Дева и сердце

Так что это всё-таки было? За ночь, проведённую без сна, ответа на этот вопрос я так и не отыскала. Но случай этот был явно выходящий за рамки и до ужаса неправдоподобный. К утру я уже начала сомневаться в реальности произошедшего. Но биология — первый урок… Всё должно разрешиться? Или ещё больше запутаться. Перед тем, как зайти в класс, я предусмотрительно осведомилась у одноклассников, не здесь ли директор. Нет. И то хорошо. Честно сказать, я не представляла, как буду смотреть на него сегодня, а он на меня. На его месте я бы залилась краской и выбежала бы к чертям из школы. Хотя, о чём это я? На такие действия я была готова и на своём собственном месте. Ведь мне было до ужаса стыдно. Почему? Никаких предосудительных поступков я, кажется, не совершала, но чувство какого-то неимоверного стыда меня всё равно не покидало. — Ты чего? — глухо спросил Миша, мрачно уставившись на меня, когда я опустилась на стул рядом с ним. — Что? — как-то неожиданно нервно воскликнула я. — Сижу здесь, если ты не забыл, — ответила я, взяв себя в руки и пытаясь не вызывать подозрений. Плоховато получалось. Со стороны я, должно быть, походила на незадачливого убийцу-новичка, пытающегося разрядить обстановку, заслоняя собой шкаф со свежим трупом. Миша посмотрел на меня всего секунду и, пожав плечами, напустил свой обычный безразличный вид. Кого-то такое поведение парней бесит, но мне оно даже нравилось. В этом было определённое удобство, как по мне. После поцелуев в его постели он смотрел точно так же. Или, вернее сказать, вообще почти не смотрел на меня. Как и я на него. В конце концов, кем мы были друг для друга, если не грелками? А грелки ничего от тебя не требуют после того, как подарили своё тепло. Я разложила вещи на парте и села, тупо уставившись в одну точку. Это единственный возможный приём, чтобы выжить в школе, когда не хочешь, чтобы окружение тебя доставало. Зашорься и не обращай внимания на происходящее вокруг — здоровей будешь. Моя «бесконечность до» пролетела слишком быстро. Прозвенел звонок. Через пару минут, как всегда с опозданием, в класс вошел он. Все встали. Я не могла поднять глаз и взглянуть на него. Однако он вёл урок, как и в любой другой день. Спокойно и размеренно объяснял новую тему, чётко диктовал термины, даже шутил, сравнивая учеников с амёбами. Такое его поведение заставило меня расслабиться. Мне казалось, что вчерашний вечер — бред, мною же выдуманный, так уж непринужденно и повседневно он себя вёл. Я даже отважилась взглянуть на него — такой же, как обычно. На меня даже и не смотрит. К концу урока я совершенно успокоилась и уже смеялась над собой. Подумать только, какая я глупая, раз так нервничала. Но праздновать победу над страхами было рановато. После звонка я как бы невзначай взглянула на него, чтобы в последний раз удостовериться в своей ошибке. И как раз в этот момент он пристально посмотрел на меня и, поймав мой взгляд, жестом подозвал к себе. У меня руки похолодели. Я подошла к его столу и стала ожидать развязки. Он не начал говорить, пока все до единого не покинули класс. Буквально за несколько мгновений в голове пронеслась куча мыслей, и, когда он повернулся ко мне, я почему-то была абсолютно уверена, что сейчас услышу извинения. Он будет оправдывать своё вчерашнее поведение, неподобающее директору школы. Будет просить всё забыть и не держать на него зла. Может, даже пятёрку в полугодии предложит. Я была расположена услышать именно эти слова, готова была с языка их снять, но он молчал. Это меня и удивило. Прежде я смотрела в пол, теперь же уставилась на него. Он смотрел на меня. Нет, разглядывал. Мы снова встретились взглядами. Мне эта неопределённость порядком надоела, и я не отвела глаз. Вопросительно глядя на него, я чуть ли не скрестила руки на груди. Но он, наконец, заговорил. — Вы не очень-то похожи, — как бы с досадой протянул он. — И по характеру совсем разные. — О ком это Вы? — я вдруг опешила. Умеет же он удивлять. — О твоей сестре. Вы не особо ладили, да? — продолжал он, как ни в чём не бывало. — Вы знали мою сестру? — мои глаза, против моей воли, округлились. — Знавал, знавал. И довольно близко… — он как-то уж слишком сально улыбнулся. — Ну, а я-то тут причём?! — не выдержала я. Он задумался. Некоторое время он снова молча разглядывал меня, прищурившись и улыбаясь своим мыслям. А затем изрёк нечто совсем уж выбившее меня из колеи: — И грудь у тебя больше. Какой размер? Два? Или два с половиной? — Да что Вы себе позволяете? — как-то слишком вяло выговорила я. — Я ведь расскажу родителям, Вас засудят и… — Расскажешь? А про вчерашнее ты уже рассказала? — насмешливо спросил он, заранее зная ответ. — Нет… — только и смогла промямлить я. — Про это, значит, тоже не расскажешь, — сказал он и ощерился во все свои белые тридцать два зуба. Чёрт, самое обидное то, что он был прав! Ни за что бы я не стала рассказывать родителям такие вещи. А зачем? Мама бы ответила мне, что я просто долбанулась и всё выдумываю, а в довершение от души бы треснула мне по затылку за такие «выдумки». А отец… Он вообще не слушает, что я ему говорю. Пропустил бы и это мимо ушей, как всегда. Не зная, что ответить, я стояла, опустив голову. Почему я сразу не развернулась и не ушла? Для чего продолжала стоять. Однако же, директор посерьёзнел и, кашлянув, более дружелюбным тоном произнёс: — На самом деле, я хотел тебя попросить кое о чём. Ты не покажешь мне, где её могила? Я подняла на него глаза. Он смотрел прямо и серьёзно, ожидая ответа и надеясь на моё согласие. Но я молчала. Тогда он продолжил так, будто я уже согласилась: — Скажем, завтра? После школы. Кладбище же на окраине города, да? Поедем на моей машине. — Думаете, что после этого всего я сяду с Вами в одну машину? — как-то уж совсем неожиданно для себя выговорила я. — А что? — бесцеремонно поинтересовался он, снова глумливо скалясь. — Зимой на кладбище не ходят… — ляпнула я, утратив иные аргументы. — Ничего. Мы же никому не скажем, — он лукаво подмигнул мне. В этот момент прозвенел звонок на урок. Он вновь принял серьёзный вид и дежурным тоном скомандовал: — Отправляйся на урок, Низовцева. Как на автомате, я развернулась на 180 градусов и пошла вон из класса. Не говоря ни слова, даже не думая оборачиваться. Уже у двери я услышала за спиной его насмешливый полушепот: — До завтра. К началу второго урока я опоздала, однако же, мне всё равно удалось проскочить в класс до прихода учителя. Я старалась ничем не выдавать своего беспокойства, но всё же была настолько поглощена многочисленными мыслями, роившимися в голове, что мой внимательный сосед это заметил. — Тебя опять директор задержал? — спросил он, стараясь выглядеть равнодушным, но в его голосе, как и во всем виде, сквозило недовольство. — Ну да, — просто ответила я, стараясь не концентрировать на этом внимания. — Уже второй раз, — подметил он с мрачной усмешкой. — И чего он хотел? — Да так… — из головы резко вылетели все варианты лжи на этот случай. Но тут я немного пришла в себя и, вспомнив с кем разговариваю, надменно бросила: — А тебе какое дело? — Никакого, — буркнул он и отвернулся к окну. Больше в этот день он не произнес ни слова. Весь день прошел, как в тумане. Моё душевное равновесие (какие громкие слова) было разрушено. Я не могла вести себя как ни в чем не бывало, слишком много мыслей было в моей голове, слишком часто я самозабвенно задумывалась. Даже схватила двойку по геометрии за невнимательность. Но это меня мало волновало. Директора в этот день я больше не видела. Не сказала бы, что я по натуре своей замкнутый человек. Отнюдь нет. Я вполне коммуникабельна и способна к общению. К отчужденности и одиночеству меня привели известные обстоятельства и только в последний год. Наверное, из-за отголосков той здоровой общительности, которой я обладала, мне и захотелось с кем-нибудь поделиться произошедшим. Но вот беда — абсолютно не с кем. Я чётко уяснила, что родителями рассказывать нельзя — это вызовет лишь смех, а может даже ругань. Но желание сбросить с себя хоть часть этого груза было столь велико, что оно привело меня к маме, толкнуло к странному и неловкому разговору. Мама мыла посуду после ужина, я приплелась на кухню и, поместившись на стуле рядом с ней, неуверенно заговорила: — Мама, как ты думаешь, что привлекает уже взрослых мужчин в молоденьких девушках? Она покосилась на меня, как на слабоумную и сквозь зубы процедила: — Что за вопрос? — О, да мы просто по литературе проходим произведение на эту тему и нам задали его анализ, — нелепо соврала я. — Ну так что? — Мясо молодое, вот что, — мама не стеснялась в выражениях. В конце концов она тоже хорошо была знакома с физиологией — всю жизнь проработала фармацевтом. — А ещё? — не унималась я, теребя руки. — Доверчивость, легкомыслие там, я не знаю. Юную девушку легче облапошить, — уверенно проговорила мама, не глядя на меня. — Ну или там, она может о его собственной молодости напоминать. — Хорошо. А как думаешь, может ли он иметь вовсе не те виды на девушку, что она себе вообразила? Например, просто искать её помощи или дружбы, но не любви и всего такого? — Вряд ли, — она убрала выбившуюся прядку и вытерла руки. — Все мужики — похотливые кобели. Стоит им только увидеть молоденькую девушку, как они на всё готовы, чтобы уложить её в постель. А больше им и ничего не надо. — Ясно… — протянула я, неудовлетворенная ответом. — Спасибо, пойду писать сочинение. Зайдя в свою комнату, я тряхнула головой. Ерунда. Мама мыслит цинично и шаблонно, никакой широты взглядов. Но и я, видно, не слишком от неё отличаюсь, раз такой околесицы надумала. Подумать только — я ему нравлюсь! Да это бред чистой воды. На что я ему сдалась такая? Вечно в стороне и с выражением вселенской скорби на лице. Насчёт молодости и свежести тоже надвое сказано: у нас полшколы юных девушек — бери, не хочу. Я уж точно не самая симпатичная и сговорчивая из них. Так что мои постыдные мысли о его симпатии — бред. А поэтому — мне нечего бояться. Ему нужна не я, а моя сестра. Вернее, её могила… Её он знал, она ему нравилась. Только поэтому он и заговорил со мной о чем-то, кроме учебы. И я должна просто помочь ему. Просто показать интересующее его место. В этом нет ничего странного и опасного, ведь так? Наверно, я слишком мнительна. Сущая истеричка, честное слово. Черт, но почему тогда он спрашивал о моем размере груди?.. Словом, на следующий день я кое-как, но успокоилась. В школе ни разу его не встретила. Даже удалось исправить оценку по геометрии. И Миша уже так странно на меня не косился. Однако, когда прозвенел звонок, возвещавший об окончании последнего урока, мне стало немного не по себе. Но выйдя из раздевалки и надвинув капюшон, я всё же отправилась за школу. Туда, где обычно он парковал свою машину. Он курил, чуть облокотившись на капот. Завидев меня, он победно улыбнулся и отрыл мне дверь. Перед тем как сесть, я несколько раз оглянулась по сторонам: увидит кто, пойдут ненужные слухи. Но, вроде, никого поблизости не наблюдалось. Ехали в молчании. Я не знала, что сказать, да и он не заговаривал. По правде сказать, мне всё же было страшновато, но я держалась молодцом, а на полпути и совсем осмелела. — Откуда Вы знали мою сестру? — тихо спросила я. — Познакомились как-то в прошлом году, — ответил он, чему-то улыбаясь. — И что же, Вы её любили? — как-то вдруг выпалила я. — Скажем так, она мне кое-кого напоминала. «Все ему о ком-то напоминают» — в негодовании подумала я, но вслух сказала следующее: — Разве у Вас нет жены? — Нет… — как-то рассеяно ответил он, блуждая глазами по пустынно дороге. Больше мы не говорили. Наконец, добрались до пункта назначения. На кладбище, как я и предполагала, никого кроме нас не оказалось. Никого живого, кхм. Беспрерывно сыпавший вот уже три дня снег, плотным ковром покрывал ограды и надгробные камни. Ни одного следа, кроме тех, что остались за нами, все тропинки замело. Я наудачу пошла к восточной части, надеясь отыскать ту сосну, которая послужила бы опознавательным знаком. Кривой, залепленный снегом ствол, отыскался. А от неё и до могилы рукой подать. Небольшая новенькая оградка, еле выглядывала из-под снега, надпись на надгробии была заметена. Я смахнула снег перчаткой, предоставляя имя и годы жизни в доказательство, что могила именно та. Директор криво улыбнулся. Я не посещала могилу сестры со дня похорон. И, как было видно, никто не посещал. — Она не была плохим человеком, — как-то не к месту вдруг произнесла я. И тут же добавила: — Наверно. Директор ничего не ответил, только вопросительно посмотрел на меня и, через несколько секунд, отвёл взгляд. На самом деле, я без понятия, каким человеком она была. По словам родителей — ужасным, просто худшим на свете. А дедушка, например, души в ней не чаял: качал на коленочках, называл не иначе как «Лизонька». Лично мне она тоже не сделала ничего плохого. Больше я не знала никого, кто бы был с ней знаком. Кроме директора. Но он оставался безмолвен. Мы постояли ещё минуты три, вслушиваясь в завывание ветра в ближнем поле. Тут он произнес: — Пойдем, я тоже тебе кое-что покажу. Мы отправились в дальнюю часть кладбища, где уже не было места для новых захоронений. Теперь он шел впереди. Его высокая темная фигура уверенно двигалась вперед, оставляя следы в два моих. Наконец мы подошли к старой, однако, не потерявшей ухоженного вида, но тоже начисто заметенной могиле. Он счистил снег с надгробия. Первое, что я увидела, был портрет. Женщине на нем было лет не больше, чем моей сестре. И она чем-то на неё походила. На этой фотографии она улыбалась широкой и заразительной улыбкой, а высокий лоб обрамляли золотистые волосы. Только глаза… По форме они также походили на сестрины, но что-то во взгляде разительно отличалось. В нём была твердость, уверенность и тихая, добрая забота о всех и каждом. Казалось, если бы эта женщина сейчас стояла здесь, я смогла бы доверить ей любую проблему, и она бы поддержала и помогла найти выход. — Да, это Нина. — Ваша жена? — О, нет… — с досадой проговорил директор. Тяжело вздохнув, он заговорил снова: — Я был влюблен в неё в молодости. Она училась в том же институте, что и я, но на другом факультете. Смутное время было — конец 90-х. Оно ли тому виной, сам ли я, не знаю. Но тогда я был чёртовым раздолбаем, не желавшим ничего делать. Меня чуть было не вытурили из института в первый же месяц учебы из-за прогулов и дебошей, но она за меня вступилась. Я даже не знал её, а она помогла, взяла меня, как говорится, на попечение. И такие аргументы мне ввернула, что я и позабыл бездельничать. Она была очень умная. И добрая. Она всем старалась помочь. Во всём была активисткой, волонтером, главой. Лучше всех училась. И красавица… Ну, ты и сама видишь. За ней все парни вечно увивались. И я ходил, как заколдованный, как пришибленный. Не мог от неё отойти. Меня никто не интересовал, кроме неё. Во всем старался ей угодить, развеселить… — он уставился в землю. — А она была сущий ангел. Ко всем добра, приветлива, всегда готова помочь. Всех вечно жалела и никогда не осуждала. Грубого слова от неё не услышишь. Видимо, наш бренный мир был не для неё. Нечего людям, что изнутри светятся, жить среди лжецов и нахалов, — он невесело усмехнулся. — Я всегда знал, что мне не быть с ней. Как и остальным. Никто не был достоин её, хоть все и обожали до потери сознания. Она была ангел во плоти. Это её и сгубило. После института она стала врачом. Кто в этом виноват, не знаю, она заразилась… Туберкулёз… И ангел отправился обратно на небеса … — он с грустью посмотрел вдаль. — Моя сестра была похожа на неё, — как бы подытожила я. А сама подумала: «Вовремя я решила свернуть с кривой и опасной медицинской дорожки. Себе дороже». — Нда, немного. Видимо, я искал хоть каплю схожести. — Почему же Вы отпустили её? — Отпустил?.. — переспросил он. — Разве её могло что-то удержать?.. — он помолчал, будто раздумывая. — Пойдём. Мы задержались. Он снова принял свой обычный надменный и насмешливый вид и побрел прочь. Я последовала за ним. Однако, вскоре он от меня отстал, и неторопливо шагая сзади, напевал себе под нос, еле слышно, ту старую песенку: «Твои следы, в сугробах у реки, они тонки, как из слюды…». Я незаметно улыбнулась. Кто бы мог подумать. Такая внутренняя драма, а он её так хорошо скрывает! Под напускным безразличием и холодностью. Оказывается, он всю жизнь любил лишь одну женщину, всем сердцем, а её уже так давно нет… Смешно сказать, мой директор на минуту, показался мне, чуть ли не героем готического романа, так лирична была эта ситуация. Ни дать, ни взять – Хитклифф из моего любимого «Грозового перевала». А я ещё не хотела ехать, потому что боялась, что дело во мне. Да кому я нужна? Разве возможно вообще посмотреть на меня, после неё?.. В молчании мы добрели до машины. На этот раз я садилась в салон без опаски. Почти. Нет, в самом деле, как я могла подумать, что могу заинтересовать сорокалетнего мужчину? Моя сестра — другое дело. Она жутко обаятельная. Она старше, в конце концов. Была… Директор завел мотор и машина тихонько тронулась. Я поглядывала на него краем глаза. Симпатичный ли он? Для мужчины — вполне. Тёмные волосы, на которых кое-где уже еле заметно начинает проступать седина. Серо-голубые глаза, «орлиный» нос. Ах, да. Ещё хитрый прищур поверх очков и не сходящая с губ глумливая улыбка — без этого никак невозможно себе его представить. Кажется, у могилы той женщины его лицо приобрело вид довольно печальный, без тени насмешки. Как на него это не похоже! Уж не показалось ли мне? «Моя сестра действительно его любила?» — я чуть ли не вслух произнесла эти слова, но вовремя опомнилась. «Любила» — какое громкое слово. Нравился ли он ей? Или ей нравился его джип и те деньги, что он ей, наверняка, давал… Да, как бы мне ни хотелось оправдать сестру и помнить в ней только лучшее, от правды всё равно не уйдешь. Однако к насущному. Нельзя же ехать всю дорогу молча — до моего дома достаточно далеко. Тем более после такого откровенного его рассказа. Он мог бы и не делиться со мной этой личной историей, с одной стороны. Но с другой — я её сестра. Но, опять же, с третьей стороны, моя сестра — всего лишь замена той, которую он действительно любил. Как-то это всё слишком сложно! Мне нужно меньше думать, а то так и с ума сойти не долго. — О чем ты так сосредоточенно думаешь? — насмешливо осведомился он, не отрывая взгляда от дороги. — Надеюсь, о завтрашнем уроке биологии. Да уж, судя по всему, лицо мое во время праздных размышлений о его намерениях и впрямь выражало нечто, напоминающее о естественном отборе и формировании основы сознания у человекоподобных обезьян. Отлично. Отговорюсь без изысков. — Вы весьма проницательны, — наконец, изрекаю я. — Ты точно не хочешь ни о чем спросить? — почти серьёзно интересуется он. Я мотаю головой. А что остается? Все приходящие в голову вопросы слишком неуместны. — В самом деле? — делано удивляется он. — Не хочешь даже узнать, куда я тебя везу? — Домой, — бурчу я, насупившись, как старуха. Надоел со своими шутками. — К тебе или ко мне? — произносит он приевшуюся фразу из комедий разряда «ниже пояса». Даже отвечать не буду. — Нет, не всё так просто. Есть места поинтересней, — он сально улыбается, поддавая газу. — Например? — почти раздраженно спрашиваю я, понимая, куда он клонит. Мне не слишком нравится, когда со мной скользко шутят. Особенно, когда это делает мой директор. Особенно, когда он везет меня куда-то в своей машине, а за окном — лес. — Заброшенные дома, гостиницы… Вот этот лес… — он указывает свободной рукой на заснеженный лесной массив, тянущийся за окном. — Как Вы ещё в школе работаете со своими садистскими наклонностями, я не понимаю… — обреченно протягиваю я, непростительно пренебрегая правилами субординации. И безопасности. Всё-таки он наводит на меня если не ужас, то неясный трепет уж точно. — Нет, ну причем же здесь садизм? — снова скалится он. — Сколько тебе лет? 18? 17? Короче, ты уже взрослая, а у взрослых, знаешь, всё происходит по обоюдному согласию. Ведь так? Мне становится не по себе. Настолько не по себе, что я готова разбить окно и кинуться из него прямо на проезжую часть, лишь бы не находиться с ним в одной машине. Не знаю даже, что смущает меня больше: то, что это говорит мне ровесник моего отца или то, что это мой директор. В любом случае, мне это жутко не нравится. Машина, тем временем, окончательно въехала в черту города, вокруг лишь жилые кварталы. Теперь, если что, можно и кричать. — Эй, ну чего ты молчишь? — чуть ли не обижено произносит он, таким тоном, будто мы закадычные друзья. — Ты же знаешь, как это происходит, правда? Молодежь нынче такая образованная! — Не понимаю о чем Вы, — сквозь зубы выдавливаю я, отворачиваясь к окну. — Да брось! Не думаю, что ты соображаешь хуже, чем твоя сестра, — бросил он, недобро улыбнувшись. — Ты ведь не девственница? Лицо залила краска. Дыхание перехватило. Вот теперь, когда он говорит прямо, а не пространно, я, кажется, испугалась по-настоящему. Что бы мы с Мишей ни делали — мы никогда не вели подобные разговоры. Они какие-то… мерзкие. — Остановите машину, — говорю я твердо, но получается совсем тихо. Какой-то беспомощный шепот. — Ладно, — он пожимает плечами и неожиданно быстро сворачивает на обочину. — Я же не насильник какой-нибудь, — заключает он. Едва машина остановилась, я буквально выпрыгнула из неё и побежала наудачу сквозь начавшийся снегопад подальше отсюда. Успокоиться мне удалось лишь тогда, когда я достигла дома и заперла дверь в квартиру. Я перевела дух и сползла на пол. Родители были на работе, но это даже к лучшему. Смогла бы я сейчас адекватно объяснить, почему меня трясет? Это всё похоже на абсурдный сон. Это неправдоподобно, неправильно. Привыкнув жить в скорлупе, отгородившись ото всего вокруг, я была очень задета этим происшествием. Или лучше сказать — чередой происшествий? Раньше, что бы ни происходило вокруг, это проходило как-то мимо меня. Я убеждала, что меня это не касается и жила дальше спокойно. Но теперь-то это уж точно касается лично меня и никого другого! И что делать? Я уже и забыла, как разбираться с проблемами. Да и в конце концов — что я могу? Конечно, на ум сразу пришло, что необходимо рассказать родителям, администрации школы, Районо… Поднять на уши общественность, чтобы его сняли с должности, чтобы и другие были в безопасности… Чтобы… Нет, ну это просто в голове не укладывается. Я привыкла с первого класса, что у нас самая обычная школа и иначе быть не может. А это ведь ни в какие рамки… Какой скандал поднимется — страшно представить! Но, если подумать, поверят ли мне? В самом деле: раньше директор ни в чем подобном замечен не был (судя по тому, что скандалов в школе не было), он у всех на хорошем счету… Не посмотрят ли на меня, как на сумасшедшую? Ведь и доказательств у меня нет… Дотрагивался ли он до меня? Нет. Принуждал к чему-то? Нет. Угрожал? Нет! Только подвозил на своей машине и говорил какие-то отвратительные вещи… Это не основание для обвинения, но… Но как мне завтра появиться на уроке биологии?! Словом, мне в голову не пришло иного решения, кроме как молчать в тряпочку. Я ведь почти всегда в своей жизни так и поступала. Родителям я ничего не сказала, а они не обратили на меня никакого внимания: я же просто как всегда молчалива и сумрачна — нет причин для беспокойства, другое дело, если бы я вдруг улыбалась… Вот это было бы действительно странно. Однако в школу я пришла как на поле боя. Весь учебный день жалась по углам, лишь бы не попасться на глаза директору. И я его не встречала, хвала Небесам. Но ведь предпоследний урок биология! Этого я точно пережить не смогу. Выход? Каков же выход? Не идти на биологию. Всё просто. И неважно, что это может лишь усугубить ситуацию — просто просто тогда я не увидела выхода лучше. На перемене перед биологией ученики уже заполнили класс, в котором ещё не было учителя. Я же в нерешительности мялась на пороге, с опаской поглядывая на дверь в конце коридора, откуда он мог появиться. Но он всё не появлялся. Уже прозвенел звонок и я, вконец отчаявшись решиться хоть на что-то, зашагала прочь от кабинета биологии. Просидев 45 минут за самым дальним столом в вечно пустующей библиотеке, я поплелась на последний урок, то и дело воровато озираясь по сторонам. Влившись в толпу спешащих школьников, я неожиданно почувствовала, что меня кто-то схватил за предплечье. Я встала, как вкопанная и обмерла. Но заметив, что меня держит рука в растянутом чёрном свитере, а не отглаженном пиджаке, выдохнула. И лишь потом расслышала голос Миши: — Ну и сфигали ты прогуливаешь биологию? Что, передумала сдавать? — Не твое дело, — ответила я, нехотя высвобождая руку. Иногда мне казалось, что я скучаю по его прикосновениям к моей шее, талии, бёдрам… — Это, случайно, никак не связано с тем, что ты вчера садилась к нему в машину? — с каким-то нетерпением спросил он. У меня чуть глаза из орбит не выпали от удивления. Хаотично роившиеся в голове мысли не хотели складываться в осознанные фразы. Поэтому я, не придумав ничего лучше, молча развернулась и пошла прочь от Миши. Пусть думает, что хочет. — Эй, Полина… — он дотронулся до моего плеча, от чего я покрылась мурашками. — Скажи… — Это тебя не касается! — вырвалось у меня, против воли. — Ещё как касается! — упрямо проговорил он. — Почему тебе вообще есть до этого дело? — не унималась я. — А разве ты не знаешь? — произнес Миша, глядя на меня с каким-то беспросветным отчаянием.