Люди как люди
11 февраля 2022 г., 00:28
Примечания:
Тем, кто помнит.
Но нету слонёнка в лесу у меня, слонёнка весёлого нет…
(Песенка Белого рыцаря)
Синоптики не соврали: день стоял чудесный. И, к огромному удивлению обоих, которое, впрочем, вслух не было высказано ни одним из них, Иван Иванович и Андрей не соврали тоже, хотя это, скорее, было удачным стечением обстоятельств, нежели их заслугой: все отлично проводили время. Смышлёные и рукастые подростки полностью взяли на себя готовку, при этом успевая развлекать дам. Сонечка и Наташа были от них без ума. А Андрей всё поражался: ни мата и никакого сквернословия; разговоры о книгах, музыке и политике, ну, словом, как все обычные люди! Теперь он уже и не понимал, что так пугало его в этих ребятах. Должно быть, хоть и глупо, конечно, одно только слово «детдом». «Поздравляю, Андрей Петрович! Отлично ярлыки наловчился клеить!» — голосом Шуллера мысленно укорил он себя. Спев пару песен, он уступил гитару Пеньковой, репертуар которой, судя по сияющим глазам и широченным улыбкам, подросткам пришёлся намного больше по вкусу, а сам устроился на пледе, вовсе не заботясь о холоде с земли, и примостил голову на коленях невесты. Наташа в первую минуту смутилась, но взглянув на него, уловив в родных глазах нежную улыбку, улыбнулась тоже и запустила длинные тонкие пальцы в его непослушные вихры. Тая от её прикосновений и скопившейся усталости, Андрей мог теперь только слышать спор Сонечки и какого-то парня о творчестве Льва Толстого. Сестре очень понравился роман «Война и мир», а вот пацан усмотрел в нём с десяток «психопатов и извращенцев». Андрей, мысленно согласившись с ним, провалился в сон с блаженной полуулыбкой на лице. Шуллер усмехнулся и укрыл его своей курткой. — Умаялся Андрей Петрович, — улыбнулся он Наташе, подавая той чай в пластиковом стаканчике. — Пейте, грейтесь. — Хорошо здесь, — благодарно улыбнулась девушка в ответ, не зная, что ещё сказать. Шуллер прищурился, словно размышляя над её словами. Огляделся. От воды тянуло прохладой, но денёк стоял до того погожий, что это не доставляло беспокойства, наоборот, освежало. Погода была тихая, по меркам Ленобласти — безветренная. Сочная молодая листва рельефно вырисовывалась на фоне почти безоблачного неба. Неподалёку звучал голос Полинки, разучивающей с пацанвой какую-то дворовую песню, и несколько юных голосов вторили ей более или менее стройно. Анна и Алексей, отделившись от компании увлечённых важным, но до невозможности скучным разговором старших, ушли к озеру и уединились у воды, всем своим видом транслируя послание «сюда нельзя». И никто — даже подростки, любопытные до любовных историй в силу возраста, — не думал нарушать их уединение. Соня и Серёжа, несколько минут назад едва не подравшиеся из-за одного Толстого, теперь с азартом читали на память стихи другого и, кажется, совсем сдружились. — Да, хорошо, — согласился Шуллер уверенно, накрывая плечи девушки подобранной с травы мохнатой полининой кофтой. Сама Полина так и застряла в кругу подростков, и ни Писареву, кидавшему на неё томные взгляды, ни Оболенскому, дважды пытавшемуся вернуться к теме музыкального образования её и Анны, ни ему самому, и никому другому пути к ней не было, настолько она была увлечена, настолько завладела симпатией молодёжи. Педагоги тем временем могли спокойно насладиться отдыхом. Да и все остальные, привлечённые старшим Корфом «для количества», чувствовали себя прекрасно. Словно это и впрямь был обычный пикник. О песнях из его плей-листа Полина, похоже, забыла напрочь, увлечённая общением с подростками, с которыми у неё было больше общего, чем у любого из разношёрстной компании и даже всех их вместе взятых. Ей с ними и правда было интересно. Она не одалживала им своё внимание и не жаловала, как милость. И уж конечно, она не снисходила до них из жалости. Эти дети были ей — свои. Шуллер понимал. Чувствовал. Помнил. А всё же немного обижался на то, что девушка так легко забыла столь глубоко тронувшую её музыку. Даже гитару она бросила, спустя какое-то время, и унеслась в луга — играть с подростками в мяч. У них вышло нечто среднее между футболом и вышибалами, но все были довольны, и другие просто не вмешивались. Они не знали. Чувствовали. Нельзя никому в этот круг. Там все — свои. И какими бы вежливыми ни были детдомовские дети с остальными, рады они только этой огневолосой девушке с громким, задорным, бесстыдно молодым смехом и рыжими искрами в глубине синих глаз. Устроившись на земле у дерева и опершись о него спиной, обняв одно колено руками, Шуллер наблюдал за игрой и улыбался в локоть. Полинка была необычайно хороша. Забыв о своих кофтах и страхе простудиться, она носилась по полю в намокшей по́том розовой футболке с котиком — «Розовая, чёрт возьми!» — про себя хохотнул Шуллер, — восхищая парней женственными формами и спортивной ловкостью. Писареву, как мстительно заметил Шуллер, оставалось только пускать слюни на эту красоту и вяло беседовать с представителями старшего поколения о будущем России. А будущее России бегало по лугу, спотыкаясь и падая, выкрикивая не то ободрения, не то ругательства и хохоча так громко, что уши закладывало даже здесь, на берегу. Полина среди толпы «молодняка» блистала красотой и перекрывала общий гомон коротким повелительным «Цыц, шпана!», чтобы тут же запустить следующий «раунд». Коленки у неё давно позеленели, ниже них джинсы были вымараны грязью, волосы растрепались. И она была ослепительна. Ослепительно прекрасна, о чём Шуллеру очень хотелось ей сказать, но было нельзя. Наконец, истомившись молчанием, он встал с земли, поднял до сих пор хранящую тепло рук девушки гитару и, отойдя немного, чтобы не мешать Андрею спать, а остальным — спорить, присев на поваленное явно не в этом году трухлявое дерево, тронул струны мозолистыми пальцами, не сводя с луга чуть затуманенного аллергией мечтательного взгляда. — В мой старый сад, ланфрен-ланфра… Лиза, мгновенно потеряв интерес и к рассказу Писарева, и к общению Анны и Алексея, шептавшихся у воды уже как полчаса, быстро обернулась на голос. Шуллер пел серенаду! И Лиза не сомневалась в том, кому она адресована. «Вот это да!» — только и могла подумать она. Ей казалось, она видела. Но она до сих пор думала, что это лишь казалось ей. «Не казалось…» — и, растерянно улыбнувшись, Лиза повторила вслух: — Нет, не казалось. Писарев недоумённо свёл брови, а перехватив взгляд девушки, когда тот метнулся от музицирующего Шуллера к подросткам, нахмурился ещё сильнее. В этот раз Лиза уделяла ему куда меньше внимания, чем в первую встречу, и легко отпустила поиграть, едва он выразил такое желание. При этом в её глазах загорелись азартные огоньки, и Сергей с неприятным чувством осознал, что она забавляется, наблюдая за ситуацией внутри странного «любовного треугольника». Ей-богу, он был не из тех, кто бегает за женщинами, если они в нём не заинтересованы! Он ведь обратил внимание на Полину только из-за её голоса и совершенно не был серьёзен вначале. Вначале. Но сегодня равнодушие девушки больно уязвило его; его гордость задел не скрываемый почти интерес Лизы к этой ситуации. И, в конце-то концов, этот Шуллер что, правда положил глаз на девушку в два раза моложе?! У него что, мозги усохли? Тем более, такая девушка, как Полина. Она ведь и не замечает его, верно? Верно? Сбросив курку, Сергей активно вступил в игру. На некоторое время в его сердце поселилась радость. Было весело бегать со всеми по едва пробившейся траве и грязи. Он был хорош в спорте и во взгляде Полины замечал признание этого. Впервые от этой девушки — уважение. Но и в разгар игры Полина бросала взгляды — быстрые, едва уловимые — туда. На него. Да ни черта не верно! Этот рыжий придурок сумел заинтересовать её. С разницей в двадцать лет. С весьма сомнительной внешностью. И ещё более сомнительным чувством юмора. С клоунскими ужимками и будучи чуть ли не ниже её ростом! Он, Писарев — красавец, атлет, умник и меломан со всеми возможностями и перспективами — не мог удержать внимание этой девушки и пяти минут. Зато каждые две минуты она находила взглядом Шуллера и морщилась. Морщилась, значит, симпатии к нему не испытывала (а если верить Лизе, ненавидела лютой ненавистью). Но искала глазами каждые две минуты. Сергей засекал время. Устав от своих мрачных, изматывающих мыслей, он был вынужден признать: запал. И запал крепко. И не согласен, не может уступить её смешному старику! Действовать Сергей решил немедленно. Тем более, что роскошь мелить была ему недоступна — вот он, день; а завтра и потом они могут не встретиться вовсе, если сегодня он ничего не сделает для этого. «Наладить общение… наладить общение, — мысленно повторял он, наблюдая за взмокшей девушкой, лавирующей между подростками, вызывая их восхищение и зависть. — Как?!» Он и правда не знал. Ведь флиртовать и заигрывать одно, а общаться с такой, как Полина, на равных… он не знал, как, но знал точно, что это не могут быть ни флирт, ни заигрывания. Время уходило, и молодой человек решил положиться на чутьё и наблюдательность. Ведь эти детдомовские дети каким-то образом нравились ей! Он просто будет повторять за ними. Это просто. Они сами — образчик простоты. — Может, переоденешься? — словив беснующуюся девушку за плечо, неожиданно предложил он, прямо глядя в её огромные, тёмные, всё более тёмные и огромные глаза. А когда гнев из них уже готов был выплеснуться наружу и смыть его к чертям, добавил просто: — У меня запасная футболка есть. Тебе будет велика, но лучше, чем в мокрой. Полина решительно высвободила руку и внимательно посмотрела молодому человеку в глаза. «Мутный». Но говорил он дело. Она насквозь промокла, и Модестович, теребя струны, пожирал её взглядом. Слишком откровенно. Полине и в голову не могло прийти, что это не очередная издёвка, и она резко передёрнула плечами от негодования: «Сволочь!» — Ну, давай, спасибо, — неловко поблагодарила она Писарева и направилась следом за ним к машинам, кинув новым приятелям краткое: — Я щас! Переодеваться пришлось за открытой дверцей автомобиля, попросив Лизу постоять настороже. Анна уж слишком была увлечена своим Шубиным, и Полину это раздосадовало. «Сразу забыла». Но парень он, кажется, и впрямь был неплохой, а у скромной, опасливой в отношении противоположного пола Анны парня ещё никогда не было. Не то чтоб Полина сожалела об этом. Может быть, размышляла она, стягивая мокрую футболку, сожалеть нужно о ней, так поспешившей расстаться с девичеством. «Не суть, — протиснув голову в ворот и фыркнув, выплёвывая волосы изо рта, подумала она. — Вроде, хороший. Пусть». Перекинувшись с Лизой парой шутливых замечаний в адрес Писарева, интерес которого к ней уже ни для кого не был тайной — «А ведь только недавно за другой бегал!» — Полина пошла к костру, вокруг которого собралась «интеллигенция». Хотелось пить, и она решила прихватить с собой на луг бутылку воды. А тут… «Шуллер. Поёт». Может быть, Полина ненавидела его. Может быть, даже презирала. Но у неё были три слабости перед Шуллером, которые она не могла побороть. Она не умела быть равнодушной к его насмешкам. Не могла не восхищаться его мастерством. И она просто таяла от его голоса, когда он пел. А он пел сейчас — очень тихо и очень проникновенно, прочувствованно. Одну из тех старых песен из старых фильмов, снятых задолго до её появления на свет. Одну из тех, что она слушала по дороге сюда. И Полина нисколько не соврала бы, сказав, что для неё пение Шуллера ничуть не хуже, чем Боярского. Только она, разумеется, ни за что не призналась бы в этом. Потом он поднял голову и пропел тихо, чётко и откровенно: — Ланфрен-ланфра, ланта-ти-та, но слаще сна твои уста, и роза падает с куста тебе на грудь, голубка… Анна на миг обернулась. Когда они с Лёшей уходили к озеру во второй раз, взяв себе попить и поесть, Шуллер сидел на стволе поваленной сосны и рассеянно перебирал струны гитары. Мелодия складывалась узнаваемая, но настолько неясная и полная непонятной, неестественной для этого человека печали, что Анна, сколько ни прислушивалась, не смогла её узнать. А потом Лёша отвлёк её разговором, и девушка забыла о мучившем ее с утра беспокойстве. Полина быстро сошлась с подростками и теперь была в их кругу словно старшая — смеющаяся, весёлая, насмешливая, вся сияющая молодостью, силой и радостью. Холодное питерское солнце путалось в её игреневых волосах и, глядя на неё такую, Анне не о чем было беспокоиться. А Шуллер горестно усмехался, вспоминая, что игрень ведь, кроме масти, имеет и другое значение. Место беды. — В мой старый сад, ланфрен-ланфра… — завёл он вполголоса, приласкав кончиками пальцев послушные струны. И Серёжка, отвлёкшись от разговора с ребятами, шагнул на звук этого печального пения, в котором — он сердцем слышал — звучало столько одиночества, что не высказать. Он начал разговор просто, просто сказав: «Сергей», — а дальше всё как-то само пошло: этот рыжий мужик подозрительно хорошо ладил и со взрослыми, и с подростками, но о своих подозрениях Серёжка, увлечённый разговором, очень скоро забыл. Шуллер (а он был почему-то против называться по имени-отчеству) легко подбирал любые песни, много знал о гитарах, да и его гитара была… Парень мечтательно улыбнулся, осторожно проведя кончиками пальцев по округлому боку… Восхитительна! Но вот с луга идёт эта девчонка с наглыми глазами — очень красивая, очень весёлая, но не добрая, ни капли нет, и потому Серёжка, один из немногих, не проникся к ней, — и всё ломается. Анна перестаёт слушать своего парня (всё к тому шло, но появление рыжей спутало бедняге планы). Струны под ловкими пальцами Шуллера жалобно бряцают и долго стонут, прежде чем он собирается с мыслями — всё смотрит и смотрит на эту рыжую синеглазку, пока она уходит за машины в компании своего хахаля (или скоро так и будет) и дочки бетонного короля. Сама бетонная принцесса тоже не выглядит довольной, скорее — встревоженной; внимательно следит за лицами того парня и рыжей, незаметно (как ей кажется) поглядывает на Шуллера — поглядывает с жалостью, и его голос пропитывается ещё большей горечью на словах про беду. А Серёжка смотрит, слушает и не понимает — чувствует, как людям больно. Он не знает, отчего волнуется бетонная принцесса. Но, может быть, она и правда считает подчинённых отца друзьями (смешно). Не знает, почему с такой болью смотрит на Шуллера Анна. Возможно, знает что-то. Они же лучшие подруги с рыжей. Он не знает и ему не интересно, что на душе у смазливого парня. Он только одно понимает и видит с отчётливой ясностью: сидя плечом к плечу с Шуллером, он видит, ощущает, он сердцем слышит его боль. «Так вот оно как бывает…» — проносится в голове неясная мысль, и Серёжка, тронув Шуллера за рукав, заставляет того прервать песню, рвущую его сердце. — Покажи, как её подобрать, — ничего лучше он не смог придумать; но это сработало, и три пары глаз обласкали его благодарностью, а Шуллер хмыкнул, поджав уголок губ, словно поняв всё. Всё и сразу. — Ну, давай попробуем, — согласился он, проводив Полину внимательным и суровым взглядом, пока та не скрылась за машиной Корфа с тем настырным парнем из УФМС. Так ей надоели его песни, и она решила сыграть с детьми в мяч? Ладно. Когда она играла, на неё было любо-дорого посмотреть. И этого надоеду она из игры не прогнала. Хорошо. Он и правда отлично играет, а чем больше народу, тем веселее. Шуллер криво усмехнулся, и Серёжка, уловив эту гримасу, поднял глаза от струн и сердито насупил светлые брови. Хорошо. Всё хорошо, продолжал рассуждать Шуллер, не замечая, что мальчик больше не следит за его пальцами, и напевая вполголоса заевшую его с некоторых пор песню. Но сейчас! Зачем сейчас она идёт с этим парнем за машины вдвоём, на ходу вытягивая облепившую тело футболку из джинсов?! Лизавета Петровна… Шуллер выдохнул окончание припева с облегчением. Вот оно что. Полинке просто нужно переодеться. Она идёт не с ним. «Не с ним, не с ним», — повторял он, наблюдая за тем, как парень отходит от автомобиля, а девушки остаются — Полина за дверцей, а Лиза с этой стороны, оберегая её. Когда инспектор — вдруг — приблизился к машине, протягивая девушке футболку и не особо умело скрывая намерение подсмотреть за дверцу, струны под пальцами Шуллера жалобно взвизгнули, а пацанёнок вскинул на него испуганный взгляд. Серёжка не ожидал увидеть на этом обыкновенном лице такие яркие, яростные глаза. Они были серыми ещё минуту назад. А сейчас зелёный в них плавился гневом, бешенством и — «ревностью», понял парень. Он не знал этого чувства, но понял безошибочно: ещё раз самоубийца из инспекции попытается заглянуть за дверцу, и похоронят его в этом лесу, прямо на бережке. В глазах Шуллера было столько ненависти, что Серёжка не нашёл слов, чтобы попытаться его отвлечь, — просто смотрел, не шевелясь, и молился, чтоб у инспектора сработал инстинкт самосохранения. Похоже, его молитвы не пропали даром: передав рыжей футболку, тот отошёл от неё. Кажется, она его прогнала. «Хоть так», — подумал Серёжка. Ему было всё равно, как, лишь бы дело не дошло до драки. Когда после гневного окрика Полины Писарев удалился от автомобиля, взгляд Шуллера вновь стал осмысленным. — Вот как… — пробормотал он, следя за мельканием гибких рук. «Не звала». И затянул снова, с новым каким-то, непонятным Серёжке, чувством, похожим на надежду: — В мой старый сад, ланфрен-ланфра… Шуллер показывал Серёжке, как играть эту песню, и парень был искренне благодарен, ещё и потому, что понял его (или думал так). Взрослые, наблюдая за ними, умилялись и хвалили его, уделявшего время и внимание незнакомому, обделённому жизнью, ребёнку. Полина, закрыв глаза, вслушивалась в едва различимый звук голоса, завидуя его таланту. А Лиза и Писарев качали головами в такт, наслаждаясь музыкой. У воды на словах «лети в мой сад, голубка» Алексей впервые осмелился взять за руку Анну, и та не отняла руки, хотя и покраснела до кончиков ушей, низко опустив голову. И все эти люди думали, что он поёт. А он — молился. И он знал, что ни эта и никакая другая молитва не поможет ему, но так было легче. И ведь — не сегодня. «Ещё не сегодня», — повторил он про себя, наблюдая за приближающейся Полиной. — Я обещала вернуться в игру! — долетел до него задорный, хоть и немного усталый голос девушки. А следом за ним — смех ревизора, который, разумеется, не мог не оценить её честности: играть она больше не хотела, но не могла обмануть тех, кто ей поверил. Шуллер не сомневался: честность Полины привлекала этого парня больше голоса. — Хотя голос волшебный, — словно в ответ на его мысли, шепнул Писарев. Полина нахмурилась, притормозила и, спустя несколько мгновений, в которые прямо смотрела на него, стоя в каких-то трёх шагах, а её лицо внезапно было таким беззащитным, таким по-настоящему женственным, ответила на, как ей показалось, вопрос: — Не знаю, как голос, но поёт душевно. Шуллер едва удержался от смеха, а Писарев и Серёжка нахмурились — каждый по своей причине, но с одной мыслью: «А она дура». После им обоим пришлось лишь утверждаться в этом мнении. Шагнув к певцу, Полина наклонилась так, что их лица оказались на одном уровне, и спросила с ехидной издёвкой, дерзко глядя в полные молодой зелени глаза: — Но с каких пор Карл Модестович поёт любовные песни? — Любовь последняя чиста. Лети в мой сад, голубка, — как ни в чём не бывало завершил куплет тот и, подняв на неё всё более зеленеющие с каждой секундой глаза, ответил с пьяной улыбкой: — С тех пор, как влюбился. Полина не успела среагировать — он протянул руку и, ухватив её ладонью за шею, не дав отступить, поцеловал в губы коротко, жарко и властно. «Словно печать поставил!» — отстранённо подумала она, даже не сообразив отбиваться, ощущая, как тепло его губ передаётся её, прохладным после минеральной воды; как, не приемля отказа, его язык размыкает их, чтобы оказаться между и разделить с ней вкус мятной жвачки и чего-то ещё. Не алкоголя, но голова пошла кругом мгновенно, и, собрав все силы, девушка вырвалась из хватки на глазах оторопело наблюдавших сцену Писарева, Серёжки и — всех остальных. Прижала ладонь к губам, оттирая с них чужой вкус: «Позорище!» — и, резко развернувшись, быстрым шагом ушла в луга, но не к детям, а подальше ото всех, всё ещё слыша переборы гитарных струн и звучащее совершенно по-новому «Ланфрен-ланфра». Серьёзно. Он поцеловал её и продолжил петь! Писарев хотел было сказать что-то, но вовремя подоспевшая Лиза оттащила его к старшим и усадила в общий круг, где, под давлением авторитета Ивана Ивановича и Сергея Степановича, смущающий инцидент, разумеется, никто не обсуждал. Серёжка, устав от песни, вернулся к Сонечке и сел на плед рядом с ней. Эта девчонка всё рисовала и рисовала. И, надо сказать, сцену поцелуя она зарисовала хоть и бегло, и грубовато, но очень… Парень с уважением поджал губы, разглядывая набросок: «Да, так и было». — Ты хочешь художником стать? — спросил он вместо «Видела?», которое планировал. — У тебя очень хорошо получается… — на миг он задумался и уточнил: — Реалистично. — Спасибо, — смущённо улыбнулась Сонечка. А Серёжка решил, что она куда красивее той рыжей дуры. «И добрая».*****
Подставив ветру разгорячённое лицо, Полина, не глядя, куда, уходила всё дальше в луга, а на глаза ей — не иначе, от ветра — выступали горячие слёзы. Она понять не могла, как такое произошло. Модестович! Модестович! Шуллер, как в каком-то дешёвом романе, украл её поцелуй! Не первый, конечно, и всё-таки. И, кстати, выглядел гад вполне довольным и совершенно невозмутимым, несмотря на то, что все — «Все!» — видели этот позор! Зачем он сделал это? Полина не понимала и отказывалась даже на секунду предположить, что нравится Шуллеру. Не могло такого быть! Потому что не могло быть никогда! — Вот ведь клоун! — возмущённо бормотала девушка, всё дальше уходя от бивуака в луга. Здесь было спокойно. Благоухали молодые травы. Ветер приятно обдувал пылающие щёки. И главное — здесь не было Шуллера! — Сволочь рыжая! — ругнулась Полина и резко обернулась на шорох. — Ты чего? — Чего «чего»? — цыганёнок лет четырнадцати смотрел на неё с земли любопытно и дерзко. — Чего прячешься? — нахмурилась девушка. — Не прячусь, а отдыхаю, — быстро парировал мальчишка. — А ты чего сбежала? — Не сбегала я! — начала было спорить Полина и вдруг рассмеялась, поняв, что с этого места видно всю их стоянку, а стало быть, и всё, что там происходит. — Сталкер малолетний, — плюхнулась в траву рядом с озадаченным её реакцией пареньком и посмотрела тому в лицо. — Давно ты тут? — Если ты об этом… — многозначительно протянул он, опомнившись от удивления, — то да, видел. Полина метнула на него злой взгляд, и он, совсем как Шуллер, примирительно поднял ладони вверх. — Ладно, ладно, не сердись! — и, помолчав немного, добавил с интересом: — Чего он так? — Дебил потому что, — пробормотала Полина. Мальчишка весело рассмеялся. — Вот фурия злобная! И как у мужика смелости хватило с тобой целоваться? Ты же ядовитая, как кобра! — Эй! — вскинулась Полина и, когда паренёк никак не отреагировал на её окрик, больно ткнула его в худые рёбра локтем. — Ауч! Руки не распускай! — цыганёнок обижено потёр грудь и, исподлобья взглянув на девушку, произнёс посерьёзневшим тоном: — А вообще, я его понимаю. Красивая, но злющая. К такой нормально не подступишься. — Тоже мне знаток! — фыркнула Полина. Но пацан ей по необъяснимой причине нравился, и она добавила: — Как люди ко мне, так и я к людям. А этот рыжий, чтоб ты знал, та ещё скотина, — искоса взглянув на мальчишку, она обняла колени руками и кивнула в сторону озера. — Видел же сам. Разве нормальные люди так поступают? — И с чего ты его так ненавидишь… — пробормотал тот растерянно. — Тебя, кстати, как зовут? — не услышав этих слов, спросила девушка. — Миро. А тебя? — мигом просветлел от внезапно проявленного к нему интереса мальчишка. — Полина. — Это вы со школьниками? Поход? — с завистью спросил Миро. Полина выпрямилась и окинула его внимательным взглядом. Отвлекшись от своих переживаний, она заметила, что этот пацан выглядит очень одиноким. «Потерянный какой-то…» — С детдомовскими, — угрюмо поправила она. Взгляд парня мгновенно переменился: вместо зависти в нём появилась искренняя жалость, — и он даже протянул нерешительное «Ясно…», но больше ничего не сказал, продолжая смотреть на ребят вдалеке — его ровесников, наверное, — глубокими и серьёзными не по годам глазами. А Полина решила вдруг, что ещё успеет устроить Шуллеру бойкот, а у костра найдётся место ещё для одного одинокого ребёнка. У неё даже сомнения не возникло, что так надо им всем. Поднявшись с травы, она протянула Миро раскрытую ладонь. — Пошли. Нечего прятаться. Тот уставился на неё огромными глазами, не зная, как реагировать. — Но… — начал отказываться он и тут же передумал. — А можно? Полина широко ухмыльнулась. Какой покорный тон! — Нужно! — чуть грубовато откликнулась она. — Мне нужен телохранитель на случай, если этого старого извращенца совсем перемкнёт. Громко расхохотавшись, Миро ухватился за её руку и вскочил на ноги. — Бедный мужик, — усмехнулся он себе под нос, следуя за странной девушкой. Она ему по какой-то причине необъяснимо нравилась.*****
Едва Писарев был спроважен в «круг старейшин», как про себя нарёк Шуллер кружок из банкиров и педагогов, Анна со всем негодованием юности предсказуемо обрушилась на него. Алёшке никак не удавалось урезонить разгневанную почти свою девушку. Он, впрочем, не особо старался; всё больше вглядывался в улыбающееся лицо наставника чистыми голубыми глазами и недоумённо хмурил светлые брови, изредка лишь для порядка повторяя: «Ань, ну хватит. Взрослые люди. Сами разберутся» — и ещё что-то в этом духе. Анна успокаиваться не желала. Пожалуй, такой возмущённой и — «Злой?» — Шуллер видел её впервые. — Да как вам не стыдно, Карл Модестович! — восклицала она, бурно жестикулируя от избытка эмоций. — Ведь только вчера… — в честных серо-голубых глазах блеснули слёзы, и девушка, даже не пытаясь скрыть их, быстро и грубо утерев сгибом запястья, выкрикнула с такой обидой, будто это её обидели: — Она же прощения у вас попросила! — проглотив слёзы, она продолжила быстро и отрывисто: — Полинка — прощения! У вас! Она же вас в дом пригласила! Резко передёрнув плечами, она скинула с них успокаивающие ладони всерьёз забеспокоившегося Шубина и продолжила, ничуть не стесняясь и не стыдясь внимательных взглядов подростков: — Вы же ели еду, которую она вам готовила! Пили с ней! Ощутив жжение в висках, Шуллер перевёл взгляд с девушки на детей. С таким непримиримым осуждением на него давно никто не смотрел. И оттого ли, что это было впервые за долгое время, или потому, что осуждение в глазах детей весит намного больше порицания взрослых, он на миг уронил маску и неуютно поёжился. Лиза довольно хмыкнула, заметив это, но тотчас вернула лицу беспристрастное выражение. Которое рассыпалось прахом, едва Анна озвучила значение взглядов подростков: — Вас же в свой круг приняли! А вы… вы… — она беспомощно всхлипнула, и, не в силах выносить больше её слёзы, Соня и ещё несколько девочек кинулись к ней, утешая. И всё же Анна завершила свою мысль, глядя на Шуллера полным разочарования взглядом над их головами: — Вы предали это доверие! Если раньше Шуллеру было жарко от гнева в глазах молодёжи, то теперь его пробрал озноб от презрения, отразившегося в каждой паре глаз, — ему и видеть не надо было, он знал. «Сам такой был». — Успокойся, Аня, — тихо повторил свою мольбу Алексей, которого от девушки почти оттеснили (с чем он был категорически не согласен и не собирался мириться). Лиза Долгорукая скользнула по его растерянному лицу высокомерным взглядом, и он понял, что, по её мнению, старается мало. Однако больше он ничего не успел сказать. Выступив вперёд, Лиза сама обратилась к Анне. Хотя каждый видел: обращается она к Шуллеру, буравя сердитым взглядом его макушку, пока тот, склонившись к гитаре, напевает порядком поднадоевшую всем песню. — Не плачь, Ань. Сейчас Карл Модестович пойдёт и, как взрослый человек, извинится перед Полиной. Она извинилась, и он извинится, раз виноват, — с нажимом прибавила она. — Да, Карл Модестович? Шуллер прервал мелодию и поднял на девушку взгляд прозрачных, почему-то серых, глаз, в котором не было ни капли раскаяния. — Нет, — просто ответил он и вернулся к прежнему занятию. С улыбкой ответил, и это поразило всех. И больше, сколько ни ругали его девушки и даже парни, от него не удалось добиться ни слова, кроме тех, что были в песне. «Вот же! — мысленно изумилась Лиза, встряхнув влажными кудряшками. Она хорошенько пропотела, негодуя на Шуллера, а тому, судя по всему, было и вовсе всё равно. — Только на что наш Карл Модестович рассчитывает? — рассудила она, отирая пот со лба под чёлкой. — Полина его не простит так просто, даже если он извинится. А если нет…» Она обернулась к лугу, ища взглядом фигуру подруги, и не нашла. «Не сбежала ведь она?» — встревожилась Лиза и по побледневшему лицу Анны, шарящей глазами по лугу, поняла, что тревожно не ей одной. «Да нет, нет же, тут даже остановки поблизости нет», — попыталась она уговорить себя и только сделала хуже. Разве перспектива пешего похода в Толмачево остановит разгневанную Полину? — Ай, господи! Лиза шлёпнула себя по губам ладошкой, решив, что проговорила свои мысли вслух, и только потом осознала, что причитала Анна. Похоже, думали они об одном, потому что и Анна, и Шубин, и Соня, и остальные подростки уже высыпали на луг, громко зовя Полину. Которая объявилась, на счастье, почти тут же и даже отчитала их за шум. «Вот ведь непрошибаемая! — усмехнулась Лиза, ощутив, как уходят из сердца беспокойство и страх, и бросила насмешливый взгляд на безмятежно напевающего свою серенаду Шуллера. — Созданы друг для друга!» — Тут, между прочим, люди живут, — лениво выговаривала своей поисковой группе Полина, шагая по лугу в центре толпы в сопровождении темноволосого и темноглазого паренька, ухмыляющегося её словам. Она махнула рукой за спину. Получилось, будто на него, и парень едва заметно нахмурился. — Вон, за озером коттеджный посёлок, — как будто только вспомнив о нём, она добавила между прочим: — Кстати, знакомьтесь: Миро. Подростки ощупали его взглядами, но загорелые ладони одна за другой потянулись к его руке, и, просияв широкой белозубой улыбкой, Миро крепко пожал каждую, открыто и радостно глядя в незнакомые лица. — Он тут живёт. Так… — игнорируя обеспокоенность Анны и любопытство в глазах Лизы, Полина окинула подростков взглядом, — мы играем? Ей стоило улыбнуться — задорно и весело, бесстрашно, — и все тревоги подростков умерли. Да станет эта девушка переживать о дурацком поцелуе! — Играем! — громко прозвучал под безоблачным небом нестройный хор. И, побросав, где пришлось, лишнюю одежду, вся компания унеслась на луг. Только теперь Шуллер, не прерывая игры, поднял голову и посмотрел на девушку. «И дела нет», — подумал печально. И тут заметил: не все дети убежали играть. Не все были очарованы Полиной. Один остался с ним, и в честных юных глазах он без труда читал осуждение, только не в свой адрес. — Ты, может, пластинку сменишь? — поняв, что их зрительный контакт затянулся, и ощущая себя довольно странно (он не особо кому сопереживал — не тот характер, — а тут вот проникся), спросил Серёжка. — Надоело уже. Шуллер улыбнулся. Да, один остался почему-то на его стороне. Услышав странный звук, он искоса взглянул на прыснувшую со смеху Соню: юная бетонная принцесса его точно не могла не осуждать и всё же была здесь, с чёрными от угля пальчиками, быстро, технично зарисовывая их с Серёжей в свой этюдник. «И эта? — в первую секунду он по-глупому ошибся, но тотчас поправил себя, улыбаясь блёклому полуденному солнцу: — Да нет же. С ним». Эти дети совсем скоро перестанут быть детьми. И ему хотелось так много сказать им, о стольком предупредить, предостеречь. Но он вряд ли годился в учителя, а потому, бережно перебрав струны, заставив Серёжку изумлённо поднять брови, а Сонечку — на миг замереть, не коснувшись бумаги грифелем, просто начал петь. — Кого только нет у меня в лесу: и заяц, и лось, и барсук… Вздохнув, Сонечка опустила руку с грифелем и, обняв колени, слушала певца, ни на миг не отведя от него взгляда. И каждый раз, когда он пропевал: «Но нету слонёнка в лесу у меня, слонёнка весёлого нет», — её изящные бровки так вздрагивали, а в чистых серых глазах отражалось такое сожаление! Миро прибежал только на минуту — за водой, — но так и не вернулся в игру, увидев это изумительное красноречивое лицо. Он только сейчас заметил эту девочку, она, похоже, была тихоней и не то чтоб красавица. Хотя, может, и да — не в том дело. Её лицо отражало её душу. Не только глаза — всё её бесхитростное лицо. «Хорошая», — подумал Миро и, молча передав бутылку одному из новых приятелей, побежавшему за ним, когда он не вернулся назад, устроился на корточках, любуясь и чуть глуповато улыбаясь от непонятного тёплого чувства, рождавшегося в его груди от вида этой девочки. Посмотрев на него немного, пристально глянув на насторожившегося Серёжку, паренёк забрал бутылку минералки и убежал. И через несколько минут, швыряя друг в друга мячом и ловко уворачиваясь, мальчишки весело обсуждали «любовный треугольник», сожалея о судьбе местного, связавшегося с Серым. А девочки хмурили гладкие лбы: эта принцесса слова лишнего ни с кем не сказала, а смотрите-ка, двое парней вьются около неё, как мухи… Окончания фразы предлагались разные. «Весна!..» — радуясь, что брат слишком далеко и недалёк, чтобы что-то заметить, а Наташа своя и не выдаст, улыбнулась Лиза и упала на предусмотрительно подготовленный подростками для неё и других «старших» плед, широко раскинув руки. — Пора любви! — торжественно завершила она свою мысль, вогнав в краску Анну, сконфузив Алексея, Серёжку и Миро и вызвав беззаботный смех Шуллера (который понял её) и Сонечки (которая ничего не понимала, но была в прекрасном настроении).
