Свой вариант

Прислушайтесь, пока ещё есть время

И этот лес не начали рубить…

(«В ночном лесу звучит орган»)

      Дождавшись, пока белобрысый пацан свалит к рыжему бренчать на гитаре, Миро, крадучись, приблизился к девочке. Она всё ещё не замечала его, хотя он сидел всего в нескольких шагах от неё и прямо напротив. Но девочка была увлечена своим скетчбуком и ни на что вообще не обращала внимания.       Она была странная. Даже не так — странноватая. Весь лагерь гудел из-за ссоры рыжего и Полины с её подружками; много кто много чего предположил и даже вправду понял; взгляды людей у костра, и подростков, и молодёжи, несмотря на все дела и разговоры, занимавшие их, так и липли к героям скандала; и только эта девочка со странной, не от мира сего доброй и отстранённой улыбкой, продолжала рисовать в свой А5 этюдник всех этих людей, озеро, лес, луг и далёкие силуэты крыш дедова дома.       Мягко ступая, Миро подошёл совсем близко к девочке и сверху вниз пристально посмотрел на неё. Она была красивая. Может, не такая красивая, как девушки постарше, как Полина, Анна или невеста «бетонного принца», — но в ней было нечто, что нравилось Миро намного больше их яркой, смелой и дерзкой красоты. Округлое и бледное, несмотря на яркое солнце, радовавшее Ленобласть уже неделю, лицо её дышало покоем; мягкие щёки окрасил нежный румянец, а пухлые губы разалелись, потому что художница, увлечённая своим занятием, то и дело задумчиво покусывала их — но это не выглядело нервозно, наоборот, словно она представляла что-то очень хорошее и, прикусив нижнюю губу, едва сдерживала улыбку. Её прозрачные серые глаза струили тёплый свет из-под опущенных, едва дрожащих от творческого возбуждения, ресниц; тонкие брови были то вздёрнуты, то выгнуты изящными дугами, то сведены у переносицы — и эта подвижность её чистосердечного лица казалась Миро особенно милой.       Присев на корточки рядом с девочкой, он привалился плечом к стволу дерева за её спиной, рассматривая рисунок, но художница и теперь его не заметила, хотя белобрысый уже угрожающе сверкал белёсыми зенками. Миро ответил ему короткой ухмылкой и прижался виском к стволу, ближе наклоняясь к девочке и заглядывая ей через плечо.       — Горизонт немного завалила, а так неплохо, — сказал он негромко. — В художке учишься?       Шуллер, не поднимая головы, скользнул быстрым взглядом по самоуверенной физиономии цыганёнка, удивлённому личику Сони и, перебрав струны в ритмичном проигрыше, искоса взглянул на красного от злости Серёжку. «Эх, Лизавета Петровна отлучилась! Не вовремя как, всё интересное проследит!» — весело подумал он, ниже склоняясь к гитаре.       — Говорят, что друзья не растут в огороде, — пропел он и, даже не глядя, увидел, как вспыхнула улыбка в глубоких искренних глазах Сонечки и как два пацанёнка глупо заулыбались в ответ. Он почти видел, как горят их юные сердца, когда эта девочка улыбается. И всё же… — Не продашь и не купишь друзей…       Быстро взглянув на него, Серёжка весело хмыкнул и, прошагав к Миро, протянул тому широкую честную ладонь.       — Сергей.       — Миро.       Серёжка заглянул в рисунок Сонечки. Озеро и лес с посёлком она зарисовала отлично, и он не понимал, что не так с горизонтом. Но девочка, выслушав замечания Миро, уже что-то правила, покусывая нижнюю губу.       — Тоже рисуешь? — кивнув на неё, спросил Серёжка. Миро пожал плечами.       — Ходил в художку, тётка записала. Сейчас уже нет.       — Чё так?       — Времени нет. Учёба.       Серёжа поморщился, а Соня печально вздохнула и оба они согласно угукнули. Миро расхохотался, а они сначала не поняли, а потом засмеялись тоже. И смущённо смолкли — Соня даже зажала рот ладошкой, не желая портить песню Шуллера. Но тому, похоже, совершенно не мешал их разговор — он пел про друзей, коробку с карандашами и музыку Вивальди, даже завёл какой-то романс и вскоре стал не более чем фоном для этих троих.       Остальные подростки играли на лугу. Взрослые отдыхали у огня и беседовали. Анна и Шубин вовсе исчезли куда-то. А эти трое, перезнакомившись заново, весело болтали обо всём на свете.       К удивлению Серёжки, «чумазый» оказался умным, воспитанным и совсем не раздражающим. Конечно, в самом начале он хорошенько выбесил его придирками к рисункам Сони: он отпускал свои комментарии так решительно и строго, «с учёным видом знатока», что в какой-то момент Серёжке захотелось врезать ему в наглую самоуверенную морду, но после он вспомнил, как недавно сам спорил с Соней и назвал её любимого Льва Толстого поехавшим шизиком — уж наверное она не рада была такое услышать о любимом писателе, однако не прогнала его, — и, вспомнив об этом, он усмирил свой гнев.       Соня была добрая; Серёжка это хорошо понял. И с Миро она не спорила; наоборот, казалось, она искренне рада критике. Да и критика была пусть и резковатая, но не злая. Вовсе нет. Видимо, этот пацан и правда понимал, о чём говорит. Все эти перспективы, тени, пропорции для Серёжки были не больше чем пустые слова, но Миро и Соня, общаясь на своём «художественном» языке, кажется, отлично понимали друг друга. Серёжка же мог сказать на все их рассуждения только то, что, как бы ни завалился горизонт и ни вытянулись лица, а рисует Соня хорошо. И Миро, к его удовольствию, с ним охотно соглашался в этом, серьёзно кивал головой и повторял, что у Сони хорошие навыки и большой потенциал. «Учись. Не разбрасывайся талантом», — сказал он ей, и девочка просияла лучистыми глазами и густо покраснела. Серёжке понравились эти слова. И, оставив художников общаться о своём, он отлучился к костру, чтобы принести всем поесть.       Девчонки уже устали играть и вместе с дочкой «бетонного короля» и невестой «бетонного принца» собрались у озера, болтая о чём-то и глуповато хихикая, и часто подолгу глядя на него и Соню с Миро. Девчонкам всегда до всего есть дело. Но почему-то они не приближались. Может быть, их так увлекла беседа с принцессами. Эти девушки сильно отличались от всех, кого Серёжа знал до сих пор, и потому они ему не слишком нравились, хотя плохими и не казались. Просто слишком другие.       Пацаны, словно заведённые, всё ещё носились по грязи с рыжей. Во что они там играли, если только они играли, было уже и не понять. Но они не создавали проблем, и взрослые просто плюнули — отдыхали в своё удовольствие. Только Шуллер всё бренчал на гитаре да парень из инспекции слишком внимательно и печально смотрел на него, не особо участвуя в общем разговоре. Но Серёжка решил больше не думать о них: он их не понимал.       Он просто раздобыл еды себе, Соне и надоедливому цыгану и вернулся к «их» дереву, стараясь больше не смотреть на раздражающе-одиноких и беспомощных мужчин у костра. Художники всё так же увлечённо болтали о перспективах, тенях и пропорциях. Серёжка сунул в руку парню бутерброд, а второй протянул девочке. Ещё три остались на тарелке, которую он поставил на одеяло перед Соне. Та благодарно улыбнулась ему, принимая пищу, а пацан сначала глупо вылупился на бутерброд, а потом коротко кивнул, словно поняв что-то. Серёжка отвернул крышку большой бутылки кваса.       — Ешьте, пейте, художники, — ухмыльнулся он снисходительно. И когда Соня, обронив тихое «спасибо», первой припала губами к протянутой им бутылке, спросил, обернувшись к Миро: — Ты ведь тут живёшь?       Ему действительно стало интересно, откуда взялся этот странный персонаж: цыган, а в рисовании разбирается, да и речь почище, чем у многих русских. Миро широко улыбнулся, словно прочтя эти мысли.       — Только летом. Мы с Ра… с тётей, — быстро поправился он, — в городе живём. А летом я тут, ей так легче.       Сонечка опустила руку с едва надкушенным бутербродом и недоумённо свела бровки, отчего её лицо приобрело настороженно-тревожное выражение. И Серёжка тоже не смог проигнорировать мерзкое чувство понимания, хотя вот только что твёрдо вознамерился больше ничего не принимать к сердцу, и сразу решил выяснить всё.       — А родители? — его вопрос прозвучал грубо, резко и слишком громко. Даже ему самому не понравилось. Но Миро только безразлично мотнул чернокудрой головой.       — Отца убили, я ещё мелкий был, — ответил он спокойно. — Куда мать девалась, не знаю. С Ра… с тёткой живу.       И, воспользовавшись замешательством новых знакомых, которые решительно не знали, что вообще можно сказать в ответ на такое сообщение, он снова взял в руки блокнот Сони и погрузился в изучение многочисленных набросков.       — Позы хорошо схватила, — отвлечённо заметил он, дойдя до зарисовки поцелуя. — Правая рука у Полины вышла длиннее, а так… — он улыбнулся. — Так оно и было.       Серёжа нахмурился и, усевшись с другой стороны от девочки, посмотрел парню в глаза.       — Видел, что ли?       Миро махнул рукой в сторону луга.       — Оттуда, — и снова обратился к Соне, заинтересовавшейся его замечанием. Через пару минут они уже разговаривали, как старые друзья, обсуждая пропорции, перспективу, освещение, графику вообще и что-то ещё, чего Серёжка абсолютно не понимал.       — Ты-то сам откуда взялся? — поинтересовался он наконец, прервав их диалог, в котором никак не смог бы поучаствовать.       Миро насмешливо прищурил тёмные глаза, посмотрев на него. «Как Шуллер!» — пронеслось в голове у Серёжки.       — Живу я тут, — сообщил он с улыбкой превосходства. У этого белобрысого против него не было даже шанса с тех пор, как он прояснил Соне, что тоже рисует. Но встревоженный, даже немного недовольный («Нет! Нет».) взгляд девочки заставил его изменить выбранную сначала манеру поведения, и парень, странно кивнув — не вниз, а вверх, вздёрнув гордый подбородок, снова указал на луг. — Вон там дом деда.       Во взглядах Сони и Серёжи отразилось любопытство, и, приободрившись, Миро добавил оживлённее:       — Хотите ко мне зайти? Ну, если цыган не боитесь.       И он весело рассмеялся, когда Серёжа, хлопнув ладонью по колену, воскликнул:       — Так и знал!       — Чё тут знать? Не видно по мне, что ли? Ну? Идём?       Сонечка и Серёжка переглянулись, словно совещаясь. Посмотреть, как на самом деле живут цыгане, о которых ходит столько баек и легенд, разумеется, хотелось и мальчишке из детского дома, и «бетонной принцессе».       — Пойдём? — словно спрашивая разрешения, шепнула Соня. И, решившись, Серёжка крепко сжал её ладошку и вскочил на ноги, потянув девочку за собой.       — Пойдём, пока они… — он кивнул в сторону играющих на лугу людей, — не видят.       Миро рассмеялся и, поднявшись, тоже протянул обрадованной девочке руку. Решение белобрысого ему понравилось.       Никто из взрослых, даже бывший совсем рядом с ними Шуллер, не заметил, как подростки покинули лагерь, и те тихонько гордились собой, чувствуя себя ни много ни мало шпионами — героями какого-нибудь боевика.       Миро повёл новых знакомых по лугу до озера. Там они спустились к самой воде, где среди камышей обнаружили припрятанную лодку — деревянную, с облупившейся синей краской на бортах и обглоданными вёслами. Однако Сонечка так изумлённо-восхищённо посмотрела на неё и такие весёлые солнечные зайчики заплясали в глубине её матовых серых глаз, что Серёжка и Миро, поняв друг друга с полувзгляда, нарочито галантно раскланялись перед девочкой, жестами приглашая её «на судно». Соня с улыбкой вложила тонкие пальчики — белые, все перепачканные углём — в их ладони и переступила борт. Серёжа последовал за ней, помогая устроиться, но, услышав недовольный окрик Миро, вернулся и помог столкнуть лодку на воду. Подтолкнув её ещё немного и вымочив джинсы до колен, парни друг за другим заскочили в лодку и заняли места на средней скамье.       Миро утверждал, что помощь Серёжи ему не нужна, но тот был не менее упёртым — в итоге гребли вдвоём. Сонечка с «пассажирского» сиденья любовалась этими — такими непохожими и одинаковыми — мальчиками и очень хотела зарисовать их, но было неудобно, ведь они во все глаза смотрели на неё.       Лодка мерно покачивалась. С вёсел с весёлым плеском срывались струйки воды, и они вновь ударялись о зеркальную гладь озера. Вокруг звенела и благоухала весна.       — Как красиво! — восхищённо вздохнула Сонечка вдруг. Миро и Серёжа опустили вёсла, переглянулись, огляделись. И увидели.       Между землёй и небом словно бы установилась незримая, но осязаемая связь. Нечто прозрачное, звенящее, знойное и очень душистое. Может быть, дело было в разнице температур, или в деревьях, окружавших их вдоль берегов высокой стеной и расточавших тот сладкий аромат, что появляется с первыми вскрывшимися почками, или в каком-нибудь не известном им планктоне — вода-то не особо прозрачная. Это было неважно. Потому что посреди повисшей в воздухе влаги, звона, зноя и белого сияния холодного солнца перед ними была Сонечка, и более прекрасного существа ни Миро, ни Серёжке не довелось видеть никогда в своей жизни. Они разом поняли это, и воздух для них стал стократно слаще, и его стало так мало, что на миг сдавило грудь.       «Так вот оно как бывает», — снова подумал Серёжа, с какой-то новой, братской, печалью вспомнив о Шуллере. А Миро коротко, порывисто усмехнулся и бросил добродушно:       — Некуда спешить, рисуй!       Они, конечно, оба посчитали, что Сонечка захочет запечатлеть все эти чудесные виды: лес и озеро, небо и озеро, дома и озеро, просто озеро. И они сидели очень смирно, пока девочка рисовала, приглушёнными голосами переговариваясь о своём пацанском, благодаря чему той удалось сделать несколько неплохих зарисовок. Все они были очень разными: выражения лиц парней быстро и резко менялись во время разговора. У них оказалось намного больше общего, чем оба думали вначале. И даже характеры были похожи, поэтому через короткое время разговора Миро достаточно доверился Серёже, чтобы рассказать о себе.       — Мы с Ра… с тёткой живём. Она одна меня растит. Только баро иногда помогает.       — Цыганский барон, что ли? — нахмурился Серёжка.       — Ага, дед мой, — безразлично кивнул Миро. — Но Ра…       — Да говори ты, как привык! — сорвался Серёжка, когда парень снова осёкся. К его удивлению, Миро улыбнулся этим словам с благодарностью. А светлые бровки Сонечки, мелко дрогнув, сошлись почти на переносице, и девочка сердито поджала нижнюю губу.       — Она очень молодая, — пояснил Миро с нежностью в голосе. — У нас разница всего десять лет. Отец не хотел жить со своими и потом Рада не захотела тоже. Могла бы выучиться, — он виновато потупился, — но она сразу работать пошла, чтобы меня у деда забрать.       Соня и Серёжа слушали его напряжённо-внимательно. Им стыдно было самим допытываться, но очень интересно узнать эту историю. И Миро, понимая это, всё рассказал сам.       — Там… — он широким движением махнул в сторону берега, — дом деда, ещё всякой родни, — на лицо парня набежала тень, и Серёжка легко понял причину: не слишком цыган жаловал свою родню, похоже. — Мы с ними давно не живём. Ещё до моего рождения отец порвал все связи, уехал в город. Он в милиции работал… В полиции то есть, — неохотно поправился он, а Сонечка, быстро сморгнув невесомые слёзы, вызванные внезапной догадкой, перелистнула лист этюдника.       Лицо Серёжи застыло в напряжённом ожидании: над серьёзными не по годам металлически-серыми глазами близко сошлись широкие белёсые брови, губы были поджаты и нижняя даже чуть прикушена изнутри. Его узловатые, такие взрослые в четырнадцать, пальцы сцепились замком и повисли между колен, но спина и плечи оставались прямыми и такими же напружиненными, как его искренний взгляд, прямо вперенный в лицо собеседника. Он даже отклонился к борту, чтобы лучше видеть его, и Миро отдёрнул его, усадив прямо. Серёжка на миг растерянно оглянулся на зарябившую от качки воду за бортом и уселся на дно лодки, обхватив согнутые колени руками и прямо — снизу вверх — глядя ему в глаза. Миро не смотрел на него. Рассказывая свою историю, он глядел на дома на берегу, и его лицо выражало расслабленность и спокойствие. То, что это — маска, было отлично понятно; стоило только взглянуть в его тёмные печальные глаза. Такой глубокой печали и сожаления Соня ещё никогда не видела ни на одном лице, и она испортила немало листов, силясь передать их в рисунке и поминутно смаргивая и беззвучно глотая слёзы — благо, парни, увлечённые разговором, на время забыли о ней.       — Как мать исчезла, мы жили в городе втроём: отец, я и тётка, — задумчиво глядя на крыши «дворца» барона, начал свою историю Миро. — Дед пытался вернуть отца, — он презрительно хмыкнул, — в семью. Но отец сказал, что ни он, ни мы с Радой не будем с этим связаны.       Некоторое время он молчал, часто перебирая пальцами, и Серёжа молчал тоже, не сводя с него пристального и пристрастного взгляда. Наконец Миро продолжил.       — Его убили на дежурстве, — грифель выпал из пальцев Сонечки, но парни не заметили этого, и, достав новый из пенала и утерев глаза сгибом ладони, девочка поспешила вернуться к рисованию. Губы Миро на мгновение некрасиво искривились, словно он хотел заплакать. Но он не заплакал. — Какой-то псих. Точно не знаю, я был мелкий. Но его хотя бы посадили. Через четыре года должен выйти, если не пойдёт по УДО, — говоря это, Миро совсем успокоился, и голос его снова звучал ровно. Соня зарисовывала судорожно сжатые кулаки Серёжки, не проронившего до сих пор ни слова. Коротко вздохнув, Миро слабо улыбнулся, и она пожалела, что это была такая мимолётная улыбка. Он продолжил смягчившимся, всё более нежным голосом: — Меня Рада вырастила. Она у меня красивая! — по его лицу вдруг расползлась простодушная улыбка, сделавшая его на несколько лет младше. Но тут же в его глазах отразилась вина. — Она хотела в университет. Школу на отлично окончила, — поделился он уже совсем доверительно. — Но тогда нужно было оставить меня у деда. После смерти отца мы жили с ним три года, но когда Рада окончила школу, ушли. Она сказала, отец не хотел, чтобы мы жили там, брали дедовы деньги, — он вздохнул и поднял печальный взгляд к ясному небу. — Рада нашла работу, сняла квартиру. Конечно, ни о каком университете, пока я не доучусь, речи нет…       — Но ты же доучишься когда-нибудь! — неожиданно резко воскликнул Серёжка, которому судьба молодой тётки Миро казалась невозможно несправедливой. А ещё ему было немного завидно, что ради кого-то — но не ради него — кто-то так вот легко жертвует своими мечтами. Но эта зависть не была тёмной: по тому, как говорил о своей тётке Миро, Серёжка понял, что ради него, может, и стоит жертвовать. Жаль, у него самого нет таких родственников…       Вдруг Миро светло и радостно улыбнулся ему в глаза. Серёжка опешил от такой улыбки, не в состоянии понять её, пока Миро не заговорил.       — Да, я из девятого уйду, — весело сообщил он ему, глядя на него как на друга. — Получу профессию и пойду работать. А Рада пусть учится. Она у меня очень умная!       Не сдержавшись, Серёжка весело и горько рассмеялся: и красивая она у него, и умная, видите ли! И Соня тоже улыбалась, старательно делая свой лучший набросок.       Сонечка Долгорукая любила людей. Именно так — любила. Хотя, благодаря финансовому успеху и деспотичному характеру отца, была лишена возможности свободно общаться с ними. Она родилась как раз в то время, когда настала мода на «богатую и интеллигентную жизнь» — домашнее обучение, няни, элитные гимназии и прочее. Соня, в отличие от старших брата и сестры, которым повезло несколько больше, даже не посещала детский сад, а круг её общения был с раннего детства чётко определён и ограничен ещё строже, чем для Лизы.       Со стороны казалось, что эти ограничения нисколько не тяготят отстранённую, саму в себе, девочку: и будучи среди людей, Соня говорила мало, предпочитая слушать, что умела делать очень хорошо, и всё время что-нибудь рисовала, отчего среди сверстников незаслуженно прослыла надменной. Может быть, ошибка усугублялась ещё и тем, что Соня никогда не объясняла своего поведения. Но ей просто не хотелось ничего объяснять. Она любила тишину и любила рисование — это так и есть; если кто-то из-за этого считает её заносчивой… жаль, что у этих людей в жизни нет совсем никакой страсти.       И тем не менее Соне нравились люди. Она любила их и выражала свою любовь постоянно, ежедневно так, как умела. У неё был несомненный талант к пейзажной живописи, но её страстью был портрет — графика, масло, акварель… Она пробовала всеми способами отобразить на картинах красоту людей и свою любовь к ним. И, кроме того, у неё была большая мечта, о которой она ещё никому не говорила и от которой была пока так бесконечно далека, но к исполнению которой приблизилась в этот тёплый весенний день.