Дева и сердце

Конечно, я догадывалась, что дело могло не ограничиваться лишь мной, моей сестрой и Ниной. Вполне возможно, что были и другие. Вот только… Касалось ли это меня? Это личная жизнь директора, не моя. И пусть пристрастия его вполне определенны, пусть общество осудило бы их, но всё же… Едва ли его можно назвать маньяком. Он не убивает своих «жертв», даже ни к чему не принуждает. Ведь все шли на это добровольно. По крайней мере, в известные мне три раза. Тогда мне пришлось задуматься: в чём всё же состоит его привлекательность, которая абсолютно неоспорима? Если бы ему не удавалось правильно привлечь девушку, говорить сейчас было бы не о чем. Допустим, с Ниной дело решенное, ведь симпатичный студент, проявляющий к тебе внимание — это всегда романтично. Как насчёт моей сестры? Когда они были вместе, ему было около тридцати. По сути, он старше неё на одиннадцать лет, что не так критично. Но я… Так в чём же секрет успеха, каков беспроигрышный сценарий? Невольно я сравнивала директора с моим отцом. Это нелепо: они совсем разные, однако, разница в возрасте невелика. Моему отцу пятьдесят. Он неплохо выглядит для своих лет, как мне кажется: не располнел, не облысел, лицо приобрело благородную строгость и некую интеллигентность. И пусть он не является соискателем подобного рода развлечений, довольный длительным браком, не гонится за юными особами, всё равно: клюнули бы на него? И мой ответ вполне однозначен. Нет. И я молчу про нашу обшарпанную, видавшую виды Тойоту, на которой он ездит на работу. И про то, что вид его деятельности вовсе не располагает к общению с юными девицами. Нет, я о другом. Мой отец слишком… Прямолинейный и практичный, даже чопорный. Его манера разговаривать, сухая и однообразная, на кого угодно нагонит сон. Даже моя мама, чей характер мало чем отличается от его, порой называет отца ханжой. До меня доходили слухи, что с возрастом папа становится очень похож на дедушку, а тот был человеком непростым, если не сказать недружелюбным или даже неприятным. Всё это, мало походит на загадочные недомолвки и поддразнивания директора. Тем более своим джипом и евроремонтом он создает образ успешного и состоявшегося человека. Это всего лишь факты, которые нельзя отбрасывать, но они, если честно, будто бы не имеют ко мне никакого отношения. Дело в том, что я, назло прагматичным родителям, росла сущим идеалистом. Материальное благополучие, пресловутая успешность, весь этот эфемерный престиж всегда казались мне вещами весьма поверхностными, побочными, несущественными. В этом мы с сестрой схожи. Наверно. И уж в чём-чём, а в этом презрении к потребительскому идеалу я себе не изменила. Но тогда логика моего недавнего поведения вообще сводится к нулю. Что ж, не была логичной и последовательной — нечего и начинать. На следующий день, в четверг, я, конечно, снова прогуляла биологию. Это было непросто, поскольку в расписании она стояла третьим уроком. Но я смогла переждать эту бурю за дальним стеллажом в библиотеке. Пятница суббота произошли без эксцессов: даже Неля не звонила мне. Видимо, обиделась, что я тогда бросила трубку. Возможно, зря я отгораживаюсь от единственного человека, которому могу довериться, но её немыслимые умозаключения кого хочешь сведут с ума. Передохнув в воскресение от роли заправского партизана, даже немного отрешившись от проблемы, почти поверив в благополучное разрешение ситуации, в понедельник я отправилась в школу с новыми силами. Но со старыми планами. Уже наступил февраль, учиться оставалось совсем немного, а я так и продолжала рубить сук хороших оценок по биологии, на котором сидела. Да, во вторник я снова пропустила урок директора. Я была немного удивлена, когда в среду, не заговаривавший на эту неудобную тему Миша, тихо одобрявший мои прогулы, вдруг посчитал необходимым сообщить мне о прошедшей контрольной по биологии. — Мы писали срез по всем пройденным темам, — между делом начал он. — И директор сказал, что все, кого не было должны обязательно прийти и написать эту работу после уроков, в четверг. — И многих не было? — с опаской спросила я. — Только тебя, — вкрадчиво произнес Миша, красноречиво намекая всем своим видом на очевидный вывод. — Ты же понимаешь, что, если бы не ты одна отсутствовала, он бы так не сказал. — Боюсь, понимаю… — И что ты собираешься предпринять? — Ничего… — как-то слишком просто сдалась я. — Идти к нему одной нельзя. Значит, не пойду. — И продолжишь прогуливать? — уточнил Миша. — А что мне остается? — я пожала плечами. — Но ведь: «Выпускной класс — скоро ЕГЭ!» — передразнил он Галину Антоновну с её любимой фразой. — Родителей в школу не вызовут? — Нет, не думаю. И в самом деле: вызова родителей я боялась меньше всего. Это глупо. Он на это не пойдет. Он не захочет вовлекать в «наше дело» кого-либо постороннего — так будет только сложнее. После этой мысли меня буквально осенило: так вот, почему он выбрал именно меня! Конечно, это же очевидно, как я не догадалась раньше? Моё бросающееся в глаза одиночество, отчужденность от всех и вся. «А про вчерашнее ты уже рассказала?» — проносились у меня в голове его слова, сказанные, кажется, уже так давно. «Про это, значит, тоже не расскажешь» — смеясь, говорил он. Да, директор очень внимателен. С первого дня учебы он, наверняка, отметил про себя, что какая-то там Низовцева, отгороженная даже от своих родителей неизбывным молчанием, никому не расскажет о произошедшем с ней. Значит, можно быть фамильярным, и насмешливым, и грубым — всё сойдет с рук. Уже потом, как мне это видится, он сопоставил факты и понял, чья я сестра. Ну, а потом… Не знаю… Разглядел мою грудь второго с половиной размера или что? Словом, писать контрольную я не пошла. И биологию в четверг тоже не посетила. И даже со спокойной совестью прожила целую пятницу. А когда в субботу утром вышла из дома, чтобы добить последний учебный день на этой неделе, не чаяла ничего плохо. Однако во дворе меня ждал уже очень хорошо знакомый джип. Как бы описать то, что я испытала в ту минуту?.. Смесь страха, какой-то непонятной обиды на весь мир, безысходности и грусти. Да, стало вдруг так печально, что плакать захотелось. В общем-то, снаружи это выразилось в чрезвычайно бледности, мгновенном оледенении рук и онемении ног. Встав около подъезда, как вкопанная, я щурилась, пытаясь разглядеть хоть что-то за тонированными стёклами. Безуспешно. Итак, у меня было два выхода: вернуться домой или попытаться пройти мимо, как ни в чем не бывало. Но успела бы я добежать до выхода из этого кольца девятиэтажек до того, как он решит выйти из машины? Я нерешительно замялась на месте. Почему-то в этот момент в памяти всплыл фрагмент моей жизни пятилетней давности, который отчаянно хотелось забыть. Стояло лето. Нам с Нелей было по 12 лет, она только-только вернулась из лагеря, и мы отправились гулять. Забрели в какой-то район на окраине, зеленый и цветущий, бегали по аллее, дурачились, фотографировались. Когда мы остановились, чтобы перевести дух и рассмотреть получившиеся фотографии, отошли ближе к дороге, вдруг, будто бы случайно, бросили взгляд на припаркованную рядом машину, ранее не замеченную нами. И мимолетного взгляда хватило, чтобы понять, в чем дело. Окно было открыто, за рулем сидел мужчина и вдохновенно передёргивал, глядя на нас. В тот момент мы с Нелей даже не успели ничего сказать друг другу — просто кинулись прочь, и бежали без остановки, пока не выдохлись. А потом ещё долго в страхе и смущении озирались по сторонам, поспешно двигаясь к дому. Но в принципе, всё обошлось — он не погнался за нами и вообще мы больше никогда не встречались ни с чем подобным. Не знаю, почему этот грозный вид припаркованной на обочине машины вернул меня в тот день — директор же явно отличался от того несчастного и не занимался подобными глупостями, а сейчас просто поджидал, чтобы поговорить. Поговорить… О чём мне с ним теперь говорить? Держу пари, он будет спрашивать «в чём дело?», «что произошло?», а потом просить успокоиться и вести себя здраво. Хм. «Здраво» — неподходящее слово для описания его понятий о норме. Между тем, я продолжала стоять на месте, не в силах на что-либо решиться. Нет, по сути, кто во всём виноват? Из-за кого я теперь чувствую себя, как выброшенная на сушу рыба? Исключительно из-за себя. Это звучит одновременно банально и фатально: сама виновата. Разве тебя не учили, не садиться в машину к взрослым дяденькам, кто бы они ни были? Теперь расплачивайся, акселератка недоделанная. В итоге, не найдя иного выхода, я медленно двинулась прочь от подъезда. Боковым зрением я заметила, что машина также тихо тронулась с места. Когда, уже миновав коробку двора, я вышла в переулок, со мной поравнялся джип, стекло опустилось, и я услышала хорошо знакомый насмешливый голос: — Ещё долго собираешься от меня бегать? Не подобрав внятного ответа на вопрос, я решила промолчать. Да: молчать, продолжать идти, не поворачивать головы. До школы рукой подать, вряд ли он решится выйти из машины. — Ладно, — он шумно вздохнул. — Не понимаю, чего ты боишься и почему так себя ведешь, но нам действительно нужно поговорить, — серьёзно произнес он. — Просто поговорить, — он немного помолчал, ожидая ответа, но не получив его, продолжил: — В общем, до понедельника, будь добра, приди в себя и… Не успел он закончить фразу, как вдруг я увидела в отдалении Мишу, подходящего к школьной ограде. Наверное, никогда в жизни я не была так ему рада. Окликнув соседа по парте, я со всех ног побежала к нему, оставив позади джип с ещё открытым окном. Миша был удивлен моим воодушевлением, а я так и вцепилась в его руку, шепнув: «не оборачивайся». Только когда мы вошли в школу, он потребовал объяснений. — Он? — спросил Миша. — Да, — выдохнула я. Больше мы не заговаривали об этом. На всех уроках Миша сидел молча, понуро глядя в окно. Я смотрела на него с сожалением: почему идиотские поступки совершаю я, а расстраивается он? Вспомнились те времена, когда мы встречались после школы, делили радость и печаль в наших объятиях. И он был в меня влюблён, а я об этом не подозревала… Узнай я тогда о его чувствах, как бы повернулась наша жизнь? Мы бы начали встречаться по-настоящему, у меня была бы поддержка и опора, благодаря которой удалось бы пережить и размолвку с родителями, и смерть сестры, а история с директором так бы и не началась… Иногда больно думать о том, как могла бы сложиться твоя жизнь «если». Все события, рисуемые воображением, никогда не происходившие, неисполнимые, неизменно предстают огромной и невосполнимой утратой. Так глупо. Забавно, но мне и в голову не приходило, что я могу ему нравиться. Мне всегда казалось, что Миша терпит меня в своём доме постольку, поскольку мать заставляет. Однажды он даже во всеуслышание довольно грубо пошутил на мой счёт. Мы тогда учились в девятом классе, готовили выступление к концерту на 8 марта: решили исполнить какой-то танец. Я не чуралась общественных мероприятий, даже с удовольствием участвовала в них. И всегда была среди танцевавших девочек, потому что на их фоне выглядела почти профессионалом. В тот раз мы все были наряжены в одинаковые платья с довольно короткими, развевающимися юбками. Как водится, школьная администрация занимала первый ряд. В числе прочих, конечно, сидел директор. Так вот, стоявшим за кулисами мальчикам, в числе которых был Миша, показалось, что во время нашего выступления он чрезвычайно внимательно наблюдал за танцующими, а затем долго одобрительно аплодировал, расплываясь в довольной улыбке. Мальчиков, видимо, данный факт очень раззадорил, и они ещё долго отпускали шуточки по этому поводу. Но Миша превзошел всех, решив конкретизировать их умозаключения. «Директор точно успел рассмотреть всё, что внизу у Низовцевой. Теперь у него только на её ляжки вставать и будет!» — выговаривал этот каламбур он с мрачным удовлетворением. Цитата, как говорится, пошла в народ, а я не знала, как к ней относиться. Я немного обиделась, но вскоре забыла. Смешно и горько вспоминать это теперь. Уж точно Миша тогда не думал, о том, что может случиться. Интересно, помнит ли сам директор то выступление? Не приукрасили ли наши мальчики увиденное? Хотя теперь бы я поверила и им, и даже Мише, без сомнений. Получается, он практически пророческую правду тогда сказал… Вообще, когда я размышляю о сущности чувств директора. Что это? Как мне кажется, любовь — это некоторая константа, вещь непреходящая, не имеющая отношения к физическому влечению, пресловутой страстности. Нечто божественное. Так что, как по мне, все эти идиомы, вроде «первой любви», «последней любви», «настоящей любви» и прочих — просто выдумки романистов. Есть же иные ёмкие слова: симпатия, влечение, влюбленность, в конце концов… Зачем любовь-то мусолить каждый раз? Эх, мне на химии о чём бы ни размышлять — лишь бы не о формулах. Однако нельзя сказать, что мои рассуждения остались бесплодными. Напротив, я отметила про себя, что никогда не считала мои отношения с директором симпатией, влюбленностью и уж тем более — любовью. Тогда чем же? Да разве только сумасшествием… В общем, мне просто неимоверно захотелось поставить точку в этой истории болезни, поэтому я решила в понедельник всё же поговорить с ним и выяснить всё раз и навсегда. Как жаль, правда, что этого нельзя сделать при свидетелях. Пребывание с ним наедине, с недавних пор, стало просто моей фобией. Вернувшись домой, я решилась позвонить Неле. Сколько нос не вороти, а всё-таки, кроме неё у меня нет конфидентов. Миша, конечно, в курсе происходящего, но он парень — ему всего не расскажешь. Неля же выслушала все мои новости с почти профессиональным хладнокровием и, наконец, изрекла: — Не нужно тебе видеться с ним. — Мне и самой не хочется, но нужно же прийти к какому-нибудь консенсусу, — размышляла я. — Бегать от него оставшиеся четыре месяца, всё равно не выйдет. — Знаешь, чем больше я обо всё этом думаю, тем мне страшнее. Не хочется мне оставлять тебя наедине с этим… педофилом, — настаивала Неля. — Нет, ну зачем так говорить? Педофилия — это совсем другое. Это, когда дети ещё маленькие и вообще… — Ты серьёзно? — воскликнула подруга. — Мне кажется, или ты уже во второй раз его, вроде как, защищаешь? — она просто негодовала. — Да не защищаю я — просто проясняю… — было похоже на оправдание. — Так или иначе, мы уже почти совершеннолетние, не забывай об этом. Нужно решать проблемы как-то по-взрослому. — Да уж, до этого момента ты действовала очень по-взрослому! — не унималась Неля. — Слушай, с тобой последнее время просто невозможно разговаривать! Ты постоянно противоречишь, будто норовишь разругаться… — Дурочка, просто я волнуюсь за тебя, — произнесла она так заботливо, что мне даже стало немного стыдно. В понедельник, на большой перемене, собравшись с силами, пусть с холодеющими руками, дрожащими коленками и без заготовленной речи, но всё же я самолично пришла к кабинету директора. Я вежливо постучала перед тем, как открыть дверь. Однако едва успев заглянуть внутрь, обнаружила, что директор уже принимал кого-то. Не скажу точно, кто это был, но вроде бы, так всегда выглядел наш завхоз… Я мгновенно закрыла дверь и отошла от неё. Гора с плеч — я не вовремя! Уже размечтавшись оттянуть этот роковой момент, я зашагала прочь, как вдруг услышала, что дверь позади меня открывается, а директор своим дежурным тоном обращается к завхозу, выпроваживая его: — Виктор Сергеевич, конечно, мы обсудим это, только позже. Поймите меня: работа с проблемными учениками — моя главная задача, в первую очередь, как педагога! Застыв на месте, я медленно обернулась. Завхоз был явно недоволен таким поворотом событий — он неприязненно глядел на меня из-под кустистых бровей. Директор же обратился ко мне вполне будничным тоном: — Низовцева, заходи. Выругавшись про себя, я зашла в кабинет. Когда дверь за мной захлопнулась, вся моя и без того хрупкая бравада куда-то подевалась. Не успел директор ещё произнести и слова, как я отскочила в другой конец кабинета. Он усмехнулся. А я ни с того, ни с сего затараторила: — Вы случайно не помните, как пару лет назад, мой класс выступал на концерте, посвященном Женскому дню? — я совсем не собиралась об этом спрашивать. Не знаю, почему это вдруг пришло мне на ум. Он недоуменно воззрился на меня, то ли не поняв вопроса, то ли посчитав, что я уже совсем чокнулась. Думаю, все эти концерты за долгие годы его работы давно слились в один бесконечный парад бесталанных уродов, поэтому зря я спросила. — А, это когда ты танцевала? — неожиданно спросил он. — На тебе ещё была такая фиолетовая юбка, которая развевалась, когда ты кружилась. Помню. А что? — Ничего, — я как-то обиженно уставилась в пол, залившись краской. И почему только ему запомнилась такая чепуха? — Ладно, давай к делу, — он медленно прошествовал к окну и жестом пригласил меня сесть. Неуверенно помявшись, я села. — Ты огорчаешь меня в последнее время, Полина, — он пристально посмотрел на меня. — Уроки не посещаешь, на звонки не отвечаешь, в гости не заходишь… — насмешливо зачитывал он этот абсурдный список. — Что делать будем? — Ничего, — снова повторила я, будто не знала других слов. — На уроки, конечно, я ходить буду, но всё остальное… Нет, — я выговорила это всё на одном дыхании, не успев даже разобрать своих собственных слов. — Нет? — лицо его выражало непонимание, граничащее с разочарованием. — Это очень печалит меня, Полина, — вкрадчиво произнес он. — Если дело в твоей сестре — оставь это. Ты — совсем другое дело. Он смотрел на меня в упор. Я боялась поднять глаза и не до конца осознавала смысл его слов. Продолжив молчать, я приготовилась слушать дальше. — Послушай, — продолжал он. — Не хочу вдаваться в какие-либо подробности, но мне бы очень хотелось видеть тебя чаще. Во внеурочное время, конечно. Это… Так сказать… Доставило бы мне удовольствие. Как ты смотришь на то, чтобы забыть прошлое и притвориться, что сегодня такой же день, как тот, когда ты сама пришла ко мне, — он сделал ударение на слове «сама». — Нет, — односложно ответила я, не поднимая глаз. — Почему? — Не хочу. — Может, тебе стоит получше подумать, Полина? — голос его сделался мягким, снисходительным, уговаривающим. — Я бы мог сделать для всё, чего бы ты только захотела, — как бы невзначай говорил он, подходя ближе ко мне. — Ты бы разве не хотела хороший аттестат? Или, скажем, учиться в престижном вузе? Мне было бы несложно оплатить твоё обучение. А, может, ты хочешь сдать на права? Ездить на новенькой машине? Какая марка тебе нравится? Ну же, не молчи! — он подошел совсем близко ко мне и дотронулся до моих волос. Я вздрогнула и резко отстранилась. — Нет, мне ничего не нужно, — сглотнув, произнесла я. — А ты очень жестока, Полина… — со вздохом произнес он. — Ты ставишь меня в тупик, понимаешь? — Нет. Не понимаю, — я решила прикинуться дубом. — Ты, как бы это сказать, стала важна мне, — он вновь наклонился ко мне и произнес это почти шепотом. — И мне не хотелось бы терять тебя. Я вжалась в стул. Он нависал надо мной, я чувствовала его дыхание на своей щеке. Мне стало ужасно жарко, захотелось глубоко вздохнуть и откашляться. Не успела я ещё переварить сказанное им, как вдруг он схватил меня за подбородок, развернул к себе так, что мы оказались лицом к лицу. Я невольно зажмурилась. — Какая ты всё-таки странная, Полина! — с придыханием шептал он. — Почему ты никогда не смотришь мне в глаза? Почему постоянно куда-то ускользаешь? Почему не можешь примириться с неизбежным? Неизбежным? Он только что сказал именно это слово, мне не послышалась? — Просто уясни, если ты ещё не догадалась, что я всегда получаю желаемое, — он резко притянул меня к себе и впился в мои губы настойчивым, грубым поцелуем. Как это было не похоже на тёплые и мягкие губы Миши! Я начала брыкаться, тщетно пытаясь вырваться, но он отпустил лишь тогда, когда сам захотел. Я пулей вылетела из кабинета. Не оглядываясь, добежала до раздевалки, схватила вещи, наспех накинула пальто, благо ещё, что зимой мы не переобуваемся, и выбежала наружу. По раскрасневшимся щекам безостановочно текли слёзы, застилая глаза, распухшие губы горели. Я бежала домой по свежевыпавшему снегу, он звонко хрустел под ногами, но в ушах стучала кровь, и я ничего слышала. День был такой морозный, ясный, но я не видела ничего вокруг себя: всё пронеслось в стремительном круговороте. Только ввалившись в квартиру, я, наконец, перевела дыхание. Бросив вещи, я буквально упала на диван и проплакала ещё часа два, пока слёзы не закончились. Почему я плакала? Потому что ощущала себя в клетке, которую сама же и захлопнула. Вечером, вернувшись с работы, мама обнаружила этот бардак в прихожей и меня, валявшуюся в полусне на диване. — Господи, Полина! Что с тобой? Что случилось? — она не на шутку испугалась. Услышав её голос, я вскочила, сон, как рукой сняло. Она с ужасом воззрилась на меня, ведь вид был ещё тот: волосы на голове спутались, прилипли к ещё мокрым щекам, на бледном лице жуткой краснотой выделялись заплаканные глаза. В изнеможении сил я смотрела на неё, и меня хватило лишь на одну фразу: — Я больше не пойду в школу.