От зимы до лета

След Гидры они на время потеряли, но Стив был спокоен, потому что знал: рано или поздно либо они найдут Гидру, либо Гидра — их. А пока им всем хватало и других дел. Баки оттаивал всё больше. Разница по сравнению с первыми днями, когда он ни к чему не испытывал интереса, не всегда реагировал, когда к нему обращались и окружающий мир воспринимал как одну большую угрозу, была огромной. Теперь ему интересно было всё, особенно какие-то совсем простые, бытовые вещи, то, что для людей давным-давно стало рутиной: приготовить еду, например, или сходить за покупками. Именно простые вещи производили на него впечатление. Как-то он провёл почти четверть часа, разглядывая обычные куриные яйца, потому что забыл, как они выглядят. Он всё ещё жил у Стива, и обоих это устраивало, хотя вопрос о переезде один раз всё же был поднят. Это было утром, когда они вернулись с пробежки. Бегали они теперь вдвоём, потому что Сэм не выдержал двойной конкуренции и двойной порции шуточек, и в один прекрасный день вылетел на пробежку в костюме. Пока Стив и Баки бегали, он раз десять пролетел над ними с воплем «Я сверху!! Я сверху!! Ну что, приятно, а??», и больше они вместе не тренировались. Баки складывал посуду, оставшуюся после завтрака, в посудомоечную машину — он сразу с ней разобрался, а Стив до сих пор подходил к ней только вместе с инструкцией — и как бы невзначай заметил: — Может, мне стоит найти себе отдельную квартиру. — Если ты хочешь, то конечно, — Стив боялся ему возражать, потому что Баки до сих пор временами реагировал на его слова, как на приказы. Но он отчаянно не хотел, чтобы друг переезжал от него. Может, это было отчасти эгоистичное желание… Да чего там отчасти, полностью эгоистичное. Он уже привык к тому, что Баки рядом, привык к тому, что больше не один. И если ночью ему опять снились поезд, бездна, отчаянный крик, он всегда мог встать и выйти в гостиную, чтобы убедиться: живой Баки спит на его диване. Прошлое в прошлом, а они идут в будущее. Поэтому, не рискуя прямо сказать «я не хочу, чтобы ты съезжал», Стив небрежно сказал: — Мы и раньше жили вместе. Баки всегда с большим интересом слушал истории о том, что было раньше, иногда это помогало ему самому начать вспоминать — обрывками, образами, отдельными фразами — так что это сразу его отвлекло. — Правда? Когда? — он взял стул, повернул его спинкой вперёд и уселся на него верхом. — После смерти моей мамы. Ты решил съехать от родителей, а я не мог оставаться в той квартире… Баки о переезде больше не вспоминал. Сложив руки на спинке стула и оперевшись о них подбородком, он слушал, как Стив рассказывает о том, что было больше семидесяти лет назад. А было весело. Хотя война уже витала в воздухе, над Германией уже начинала кружиться чёрная воронка, они ещё не думали об этом. Баки равномерно распределял своё время между курсами политехнического института, работой и развлечениями; уходил рано утром, свежий, в идеально выглаженном костюме, в начищенных ботинках, а возвращался часто глубокой ночью, растрёпанный, пахнущий женскими духами, со следами помады на рубашке. Тормошил Стива, будил его среди ночи, плюхался прямо к нему в кровать, рассказывал о своих приключениях. Стив бил его подушкой, читал ему лекции о здоровом образе жизни, Баки смеялся, тискал его и называл занудой. Пытался вытащить с собой на танцы… — Ты лежал на полу, — вдруг перебил его Баки. — Рисовал? — Чертил, — Стив обрадовано улыбнулся, — подработка. У нас не было письменного стола, так что я со своими чертежами лежал на полу. — Мы поспорили, — медленно проговорил Баки, — что ты пойдёшь со мной на танцы, если до субботы тебя кто-нибудь поцелует. И ты проспорил. Так вот, что он вспомнил. Стив очень хотел, чтобы это было что-нибудь другое. Хотя сам он помнил тот случай так отчётливо, что стоило закрыть глаза, как перед глазами всплывало: весенний день, прямоугольные жёлтые пятна солнечного света, проникающего в окна, запах сирени с улицы, и Баки, который лёг прямо на его чертёж — Баки в белой рубашке с закатанными рукавами, в чёрных выглаженных брюках, босой. С синими озорными глазами в окружении длинных загнутых ресниц, тёмными волосами, бледным лицом и яркими красными губами. Смотрит на него, смеётся. «Ты подговоришь кого-нибудь» — говорит Стив, думая, что всё это очень неловко, и хорошо бы прекратить. «Клянусь, что не буду!» — «Всё это глупо» — «Что, трусишь?» — «Пошёл к чёрту!» — «Так спорим?» — «Ладно, спорим, только всё равно у тебя ничего не выйдет, даже если не до субботы, а до следующего года брать» — «Уверен?» — «Да!». И тут Баки обхватывает его рукой за шею, пригибает к себе и целует в губы. И это шутка, конечно, а что же ещё, но у Стива так замирает сердце и перехватывает дыхание… И он краснеет до ушей, чувствует, как горят щёки, уши, шея, и не знает, что делать, а Баки, оторвавшись от него, улыбается и говорит: «Ты проспорил». В настоящем у Стива тоже начали гореть щёки. — Да, — сказал он, — Это было. Ты любил такие жесты. Баки смотрел на него задумчиво. — Ты имеешь в виду, что я всё время тебя целовал? — Нет, — в самом деле, Стив не понимал, почему он может смотреть в лицо смерти и не бояться, но не может сейчас смотреть на своего лучшего друга и не краснеть. — Но ты, хм, любил физический контакт. А я… ну, меня никто не трогал, разве что когда мной пытались вытереть пол или сунуть меня в мусорный бак. Так что мне это было непривычно. Поэтому я воспринимал это не так легко, как ты. Судя по всему, это дало Баки пищу для мыслей, потому что после этого он весь день был непривычно задумчивый, и даже перспектива похода в супермаркет не вызвала у него столько энтузиазма, сколько обычно. А Стив не знал, стоит ли объяснять, что дело было не только и не столько в непривычке к прикосновениям, сколько в самом Баки. Его друг, человек, который всегда был на его стороне, человек, благодаря которому он никогда не чувствовал себя одиноким. Всякое бывало: он догадывался, что Баки стеснялся его иногда, и старался не подходить к нему, когда он был с другими своими друзьями — но сам Баки никогда не показывал этого. Даже если стыдился иногда своего странного друга-хлюпика, который никогда не убегает от драки и вступается за слабых, хотя не может их толком защитить и может разве что занять их место, то никогда не давал этого понять. И всегда вставал на его защиту, и без колебаний показывал, что они друзья, и даже если злился временами и раздражался, даже если орал «тебе что, нравится, когда тебя бьют?», но всегда оставался на его стороне. Что бы ни случилось. Он был как герой приключенческих книг: весёлый, храбрый, безрассудный, благородный. Может быть, он любил рисоваться и вступался за слабых не так, как Стив — потому что это был единственно возможный путь, и по-другому было нельзя — а потому, что это было красиво, потому, что это вызывало восхищение и благодарность у спасённых. Но какая разница? Если бы не он, Стив, может, и не дожил бы до Эрскина и сыворотки. Сколько раз Баки вступался за него? Как в тот раз, когда Стив, услышав ночью пьяные голоса, выглянул в окно, увидел трёх парней, которые прижимали в переулке девчонку, а та боялась даже сопротивляться и только лепетала «мальчики, не надо, не надо», и тут же выскочил на улицу в одной пижаме и тапочках. «Не смейте трогать девушку!» — и кинулся драться. Тут уже девушка закричала, попыталась остановить парней, попыталась оттащить одного, здоровенного, тот не глядя отмахнулся от неё, она отлетела к стене, Стив крикнул ей, чтобы она бежала, и она побежала, а парни начали его пинать. Он сам мог бы убежать, он знал эти подворотни, как свои пять пальцев, полжизни тут прожил, но он не убегал никогда. И дело бы закончилось плохо, парни были пьяные, злые, и Стив всё же успел разбить одному нос, и он каждый раз поднимался, и это злило их ещё больше, и ему уже, кажется, сломали руку, она висела, как плеть, и он уже ничего не видел одним глазом, когда в переулке из ниоткуда возник Баки с железным прутом в руках. Он был как бешеный, вообще не боялся причинить им вред, и ему было плевать, что их трое, а он — один. Конечно, перевес был на их стороне, Баки схватили сзади, прут отобрали, и, наверное, похоронили бы их обоих в том переулке, если бы не раздавшийся вой сирены — спасённая Стивом девчонка вызвала полицию. Стив потом лежал в больнице. Ему повредили практически всё, что можно было повредить в его тогдашнем хилом теле, а Баки отделался синяками. Он приходил к нему в больницу, и когда Стив уже был достаточно здоров для того, чтобы его можно было трогать без боязни причинить боль, как-то раз обхватил его за шею, то ли обнимая, то ли пытаясь задушить, и сказал сквозь зубы, явно сдерживая злость: «Дурак, дурак, дурак бессмысленный, тебя же могли убить, почему ты не убежал?». Стив промолчал; тогда Баки с той же злостью поцеловал его в висок, почти укусил, и сказал «Я тебя ненавижу за это, понял? Идиот». И это было одним из самых ярких и любимых воспоминаний Стива Роджерса.