеседником и не умела правильно контактировать с людьми, что порой делало её в глазах окружающих инопланетной формой жизни, умудрившейся неверно считать языковой код человечества.       – ... А сегодня не его эфир, да?       – Жаль. Говорят он до сих пор в отпуске.       – Сколько уже прошло? Неделя? Две?       – Наверное, с девушкой укатил.       – А ты всё о своём, Нана-чан.       – А что? Даже мой жених уже не против! Говорит – красивый же, паскуда... Девушки смеялись, подкалывая друг друга по поводу фанатской одержимости каким-то ведущим с местной радиостанции, о котором Эрика знала и хотела знать абсолютное «ничего», потому что она не слушала радио и не смотрела телевизор, и даже телефон у неё был старый, посредственный. Но разговор, круто свернувший от обыденных дел к этому объекту фанатских слёз, становился все громче и назойливее, и в конце концов Миямура даже стала различать, о какой именно сфере его жизни шла речь, хотя не хотела отвлекаться от чтения. Особенно напрягало то, что посетители так и не появлялись, чтобы разогнать эту стайку сплетниц. Она уж было отчаялась, что придётся слушать пустые разговоры, которые её никак не касались, но обречены были быть услышанными, когда, под самый вечер, всё же нашлись смельчаки, отважившиеся пойти выпить кофейку в этот тайфун локального масштаба.       – Вы шутите? – Почему-то перешли на шёпот девчонки.       – Он? К нам?       – О, боже, он в жизни такой же красивый, как на фото... Эрика внутренне напряглась, когда бармен постучал по стойке перед ней указательным пальцем и тихо попросил обслужить столик посетителей.       – Не могу я никого из них отправить. Видишь от феромонов дохнут? – Украдкой поведал он, кивком указав в сторону действительно расчувствовавшихся официанток, которые с восхищением и непонятным голодом всматривались в одного из клиентов. Это далось ей нелегко, но Миямура подбадривала себя тем, что её – серую, непримечательную и непривлекательную – уж точно никто не станет ненавидеть за то, что она пошла обслуживать столик какого-то альфа-самца местного посола. Она же калечная. Урод. На таких не западают. Практически насквозь вымокшие молодые люди, следуя за молчаливой тенью официантки, что подошла встретить их, прошли к угловому столику у окна, не замечая восторженных взглядов, направленных на одного из них, словно второго и не существовало рядом.       – Добрый вечер, – обольстительно улыбнулся тот, которому досталось внимание всех девушек в заведении, но в ответ получил лишь молчаливый кивок головой и тяжёлый, полный усталости взгляд. – Мне, пожалуйста, латте на соевом молоке с ореховым сиропом. Его сопровождающий показательно скривился и передразнил:       – На соевом молоке ему... тьфу, блин, не мог нормальный кофе заказать? – Проигнорировав протестующий возглас: «Я ничего не могу поделать – это мои вкусы!», он понизил голос и подчёркнуто-вежливо обратился к Эрике: – Чёрный без молока и сахара. Она писала, хотя ей не требовалось. Блокнот был необходим только для посетителей, чтобы они могли подтвердить – заказ записали правильно. Развернув листок лицевой стороной к посетителям, подписав лишь одно слово поверх всего: «Всё верно?» К недоумению, которое отпечатывалось на лицах клиентов, Эрика привыкла практически слёту: когда в день обслуживаешь от сорока до шестидесяти столиков, привыкаешь и к дурацким вопросам, и к случайно разбитой посетителями посуде, и даже к возмущённым требованиям сменить официанта. Для таких случаев администратор приготовил для Миямуры карточку, которую девушка при любом удобном случае старалась сунуть под нос человеку, пока он не завалил её своим недоумением и любопытством.

«Я – немая. Извините, но я не могу ответить».

Извините. Простите, что я урод. Слабачка.