Дева и сердце

Да, мы с сестрой никогда не были близки. Для этого не было условий, не было оснований. Когда я была несмышлёной малышкой, она уже упорхнула в столицу. Я ничего не знала о том, как она там живёт: где живёт, кем работает, что делает по выходным, кого любит… У нас просто не было возможности общаться, но это не значит, что мне не хотелось узнать её поближе. Совсем наоборот. В детстве я была слишком мечтательна и всегда чувствовала себя так, будто я единственный ребенок в семье — так редко родители заговаривали о моей сестре. Но, несмотря на это, я часто думала о ней: гадала, где она, чем занимается, как выглядит, представляла, о чем бы говорила с ней… Мне всегда хотелось узнать её получше. Иногда я действительно нуждалась в сестре. Когда она вернулась в прошлом году, я даже не знала, что за обстоятельства вынудили её это сделать. Она ничего не объясняла. Никогда. За тот месяц, который она прожила с нами, у нас не сложились никакие отношения. Мы не ссорились, нет. А разговаривали мало и о сущих пустяках. Но мне было интересно всё, что с ней связано. Если она решала заговорить со мной, я очень внимательно слушала. Мы виделись даже не каждый день: большую часть времени она пропадала в месте мне неведомом (только теперь я догадываюсь, что она бывала у директора). Как-то июньским утром она пришла домой и без всяких объяснений принялась складывать вещи в свой чемодан. Она была задумчива и напевала какую-то унылую песню. А когда заметила, что я сижу над очередными типовыми заданиями по химии, сказала мне: — Смысл корпеть над этим, сестрёнка? То ли дело философия — она лечит душу и дарит презрение к смерти. Никаких объяснений с её стороны и вопросов с моей. Она просто собрала вещи, помахала мне на прощание и покинула нашу квартиру. Вечером я сообщила об этом вернувшимся с работы родителям, а те лишь облегченно вздохнули. Через пару месяцев они узнали от каких-то знакомых, что она снова подалась в столицу. И мы больше не говорили о ней (если не считать часто употребляемого и страшного ругательства «как твоя сестра», конечно). А в ноябре до нас дошла весть о её смерти. Гроб в земле — и знать о моей сестре больше нечего. От этого мне стало казаться, что я что-то упустила. Что-то важное в жизни. Какую-то часть себя. Я часто смотрела на фотографию в альбоме, сделанную во время посещения зоопарка, где запечатлена вся наша семья. Ещё молодые родители, трёхгодовалая я и моя тринадцатилетняя сестра. На том снимке смеются все, кроме неё. Мой взгляд неизменно приковывала к себе именно та грустная девочка. С тех пор будто прошло не так много времени. Её жизнь была такой короткой, а я даже представления не имела, что её тревожило и отчего она была несчастна… И мне будто хотелось закончить за неё, дожить для неё, сделать всё, что в моих силах. Но сделать я ничего не могла. Как мне казалось. А потом я узнала про их отношения с директором и вот — отчего-то мне непременно, помимо моей воли захотелось ощутить, каково это быть с ним на своей шкуре. Побыть немного ею. Продлить её жизнь хотя бы на те роковые три вечера. И что же в итоге? Всё это оказалось провальной, тупиковой затеей. За это теперь мучительно стыдно. От содеянного даже страшно. Словно я ощущаю на себе печать какого-то несмываемого греха. Недавно мне назидательно цитировала Пушкина, сдающая литературу Неля: «Где нет любви — там нет истины». Моя сестра любила, я — нет. Это ли не прегрешение против истины? В четверг я, несмотря ни на что, отправилась в школу. В новом полугодии биологию оставили в те же дни: вторник и четверг, только поменяли время. Сегодня мне предстояло лицезреть директора на третьем уроке. И пусть: я даже и не волновалась особенно. Всё для себя решив, я пришла к выводу, что порвать с этим, сделать вид, что ничего и не было — лучший выход. А что остается? Правда, я сейчас говорю за себя, а не за него… Но не думаю, что у директора будет желание возиться со мной и моими капризами. На него это не похоже, во всяком случае. Итак, придя на биологию, я вела себя более чем естественно. Этим был удивлен даже Миша, но старался не показывать вида. Директор, кстати, тоже был удивлен. Во-первых, он опоздал минут на десять, чего с ним обычно не случается. Лекцию он читал как-то отрывисто, то и дело прерываясь, запинаясь, словом так, что материал усвоить было просто невозможно. В классе даже зашептались по этому поводу, но он не обратил внимания и даже никого не наказал. Вообще выглядел он весьма отрешенным, будто сам был в другом месте или уж точно думал о другой проблеме. Что одиннадцатый класс? Да кому мы нужны! Пару раз я всё же не смогла отказать себе и взглянула на него. Он нервно размахивал ручкой, постоянно шелестел какими-то бумагами на столе. Когда я отворачивалась, чувствовала, что он смотрит на меня: тяжело и неотрывно. Кажется, это заметил и Миша, отчего ощутимо напрягся. Словом, для всего нашего класса это был очень долгий и сложный урок, поэтому, когда прозвенел звонок, а директор забыл даже дать задание на дом, счастливые ребята опрометью кинулись вон из кабинета. Я тоже решила не задерживаться и поспешила примкнуть к гомонящей толпе. Как вдруг, очень ожидаемо, услышала оклик: — Низовцева, задержись. Дрогнул голос. У директора. Как странно. Я на секунду остановилась. Заметила, что передо мной решительно остановился Миша, не имея намерения никуда уходить, пока я здесь. Тогда я пожала плечами и самым невинным тоном, на который была способна, ответила: — Извините, не могу опаздывать на урок. Я преспокойно вышла и даже прикрыла за собой дверь. Ждавший меня Миша, подойдя, с горькой усмешкой проговорил: — Кажется, ты превращаешься роковую женщину. — Почему? — не поняла я. — Калечишь сердца направо и налево, — он отвёл глаза. Прозвучал его приговор печально. — Это… Выходит помимо моей воли, — это чистая правда. Я не хотела никого расстраивать — просто так получилось. — Значит, теперь всё? Ты решила с этим покончить? — спросил Миша, явно подразумевая мои отношения с директором. — Я-то решила, — понуро произнесла я, памятуя о том, что это не односторонний процесс. Мы пришли на урок к нашей классной. Звонок уже прозвенел, а её всё не было. Одноклассники начали удивляться: что сегодня за день такой? Галина «та ещё грымза» Антоновна появилась, словно ураган. Она также была взволнована и растеряна. Не обратив на нас почти никакого внимания, лишь махнув рукой, чтобы мы сели, он она помчалась в лаборантскую. Выйдя оттуда минут через пять, она обвела нас уже более привычным суровым взглядом, а затем заорала своим пронзительным, зычным голосом: — Низовцева! Выйди из класса! Двадцать четыре пары глаз устремились на меня. Если бы могла, я бы сама на себя посмотрела, потому что это было более чем странно. Ведь я не сделала ничего, за что можно было выгнать. Я тупо уставилась на классную, будто онемев и даже не имея возможности подняться с места. — Низовцева, ты что оглохла? Встала и вышла немедленно! А вы все, — обратилась она к классу. — Открыли быстро учебники на 141 странице и повторяем определения! Нечего пялиться! Всё ещё не до конца понимая, что происходит, я медленно поднялась, в последний раз глянула на обеспокоенного Мишу и направилась к двери. К моему удивлению, как только я вышла, за мной проследовала и сама Галина Антоновна. — Ну что, допрыгалась?! — она схватила меня за руку. — Я не понимаю… — Ни разу! — прервала она меня. — Ни разу, никого из моего класса не вызывал директор! Мы всегда славились отменно дисциплиной, как ты посмела позорить нас?! — она покраснела и буквально задыхалась от гнева. — Ну ладно мальчишка, двоечник! Но ты! Да ещё и сам директор вызвал меня и строго приказал привести тебя в его кабинет прямо за руку! И знаешь почему? У него есть опасения, что сама ты не дойдешь, сбежишь, видишь ли! — она трясла мою руку, вне себя от ярости. — Мне всё рассказали про тебя! Две недели в прошлом году ты прогуливала биологию! Как тебе не стыдно?! Как ты вообще могла додуматься до такого: прогуливать уроки директора?! Между тем, выливая на меня этот бесконечный поток брани и негодования, она буквально тащила меня по направлению к кабинету директора. Конечно, я уже поняла, что моё поведение оскорбило, сильно задело его — вот для чего весь этот спектакль. Он даже предугадал, что сама бы я в его кабинет ни за что не пошла. Да, он знает, кого можно натравить на жертву. Умом я всё это понимала, однако, по мере приближения к его кабинету, меня охватывал всё больший страх. Странно, не правда ли? Уж его ли бояться, когда всё уже случилось? Но я, несмотря ни на что, ещё отдавала себе отчет в том, что я крайне плохо знаю этого человека. А в свете последних событий вообще не могу ручаться за его поступки. Мало ли, что он может сделать? Поэтому меня повергала в панику одна мысль о том, что придется остаться с ним наедине. Я набралась храбрости, если это можно так назвать, и попыталась перебить словесный поток классной. — Пожалуйста, Галина Антоновна, послушайте меня! Не отводите меня к нему! Прошу Вас, послушайте, мне никак нельзя… — Замолчи! — мне даже показалось, что она готова ударить меня. — Да как тебе не стыдно ещё и противоречить мне?! — Но Галина Антоновна, умоляю Вас, хотя бы не оставляйте меня там одну! — цеплялась я за последнюю соломинку. — Что?! Конечно, я останусь там! Я должна всё знать, я всё это выслушаю и приму к сведению, — сказала она с чувством оскорбленного достоинства, будто я сомневалась в её профессионализме. И вот мы подошли к этой страшной двери. Кстати, до этого я ещё ни разу не была в кабинете директора. Мне казалось, что я ощутимо тряслась, до последнего упираясь. Но классная буквально втолкнула меня внутрь, зашла сама и прикрыла за собой дверь, отрезав путь к отступлению. Я попыталась стоять спокойно, не теряя человеческого достоинства, но меня будто к земле клонило: хотелось пригнуться, заползти по шкаф, спрятаться. Впервые в жизни я была счастлива, что Галина Антоновна рядом. Директор же сидел в это время за своим огромным письменный столом, заваленным бумагами. Когда мы вошли, он так и застыл, глядя на нас, держа в одной руке карандаш, а в другой какой-то бланк. Он быстро оглядел меня. Вид был тот ещё: сарафан свернут набок, так что один край подола выше другого, верхние пуговицы блузки небрежно расстёгнуты, из-за чего развязалась шёлковая ленточка под воротничком. В довершение — лицо раскрасневшееся, а глаза готовы в любую минуту наполниться слезами отчаяния. Стоявшая рядом Галина Антоновна выглядела грозно и невозмутимо, обращаясь к директору: — Вот, привела её. Вы только полюбуйтесь! Еле дотащила: вырывалась, будто я её на убой вела. Стыдно ей, видимо! — Да что вы говорите… — директор с азартным интересом продолжал рассматривать меня, прищурив глаза и выдавая одну из этих своих неприятных улыбочек, которые я так не любила. — Что ж, Галина Антоновна, благодарю Вас за ответственность и профессионализм, можете идти, — он отложил документы, которыми занимался и поднялся. — Будьте добры, разрешите мне поприсутствовать: она всё-таки из моего класса, я должна… — Нет-нет, в этом нет необходимости. Возвращайтесь к делам, — произнес он холодно. — Нет, я всё же… — не унималась она. — Галина Антоновна! — не выдержал он. — Возвращайтесь к своим прямым обязанностям — проводите урок! Вас там ждёт целый класс, а с одной отбившейся от рук девчонкой, будьте спокойны, я справлюсь сам! — проговорил он это так грозно, что она тут же закивала и мгновенно ретировалась, закрыв за собой дверь. Выйдя из оцепенения и осознав, что мы теперь одни, я резко отшатнулась к дальней стене, придвинувшись поближе к выходу. Он лишь молча скалился, выходя из-за стола и направляясь ко мне. — Не подходите, — наконец выговорила я, правда, не слишком убедительно. — В чём дело, Полина? Ты что, боишься меня? — он говорил это так гадко насмешливо, что от одного только выражения его лица хотелось плакать. — Да, — честно ответила я. — В самом деле? А кто бы мог подумать об этом тогда, когда ты… — Хватит-хватит, — не хочу это выслушивать. — Знаете, я запуталась в жизни и себе. Крепко ошиблась тогда, да. Это всё было очень даже зря. Может, пора уже забыть об этом? — Забыть? — он изобразил наигранное удивление. — Сделать вид, что ничего не было? Нет, думаю, не выйдет. — Почему? — неожиданно, я припомнила то, о чем он боится говорить и осмелела. — Про то, что было с моей сестрой Вы, вроде бы, успешно забыли. Да, сработало. Я добилась нужно эффекта: он замялся, потупил взгляд, задумался. Он всегда говорил о ней осторожно. Ему правда будто бы не давало покоя то, что произошло. — Неприятно, да, когда из-за тебя такое происходит? Когда умирает человек? — когда дело касалось моей сестры, я уже не могла остановиться. — По моей вине? Это был её выбор. Не я же заставил её сделать… То, что она с собой сделала… — его голос дрожал. Это было так на него не похоже. — Что же Вы ей такое сказали, что она, бедняжка, даже не нашла другого выхода… — размышляла вслух я. — Видно, Вы её бросили, разве нет? — Послушай, я не понимаю, к чему этот разговор, но чтобы ты успокоилась: между нами ничего не было тогда, в прошлом году, перед её смертью. Мы виделись всего лишь один раз и всё, — проговорил он, даже не глядя на меня. — Что? — я не понимала хода его мыслей. Сложившаяся в моей голове мозаика не предусматривала этого. — Но как же Вы говорили, что близко её знали… Да к тому же у Вас есть фотография, подписанная её рукой… — забыв всякую осторожность, лепетала я. Он взглянул на меня так, будто впервые заметил, что я всё ещё здесь. Видимо, вспоминал о какой фотографии речь. Видимо, прикидывал, стоит ли посвящать меня в эту тайну. — Мы с ней были близко знакомы ещё давно… — он помедлил. — Когда она училась в школе, и я ещё не был директором, а просто преподавал биологию. — Но… — я даже не знала, что именно хочу сказать. Мысли воспоминания хаотично носили в мозгу. Я тогда была совсем маленькая, а она… Ей же должно было быть всего шестнадцать, когда она ушла и вообще… Что потом случилось? Как она смогла на это польститься? Пусть даже тогда он был довольно молод… Как это странно — я будто попала в тот же капкан. И теперь у меня только один вопрос… — Но, когда она вернулась в прошлом году, почему Вы отвергли её? Она, наверно, любила Вас, если так отреагировала. — Она? Любила? — он ухмыльнулся и закатил глаза. — Твоя сестра не была на такое способна. Я не сразу осознала значение сказанного им. Стало как-то ещё обидней и больнее. Всё, что я смогла выпалить, это: — Да как Вам не стыдно?! После этого я, наконец, смогла нащупать за спиной дверную ручку и выбежать из кабинета. Почти что до конца урока я пыталась прийти в себя, отсиживаясь в женском туалете. Перед звонком я вернулась в класс. Галина Антоновна презрительно отводила от меня взгляд. Миша сочувственно поглядывал на моё потерянное лицо. Не знаю, как мне удалось дожить до последнего урока и вернуться домой, не потеряв сознания. От чего? О чем я вообще думала всё это время? В моей беспокойной голове складывалась новая картина — ещё более ужасная, чем предыдущая. Но вопрос, волновавший меня тогда больше остальных: как доучиться этот год? Угораздило же меня, когда до выпуска осталось всего четыре месяца, вляпаться в такую историю. А, может, я зря паникую? Может, он успокоится и отстанет от меня, а? Но это вряд ли. Я же, вроде как, его мужское достоинство задеваю своим поведением или как там это называется?.. Словом, у меня было всего одно желание: чтобы от меня отстали. Он отстал. Чтобы я зажила, как прежде. До этого страшного декабря. О большем я и не мечтала. Жить так, как я жила до лета уже невозможно. Есть ли вообще возврат к былому? Посмотрите на меня: вся моя жизнь сосредоточена глубоко внутри этого бренного тела. Все мои мнимые и реальные страхи, переживания и мысли, а вокруг… Порой мне кажется, что меня окружает лишь пустота. Уже много месяцев меня не трогают изменения в погоде, происшествия в жизни родных и знакомых, жизнь окружающего мира, в целом. До меня доносятся какие-то отзвуки происходящего, но я будто в пуленепробиваемом вакууме, не могу вполне воспринять их и ответить. Единственное, что живо задевало именно меня —ситуации с Мишей и с директором. Но это будто бы не имеет отношения к внешней стороне. Только к моему внутреннему восприятию. Неля много раз меня спрашивала: чего я хочу, почему поступаю так, а не иначе. Но я не знаю. У меня действительно нет внятного ответа. Сначала я просто жила по накатанной, и вдруг в мой тёмный мир ворвалось что-то, что его взбудоражило. Это, с одной стороны пугало меня, но с другой — вызывало интерес. Потом со мной случилось какое-то странное помутнение, вовсе для меня не свойственное: потеряв контроль над собой, подчиняясь какому-то нелепому, неправдоподобному порыву, влечению чисто психофизическому, я стала чужой для самой себя. Теперь же всё сошло на нет. Осталась лишь дикая усталость и сожаление. Я хочу стать прежней. Такой, какой была до приезда сестры. А какой я была? Вспомнишь ли во всех подробностях? Наверно, обычной. Нормальной. Просто девочка, вполне смышленая, достаточно веселая и дружелюбная. Я дорожила нашей с Нелей дружбой, хорошо общалась с одноклассниками, ходила пить чай с Мишиными родителями, готовилась к поступлению, а мысль о далекой и загадочной сестре казалась мне дивной и нереальной. Мне нравилось читать сказки и смотреть мультфильмы Тома Мура. Я честно отбывала каждое лето у бабушки на даче: носила сарафаны в цветочек и соломенные шляпки, купалась, каталась на велосипеде, ела огурцы с грядки и землянику с молоком, засушивала гербарий в книжке и собирала на нос и щёки веснушки. И до пятнадцати лет на каждый свой день рождения непрестанно умоляла родителей подарить мне щенка. У меня была обычная жизнь. Обычная, но хорошая. Счастливая. До появления сестры. Вернее, её поспешного исчезновения. С тех пор всё покатилось к чертям… Понимаю, теперь мне едва ли удастся выпутаться из этого без вреда для себя, но всё же… Стоит попробовать. Просто держаться подальше от него. Выиграть время, чтобы всё улеглось. Чтобы он успокоился и забыл обо мне? Обо мне… Я часто спрашиваю себя: почему я? В нашей школе, наверняка, есть девицы пубертатного возраста, которые просто изнывают от желания лечь под кого-нибудь с крутой тачкой. И почему они все оказались умнее меня?.. Но я решила не разводить панику. Просто держаться подальше от его кабинета и… не ходить на биологию. Конечно, это глупо. Это не выход. Но других вариантов у меня не было. К слову, в школе появились и другие проблемы. Когда я пришла в пятницу на урок классной и, конечно же, поздоровалась, проходя мимо неё, она неожиданно остановилась и железным тоном произнесла слова, заставившие меня, просто прирасти к полу: — Низовцева, я выражаю тебе моё презрение. Не подходи ко мне. У меня чуть сумка из рук не вывалилась. Она произнесла это довольно громко, при всём классе, заставив ребят притихнуть. В гробовом молчании я прошествовала к своей последней парте. Миша смотрел на меня сочувственно, но ничего не сказал. Что ж, Галина Антоновна и впрямь права. Я достойна презрения. Несмотря на это обстоятельство, пятница и суббота прошли спокойно: директор не показывался, и вызывать меня к себе у него, видимо, желания не было. Зато одноклассники всполошились: я часто слышала у себя за спиной шепот. Конечно, десять лет они знали меня, как примерную и правильную Полину, а в этом сентябре им явился комок тьмы в блузке в горошек. А теперь этот комок, без видимых на то причин, ещё и презираем классной. Вот ведь… В выходные мне позвонила Неля, извинилась за многодневное молчание (нормальные люди ведь помнят, что скоро ЕГЭ, да) и потребовала отчет за прошедшую неделю. Я рассказала ей всё, что узнала. — Значит, с тех пор, как он работает в школе это его не первые отношения с ученицей? — она задумалась. — Нет, слушай, он и правда какой-то маньяк! — Может, это только моей семье так повезло? — вставила я. — Нет, не думаю, — решительно произнесла Неля. — Мне кажется, не вы с сестрой первые, не вы последние. Ты же не думаешь, что всё это время после расставания с ней, то есть более десяти лет, он соблюдал обет безбрачия? Ты же его не идеализируешь, а? — Нет, просто раньше я думала, что он любит только эту свою Нину… Но теперь ни в чём нельзя быть уверенной. — Знаешь, мне вообще кажется, что и с ней какая-то тёмная история. Где гарантия, что тогда на кладбище он рассказал тебе правду? — она немного помолчала, будто обдумывая что-то. — Послушай, а что, если нам с тобой съездить на это кладбище? — вдруг предложила Неля. — Что? Это ещё зачем? — удивилась я. — Ну, проверим свои догадки. Я так и не поняла, для чего конкретно это вдруг понадобилось Неле, но в воскресение утром, едва стало светло, мы, в самом деле, отправились на кладбище. Я уже говорила, что оно находится за городом, так что на машине туда добираться было куда удобней. Теперь же мы доехали на автобусе до последней остановки, а дальше нам пришлось пробираться сквозь сугробы вдоль обочины шоссе пешком. С трудом передвигая ноги, стараясь попасть в следы Нели, я с каждой секундой всё больше жалела, что согласилась на это идиотское путешествие. Интересно, и что же моя подруга надеется высмотреть на могильном камне? В то же время, мне вспомнились наши походы. Их так давно не было и, видимо, я скучала по ним. В отличие от Нелиного папы мы любили лес не за возможности для активного туризма: нам он представлялся таинственным местом, завораживал — казалось в чаще жили феи и фавны. По ночам мы наблюдали за светлячками, слушая стрекот кузнечиков в траве. И нам совсем не было страшно. Теперь же я в ужасе даже днём и не только в лесу. Куда девалось то чувство безопасности? Та тяга к неизведанному, которое не мнилось злым или жестоким. Оказалось, что в реальности следовало пугаться не лесных царей, а мужчин в костюмах из муниципальных учреждений. С горем пополам мы добрались до кладбищенских ворот. Довольно близко к входу чернела толпа людей: кого-то хоронили. В остальной же части было пусто. Бело и пусто, как в тот раз. Мы дошли до развилки главной, самой широкой дороги и остановились. Неля недоуменно уставилась на меня. — Ну? И куда дальше? — спросила она. Я хотела было возразить, ведь раньше, во время наших походов, я всегда шла вслед за Нелей. Но вдруг поняла: сейчас помнить дорогу здесь должна именно я. Однако я не помнила. Если бы стояло лето, возможно, нам удалось бы отыскать нужную могилу, но этим снежным покровом… Я беспомощно озиралась по сторонам. Так, восточная часть — для новых захоронений, там моя сестра. Значит, старые могилы в противоположной стороне. Кажется, да. Так он и вел меня. Собравшись с духом, я направилась туда, где, по моему мнению, находилась могила Нины. Кладбище было довольно старое и просто огромное: здесь хоронили не только людей из нашего города, но ещё и из близлежащих сёл и деревень. Мы брели наугад минут пять, пока я не решила свернуть в один из проходов между оградами. Неля молчала: она не из тех, кто начинает ныть, если что-то идёт не по плану. Но я почувствовала, что, если бы меня вёл такой ненадёжный следопыт, я бы наверняка расплакалась. Я остановилась около ржавой, крытой синей краской ограды. — Вот, я помню, что у неё ограда тоже была синяя, а не чёрная, как у других. — Ты что издеваешься?! — воскликнула Неля. — Да тут целая куча этих синих оградок! Я пожала плечами. Это всё, что я могла. Неля вздохнула, и мы принялись смахивать снег с надгробий, чтобы найти нужное имя. Не сказать, что удача нам сопутствовала. Нам пришлось делать это довольно долго, настолько долго, что наши перчатки промокли насквозь. Наверно, со стороны это смотрелось довольно подозрительно. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем Неля вскрикнула: — Да! Боже, наконец-то! Я нашла! — она чуть ли не запрыгала на месте. Я поспешила к ней, мы получше отчистили надгробие, и я убедилась, что ошибки быть не может: здесь лежит Нина. Я невольно загляделась на её милое лицо. — Сколько, ты говоришь, лет директору? — спросила Неля. — Тридцать восемь, вроде, — автоматически ответила я. — Путем несложных вычислений, приходим к выводу, что он родился в 1977 году, так? — проговорила она и, кажется, я кивнула. — Так я и думала. Ничего не сходится. Сначала я не поняла, о чем она, но опустив взгляд на годы жизни погребенной здесь девушки, я ужаснулась. 1982 — 1999. Семнадцать лет. Совсем не ровесница ему. И университет бы закончить не успела. Значит, всё, что он рассказывал о ней — ложь? — Знаешь что? — нарушила молчание Неля. — Держись от него подальше. Обратно мы шли в задумчивости, не переговариваясь. Мокрые перчатки заледенели, и их пришлось спрятать в карманы, руки жутко мёрзли на холодном ветру. Чтобы идти по сугробам было не так сложно, мы пытались наступить в свои же следы. Помнится, я говорила, что перестала обращать внимание и на смену времен года? Так вот, теперь я в полной мере прочувствовала на себе эту отвратительную зиму. И возжелала весны, как спасения. Уже в городе мы разошлись, договорившись обсудить всё потом. Неля лишь сказала мне, что у неё есть один вариант, который нужно проверить, но конкретней не объяснила. Я шагала домой в одиночестве, и мне ни о чем не хотелось думать. Слишком много обмана и тайн. Мне теперь на всю жизнь хватит. В понедельник нет биологии — только поэтому этот день хорош. Однако, не теряя бдительности, я всё же предусмотрительно оглядываюсь по сторонам, как бы не вышло чего. Галина Антоновна продолжает игнорировать меня, а одноклассники обсуждают за спиной. Возможно, мне было бы обидно, если бы не было всё равно. Неля так и не позвонила. Настал вторник, и я насторожилась. Биология. Правда, я уже заранее решила, что не пойду. Как хорошо, что в расписании она стоит последним уроком! Увидев, что я засобиралась домой, Миша спросил: — Что, опять решила прогуливать? Бросив на него быстрый взгляд, я ничего не ответила и поспешила исчезнуть. Да, решила прогуливать. Да, совсем страх потеряла. Да, будет только хуже, и я получу от классной. Да, это мой выпускной класс… Это всё весьма прискорбно, но меня больше волновало молчание Нели — оно казалось мне предвестником чего-то не слишком хорошего… Среда в школе, вопреки ожиданиям, прошла тихо. Даже Миша не высказывался насчёт моего вчерашнего побега. Меня так и подмывало расспросить у него про поведение директора, но я сдержалась. Смысл? Даже если он и был недоволен, ученикам бы он этого не показал. В общем, можно было бы поздравить себя с ещё одним успешно пережитым днём, но вечером всё же позвонила Неля. Честно говоря, мне не хотелось брать трубку. Но я взяла. — Ты сидишь? — без лишних вступлений спросила она. — Да, — сглотнув, ответила я, мысленно отмечая, что данный факт мне никак не поможет. — А что такое? — В общем, — деловито начала она. — Всё оказалось так, как я и думала. Я сразу припомнила ту историю, которую мне мама рассказывала… — загадочно протянула Неля. — Это всё произошло в школе № 3, в том самом 1999 году — моя мама тогда училась там в выпускном классе. Ей этот год хорошо запомнился, ведь тогда произошел жуткий скандал: её одноклассница Нина, она… ну, в общем, повесилась. — Ээ, вот как, — как-то невпопад промямлила я, сама не знаю, зачем. — Нет, но самое-то главное, что твой директор тут замешан! — теперь я слушала внимательнее. — Мама говорила, что он тогда учился на последнем курсе своего института и проходил в их школе практику. Так вот, после смерти Нины ходили слухи, что у неё с ним что-то там было, и она из-за этого и вздёрнулась… — Какая-то жесть! Да что в нём такого, что все жить без него не могут? — не выдержала я. — Это надо у тебя спросить, — вздохнула Неля. — Нет, не надо у меня спрашивать — я всё равно не отвечу. И вообще, может, это стечение обстоятельств. — Да, а может он маньяк и убивает девушек, с которыми… — Прекрати! Что за бред ты городишь? — Это ты сейчас просто не хочешь верить в худшее или защищаешь его? — недоверчиво проговорила Неля. — Ни то, ни другое! — я положила трубку. Этот разговор зашел в тупик. Нужно обдумать это самой. На самом деле, я не была особенно удивлена. Что-то такое я и предполагала, когда узнала про сестру. Разве не нравятся мужчинам школьницы? Разве должность директора или учителя не лучшая для сближения с ними? Разве не могут глупые девчонки повестись на лживые речи и потерять бдительность? Всё предельно просто. Было бы, если бы не эти две (надеюсь, их не больше) смерти. Следовало начать разбираться с поиска в интернете тех слова с фотографии. Что-то мне подсказывало, что это цитата, а не оригинальное сочинительство. Неизвестно, при каких обстоятельствах моя сестра сделала эту надпись на обратной стороне своего изображения. Может, директор её заставил?.. Как там было? В моей дырявой башке отложились только последние слова из этого довольно длинного фрагмента текста: «пока смерть подвластна нам, мы никому не подвластны». Я запомнила их, потому что они перекликались с тем, что говорила мне сестра. «…лечит душу и дарит презрение к смерти». Слишком много разговоров о смерти, на мой вкус… Выяснилось, что слова с фотографии — цитаты из нравственных писем Сенеки к некоему Луцилию. И что мне это дало? Можно сказать, что ничего, но это не совсем так. Теперь я знаю, что надпись — точно дело рук моей сестры. Она нежно любила унаследованное от деда собрание сочинений античных философов. Ей нравилось вворачивать их неоднозначные высказывания во время разговора. Но всё-таки, что это значит? Сначала я думала, что сестру ранило его безразличие. Но он сказал: «Твоя сестра не была на такое способна.». Что он имел в виду? Что она его не любила? Тогда я вообще не вижу здесь логики: каков тогда повод для самоубийства? Неужели, она сама хотела расстаться с жизнью, а директор и впрямь не при чём?.. А Нина… Про неё я вообще ничего не знаю. Думаю, там всё было добровольно: всё-таки студент — не учитель, тем более, если судить по фото, он в молодости был очень даже ничего. Но, получается, её он тоже бросил, если в итоге, эта Нина не нашла иного выхода, как и моя сестра? Словом, всё это так запутанно… Но две вещи я уяснила совершенно точно. Во-первых, накладывать на себя руки по их примеру, я точно не собираюсь. Во-вторых, в любом случае, от этого человека действительно нужно держаться как можно дальше.