Целитель

Какая бы эпоха ни была, эта скученность народа всегда остается одной и той же. Только вместо повозок и вонючих лошадей, что вечно шарахаются от меня, не менее вонючие автомобили. А так... все тоже самое. И людей как всегда переполняет страх и жадность, сексуальный голод и вечная нажива ни на чем. Хочу курить, я раскуриваю дорогую сигару, как мимо меня в бездну улетает соломенная шляпка. Красиво летит! Прямо в солнце! Я стою на краю обрыва чуть в стороне от ярмарки с ее разношерстной толпой, красочными павильонами, человеческими криками, шумом, гамом, музыкой и наслаждаюсь зрелищем, как красная шляпка с белыми маками сливается с синью и золотом весенних лучей. Недавно похожую я купил своей старшей дочери... И, как ни странно, она ей даже идет. Вот засада, я сплевываю тягучую слюну на землю. «У волков скоро течка», — приходит вялая мысль в голову, как сзади раздается крик моего мужа-человека: — Дарила! Нет... Вот черт! Мимо меня проносится резвой ланью прекрасная девушка и, прыгая ввысь, падает в эту ужасную пропасть на камни. М-да... Зря я своей дочери покупал эту чертову шляпу. Я вижу как будто в замедленном сне, как от страха распахиваются карие глаза моей девочки и как она, словно раненная птица, летит на камни. Я даже слышу хруст костей ее сломанных конечностей. Эх-х-х-х... Не люблю дочерей... Они всегда тупы и безрассудны, а еще похотливы. Хорошо, что они не могут иметь детей от любого мужика, а то бы я обзавелся целым блеющим стадом тупых овец. — Гадство. Человек подбегает ко мне, хватает за руку: — А ты куда смотрел? — На солнце, заводи машину, еще полчаса и там будет настоящая толпа праздного народа, — оскаливаюсь я, туша сигару. Он смотрит на меня загнанным взглядом, но слушается. — Надо ее увезти подальше, там я ее... соберу. — Боюсь, времени у нас немного, — качает он своей каштановой головой и кричит нашей младшей дочери. — Лила! Собирай вещи. Грузи все в кучу, там разберем! На сегодня наш «Знахарский» павильон закрыт, да и не слишком-то и хотелось, все равно ни одного стоящего клиента. Вообще это была идея моего мужа — попробовать на ярмарке, раньше это всегда срабатывало, но в последнее время все реже и реже. И все благодаря официальной медицине. Смотрю я на этих докторов, и они мне напоминают мясников, а люди предпочитают идти к ним, как тупые овцы на убой. Но мне все равно, моя клиентура останется всегда при мне. — Ладно, давайте вниз по серпантину, — киваю я ему, а сам прыгаю в пропасть за Дарилой, поясняя. — А я напрямки! Толпа собирается быстро, пока я, скача с одного выступа на другой, скатываюсь за своей девочкой. — Она должна где-то быть здесь! Я точно видел, как девушка сорвалась в пропасть. — Вызовите службу спасения! — Лучше врачей! — Да хоть кого-нибудь! И почему в этом веке люди такие беспокойные? На месте падения уже ползает человек десять. Только вот ищут не там. Я оглядел измененным зрачком местность и нашел ту, что искал. Вот моя заблудшая овечка. Передняя нога оторвана совсем. Мой муж был прав — еще немного, и моя дочка станет навсегда инвалидом. А вот и он с Лилой. И уже в костюмах санитаров, иногда ему приходят здравые мысли. И купить на распродаже скорую была одна из них. — Мы из службы спасения! — кричит он и видит, куда я указываю пальцем. Там за камнем моя непутевая дочь. Палатку натягиваем прямо над сохраняющей от левых глаз волшебной тенью. И человек, с которым я уже живу не одну сотню лет, подходит ко мне. — Скажи, что девушку уже нашли и ей идет оказание первой помощи. И пусть не мешают. Он повторяет мои слова всем тем придуркам, что до сих пор ищут не то, что нужно, и, вешая табличку на входе «Не мешать, идет операция!», подходит ко мне. — Лила, приготовься. Я видел, как боится меня моя же дочь, Лила — как белая лилия, прекрасная блондинка, ей сейчас пятьдесят лет. Но на первый взгляд всего десять — двенадцать от силы. Она кивает и начинает раздеваться догола. Идеальное юношеское тело, еще не до конца сформированное, и я точно знаю, что она пока девственница. Ее запах ни с чем не спутать. Чего не скажешь о Дариле, ей сто пятьдесят, и ее красота кареглазой буренки свела с ума уже не одного несчастного парня. — Дарила, выйди из тени. Странное зрелище... Мятая от падения овца с коричнево-черной шерстью, ковыляя на три ноги, выходит из маскирующей ее тени и, беря в зубы свою оторванную конечность, доковыливает до середины шатра. Какой бы дурой ни была моя старшая дочь, но после падения принять свой истинный облик и накрыть себя маскирующей тенью она всегда умела. — И сколько можно говорить, что в животном облике и в человеческом у вас не сопоставимые способности, — тяжело вздохнул мой муж, он подошел ко мне и, трепетно стянув с меня капюшон, поцеловал в висок. — Ты готов? — Да. Он закатал мне штанины джинс и обмыл ноги водой из ручья, а потом уложил у моих ног мою младшую дочь, словно на алтарь жертвенного ягненка, оглаживая ее нежный впалый мягкий живот и ища ее поджелудочную. Лила дрожала от его прикосновений, начав икать от страха. — Она до сих пор боится этой боли. Немудрено... Потерпи, милая, это быстро. Шприц с длинной иглой нашел быстро то, что искал, и он, набрав немного жидкости, впрыснул мне в щиколотку внутримышечно, перед тем поцеловав мою ногу. Конечно, я мог бы ее просто укусить, но тогда остались бы следы на ее прекрасной коже. Да, они проходят быстро, не как у обычного человека, но могут быть вопросы от посторонних. Но и это не главное. Кровь дочери в моем рту будит во мне спящие инстинкты зверя, которые мне шепчут распороть ей горло и сожрать. А так... вытяжка из поджелудочной или из ее печени — и я могу исцелить любого и от чего угодно без возбуждения своей звериной сути. Как говорится, и овцы целы, и волки... К-хм... Ну, в общем, как-то так. Пока человек успокаивал Лилу, я подошел к шатающейся овце: — Кусай. И больше никогда не прыгай в пропасть, когда ты человек. Я сую запястье своей дочери, и она, выплюнув свою оторванную ногу, вцепляется в мою руку, кусая до крови. Наверное, это страшное зрелище — овца, пьющая чью-то кровь. Но мне плевать, остальное дело техники. Я забираю ее конечность, укладывая овцу примерно так же, как недавно Лилу уложил мой муж, и собираю то, что по-настоящему невозможно собрать, если ты не целитель и если в твоих жилах не течет кровь оборотня. Конечность срастается на глазах, одеваясь новой плотью и кожей. — Ну вот, детка, а теперь прими облик девушки. — Ма-ма... прости... моя шляпка... — Я куплю тебе новую. Больше не веди себя так безрассудно. Наложи ей ложный гипс, — киваю я своему мужу и, натягивая на свои длинные волосы капюшон, отхожу в угол, что потемнее. Никто не должен сейчас видеть мои глаза, они горят живым серебром луны, да и волосы светятся в темноте. Но сейчас не время, пора выбираться из этого сумасшедшего города. Я смотрю, как муж и младшая моя дочь на носилках выносят «пострадавшую». Кто-то из толпы узнает ее, что именно она падала в пропасть. И люди, галдя, так и не нажравшись тухлого мясца жареных новостей, разбредаются кто куда. Я не люблю этих падальщиков. Что ж, концерт окончен. Я выхожу незаметно из палатки и начинаю ее с мужем оперативно собирать, а затем сажусь на место водителя. Трогаемся, главное, чтобы кто-то из этих ублюдков не стал искать несостыковки. Они, конечно, будут, но мы уже тогда будем очень далеко. — Ты как? — Нормально, можно вылечить еще пару людишек, если есть заказ. — Хорошо, едем, — кивает мне муж и, оборачиваясь, дает распоряжение Лиле. — Сними с нее этот чертов «гипс». — Хорошо, папа, — соглашается наша младшенькая, наклоняясь над старшей своей сестрой. — Моя шляпка... ну почему она улетела?! — все еще плачет старшая. — До сих пор не пойму, почему они тебя упорно называют матерью, а меня отцом. Хотя с пузом носился я и рожал их тоже? — Овцы, что с них взять. А я тебя предупреждал, чем близость со мной тебе грозит, охотник за нечистью, — ухмыляюсь я, крутя баранку, а потом, доставая еще одну сигару, раскуриваю по-новой. Хоть в этом есть свой кайф. — Ха-ха, смешно... Ты еще вспомни, что было до того, как я тебя нашел. — А ты этого хочешь? Я остановил машину и глянул в его карие крупные глаза. Он здорово помолодел, живя со мной. — Ты помнишь хоть мое имя? — усмехнулись мне белыми зубами. — Исакий. А ты мое? — Мария. Конечно, откуда человеку знать мое истинное имя. Но иногда кажется... а вдруг. Но «вдруг» — только мираж неосуществимой мечты, моей истинной мечты о неподдельном счастье. — Ладно, едем, называй адрес, где нас ждет заказ, — завел я машину и врубил снова скорость. *** Я не помню сколько лет прошло с того времени. Тогда по всей Европе буйствовала бубонная чума. И тут пятидесятилетний охотник за вампирами и оборотнями в женском христианском храме. Он зашел ко мне в келью, смотря на меня в церковной рясе, и долго ржал, держась за живот. У него начинались первые признаки чумы. — Поклоняться мужику-оборотню в христианском женском храме, сделав из него святого? Они точно от чумы выжили все из ума! Меня оглядели жадно безумным взором и достали серебряный крест, а еще нож из того же металла. — Я не знаю, есть ли у вас собственные боги, тварь, но молись. Ибо ты умрешь! Он воткнул в мое сердце этот нож и недоуменно смотрел, почему я не сдыхаю. — Прости, но ты меня этим не убьешь. Я тогда отбросил его в сторону и, смотря, как он откровенно бредит, обливаясь потом от слабости, протянул свою кисть руки. Не знаю, зачем я это сделал, мог бы просто встать и оставить его одного подыхать. За то, что он в меня воткнул свой ножик. Но, как говорится, дело было сделано. И повода для этого не было никакого. — Ты болен, у тебя чума. А я могу еще спасти несколько жизней. Кусай. — Я убью тебя! — орал он мне в лицо своим гнилым беззубым ртом, а затем, все же что-то поняв или осознав... кто его знает? Я никогда не спрашивал, а он никогда не рассказывал сам. Далее... Он вцепился в мою кисть и чуть не отгрыз ее до кости теми пнями от зубов, что у него еще остались, а через пару минут с удивлением стал наблюдать, как проходит черная сыпь с его кожи и в голове исчезает болезненный туман. — Ты святой? — Хм-м-м... сначала именовал тварью и оборотнем, теперь святым? У тебя явно что-то не так с мозгами, охотник. А теперь пошли. — Куда? — он подорвался следом, смотря, как я натягиваю на себя глубокий капюшон и прячу усиленно лицо. — Подальше отсюда, ты был последним, кого я вылечил. Больше я не смогу им ничем помочь. — Но почему? — он не отставал от меня ни на шаг, пока я перешагивал трупы людей, прикрывая низ лица, так как смердело от них несладко, особенно учитывая мое обостренное волчье обоняние. — Они убили мою последнюю дочь. Приняли за ведьму, мои дочери все хороши собой. А без ее крови я не исцеляю, охотник. Он остановился на полпути к выходу из чумного города, сжав кулаки. — Что, останешься с трупами? Или еще раз попробуешь убить меня? — я игриво наклонил голову и, не дождавшись его ответа, пошел прочь. Он догнал меня уже на дороге к лесу и пошел рядом со мной. Так началось наше с ним путешествие, растянувшееся на несколько веков. *** Добротный дом, обширная частная территория, да и сам человек, живущий здесь, был явно не бедный. К нам выбежали с распростертыми объятьями, как только услышали гул мотора автомобиля. — Я так вас ждал, так ждал! Она моя самая большая радость и единственный ребенок. А врачи, они... — шмыгая плаксиво носом, — сказали, ей уже не помочь. Исакий всегда сам находил мне клиентов и договаривался о сумме и сроках. — Вы перечислите вот эту сумму на данный счет не позднее следующей недели. Иначе я сам найду вашу дочь и перережу ей глотку, — оскалил он свои крепкие белые зубы и человечек задрожал. Живя со мной, мой муж перенял пару моих же привычек. И не наилучших, уж поверьте. А что вы хотите, живя с настоящим зверем — всегда так. — Сумма солидная! И составляет половину моего состояния. Но если я увижу эффект, то даю слово — и зароком пусть будет моя жизнь и жизнь дочери. Но я выплачу все до цента! — Слишком много слов. Ставить на кон жизнь практически мертвеца и такого старика-развалины, как вы, — я снял свой капюшон и посмотрел ему в округлившиеся глаза. — Вы-ы-ы-ы... Не человек! — отшатнулись от моих фосфоресцирующих глаз. — Хорошо подмечено. Кстати, у вас тоже непростой букет болячек. А теперь я хочу увидеть вашу девочку. Поспешим, мои дочери тоже устали за сегодня и им давно пара в кроватки спать. Рак последней стадии... Интересно, почему люди вообще считают это болезнью? По сути дела, это последняя возможность души покинуть надоевшее тело. Если у вас рак или у вашего ребенка, то стоит в первую очередь остановиться и переосмыслить. А почему душа хочет так экстренно покинуть бренное тело? То, что лежало передо мной, уже практически не было человеком. Кости, обтянутые кожей, беззубый рот и лысый череп... Похоже, после исцеления этого ребенка у меня не будет до следующей инъекции способности «лечить». Я кивнул на стол своему мужу, и он, оставив сумку с необходимым, увел отца этого еще теплящегося трупа. Что ж... Вытащить чашу из серебра и, надрезав запястье, капнуть несколько капель. Девочка все равно уже не видит, так как бельма её глаз смотрят в потолок. Осталось только поднести кубок и влить ей в черный гниющий рот. Раньше люди боялись чумы, сифилиса, проказы... Теперь рака, гепатита, СПИДа. Время меняется, люди — нет, все те же слабые, никчемные твари. Мои пальцы рук покрываются когтями и лунной шерстью, а голова становится полу-волчьей. Спросите, смотрится ли это уродливо? Вообще-то нет, я видел не раз себя в зеркале или в отражении глади озера. И этот облик прекрасен. Мне приходится становиться полу-зверем, когда случай такой запущенный и необходимо работать в полную силу. И вот я накладываю обе руки на хрипящую грудную клетку и наблюдаю, как труп превращается в юную леди. Ее кожа порозовела и новые золотистые волосы свились в колечки, губки стали красными, словно мак. А мой облик по истечению исцеления постепенно возвращается в изначальный. Со стороны кажется, словно я всю свою сущность волка вливаю в эту несчастную страждущую и освобождаюсь сам от зверя внутри себя. Ну вот, мои руки снова длани человека, малышка открывает свои прекрасные глаза и шепчет: — Кто вы? Ангел? Я на небесах? — Нет, я обычный человек, а ты в доме своего отца. Впервые вижу, как ее взор тускнеет. — Снова я тут... — и немного погодя она подпрыгивает на кровати, вцепляясь в меня обеими руками. — Я пойду с вами. Я люблю вас, прекрасный юноша! Опять двадцать пять. И почему этим душам нужен прекрасный принц? Если бы она была парнем, то приняла бы меня за девицу, но так же бы объяснялась в любви. — Простите, но это невозможно, — я отцепил ее пальчики и поспешно убрал клинок и чашу в сумку, вставая с ее постели. — Но я люблю вас! — Это просто эйфория от новой жизни. Но вам мой добрый совет. Переосмыслите свою жизнь. И найдите своей душе новую зацепку, а то через пару лет снова свалитесь от рака. Но только от более быстротечного, чем сейчас. Так как душа второй свой шанс не упустит. Услышав вопли девицы, в ее комнату ворвался обезумевший отец. — Боже, это счастье! Ты жива и здорова... Это чудо! — Отец! — обнаженная дева встала с кровати и, не обращая внимание на свое голое тело, ткнула в меня своим перстом. — Он отказывается жениться на мне. — Но, девочка! — засуетился хозяин дома. — Это невозможно... по ряду причин. — Каких? «Ого! Да это просто избалованная принцесса», — усмехнулся я перекошенным ртом. — Он — гей! И моя жена. Этого достаточно для вас, моя юная леди? Мария, идем, — кивнули мне на выход, забирая сумку. — И запомни. Не позже следующей недели, — напомнили карие глаза, уходя, хозяину особняка. И пока голая девка хлопала своими пустыми очами, мы ушли. *** — Почему мы идем через лес? — спросил он впервые, когда пришлось углубиться в чащу. — По дороге могут стоять заслоны из монахов или военных, город в чуме уже несколько месяцев, — скупо ответил я. — Чума сейчас вообще везде, — пожали устало плечами. — И куда мы идем? — Я иду в одну лесную деревеньку, что располагается отсюда через три горы. А ты куда — я не ведаю и не хочу знать. Он только ухмыльнулся и пристроился мне вслед, а когда мы ночью разожгли костер, собираясь на ночлег, уточнил: — Нас тут не найдут? — Нет, по легенде в этом лесу живут волки-оборотни. Сюда не сунутся, если даже людям пообещать исцеление от всех болезней или вечную жизнь, — пояснил я, доставая из сумки котелок и краюху хлеба. — Если кипятить воду, то чумы можно избежать. — Если ты знал, почему не сказал людям? — Говорил, а толку? Не все могут себе позволить дрова и живой огонь, — пожал я плечами и, сходив до близтекущего ручья, набрал воды. — Если теперь я исцелен тобой, значит, чума мне не страшна? — Хм-м-м... Я тебя исцелил от заразы, а не от глупости, — я повесил котелок и сыпанул туда припасенный сбор из трав. — Хе, ты еще и зельеварец. Настоящий колдун! — этот придурок рассмеялся в голос и протянул мне свою узловатую руку. — Я — Исакий. — Хм-м-м... — помешал я палочкой в котелке. — Хм-м-м? Это твое имя? — у него сегодня явно был веселый настрой. — У меня его нет. — Чего? — Имени. — Быть того не может! У всех есть имена. Их дают при рождении, — но следом все же сменили резко тему. — Вот интересно, тебя наверняка монахи отправили бы на костер первым, если бы узнали, что ты колдун. — Уже было дело и не раз, — отмахнулся я и, разлив кипяток по чашкам, одну протянул своему путнику, когда-то она служила моей дочери Сцилле. — И что это? — Просто отвар из плодов боярышника и сушенной клубники. Он дает силы и притупляет голод, — пояснил я скупо. — Голод крови? Я помню ту чушь, что ты говорил о своей дочери. — Нет, простой голод, я тоже должен есть, как и ты. — Но кровь тебе все же нужна и причем... человека! — предъявили мне в лицо, как будто бросили обвинение. — Если ты меня считаешь тварью, то почему мою дочь считаешь человеком? Это уже не смешно, охотник, — усмехнулся я тускло и, отломив ломоть хлеба, протянул этому придурку. — Погоди, ты пьешь кровь себе подобных? — Только когда надо кого-нибудь излечить. — Ты дампир? Я слышал о вас легенды, но никогда не думал, что вы реально существуете. Тогда нам по пути, — обрадовались неизвестно чему. — Нет. Дампиры, вообще-то, наполовину люди, наполовину вампиры. Я же целитель и точка. Хотя можно сказать, что я оборотень. Только иной. И нам не по пути, охотник. Но проще было сказать, нежели сделать... *** — Ты сегодня гулять? Мы остановились в близлежащем отеле. Девочки уже спали в обнимку и видели десятые сны. — Да, луна полная, мне нужно накопить силы и поискать в округе. — Ты «их» ищешь уже не первую сотню лет. Смирись, из всех недооборотней я видел только тебя и наших дочерей, — усмехнулся криво Исакий. — Если найду, вы с девочками получите свободу от меня и заживете нормальной жизнью. Не будет вечного страха, обустроите свой дом и приобретете долгожданный конец путешествия длинной в сотни лет. Ты заведешь отару овец, даю слово, овцы в ней всегда будут давать столько шерсти, что озолотитесь. Женишься на нормальной женщине. Только не говори ей, что Дарила и Лила овцы во шерсти, а то она их тут же попытается убить. Найдешь им достойных мужей среди людей, ну ты же в курсе, как их выбирать. И тогда они вообще смогут прожить смертную жизнь. Родить детишек, состариться, умереть... — Отару? Чтобы им прятаться время от времени? — Ну да, всегда проще спрятаться среди своих. — А обо мне подумал? — Моей крови тебе хватит на добрую сотню лет, а после, если захочешь жить дальше, только позови и я тебя найду даже на краю света. Но пока я рядом, ты обрекаешь себя на вечность. Я скинул с себя одежду и обратился в крупного белоснежного зверя. — А если ты найдешь оборотней, почему я не смогу остаться подле тебя? Пусть даже не в роли твоего мужа, а просто... слуги? — Звери есть звери, — пролаял я. — Только то, что Дарила и Лила мои дочери, я не перегрыз еще им глотки. Но ты просто не представляешь, чего стоит мне сдерживать себя, а им каждый раз испытывать страх, когда мне нужна инъекция или укус. Я глянул своими глазами в его карие и улыбнулся. На морде волка это выглядело весьма страшно. — Ты же был охотником, а теперь цепляешься за меня — чудовище, с какой стороны не глянь. Что с тобой стало, гордый Исакий? Если не ради себя, то ты должен сделать это ради твоих девочек. Наших дочерей. Я выскользнул из домика и сразу растаял в тени следующего, прячась от чужих людей за нашу машину. — Ради тебя... я сначала предал свою душу охотника. Потом тело, как человека, спящего только с женщинами. Поменял кардинально сексуальные вкусы, а затем потерял мужскую гордость, став твоей бабой и родив тебе дочерей. «Но я тебя не заставлял, не принуждал и никогда не навязывал тебе свое общество. Ты сам таскался за мной, даже против моей воли», — мысленно возразил я и Исакий услышал. «Знаю, и я ни о чем не жалею. И не требую от тебя ничего. Если будет нужно, мы уйдем. Я и дочери. Будь осторожен, кругом столько вздорных людей», — ответили мне. «До рассвета», — прошептал я себе под нос и прыснул в кусты. «До рассвета, и удачи, хотя я не желаю тебе этого», — буркнул про себя Исакий и я побежал. *** Мы путешествовали неделю. — Почему ты не ешь мяса? — Исакий в который раз готовил над костром тушки убиенных им кролей. — Или предпочитаешь сырое? — Я не такой извращенец, как ты думаешь. А по поводу мяса и крови все очень просто. Кроме крови и плоти оборотней, другую я переваривать не могу. При таком раскладе я могу есть только яйца и рыбу. Так что пока ты жаришь дичь — пойду, порыбачу. — И чем ты будешь ловить рыбу? Своей рясой? — заметили ехидно мне. — Нет, вот этим, — я достал из сумки увесистый гарпун и прикрутил его к палке посоха. — Ловко! — А то! Сытного тебе обеда. — Угу, и тебе того же, — ехидно заметили мне в спину. Река тут была чистой. То, что надо, еще бы поселений вверх по течению и вовсе нет, а значит рыбы будет много. Я скинул свою рясу и, оставшись в штанах, закатал их повыше буквально до чресл. Конечно, можно было бы поменять облик и выловить добычу лапой со смертельно острыми когтями, но я был не один. А этот придурок, как только сожрет своих кролей, явно припрется за мной. Кроме того до полнолуния было далеко, а значит, жизненную энергию не пополнишь. Да и дочери больше нет, а новой обзавестись не так-то просто, потому что человек, который сможет ее зачать от меня и родить, должен отвечать ряду требований. И на горизонте такого пока не предвиделось. Я зашел в воду и замер с гарпуном. Что ж, начнем... — Попа у тебя класс! Да и талия как у девушки. Сзади со своими заколотыми вверх белоснежными волосами ты, и правда, вылитая баба. Может, поэтому ты жил в женском монастыре? Скажи правду, тебя приняли за женщину? Я обернулся на голос этого придурка и брезгливо сплюнул. Этот сытый засранец считал тушки выловленных мною рыб. — Да и на личико ты больше девушка, чем юноша. Если бы не твои мужские соски. — Можно подумать, у меня женская грудь. И на ней совершенно мужские соски. Я вышел из холодной воды и он тупо уставился на мои ровные ноги. — А ножки совсем улет! А почему от них идет пар? — Вода холодная. А я, ты же помнишь, не человек, — я подождал, пока испарится вся вода, и выпрямил штаны, а потом стал надевать рубашку. — Вот не думал, что монахи под рубищем носят такую дорогую одежду. — Я не монах, — пришлось сесть на камень и достать из сумки тонкие сапоги, раскатав их по своим штанам до колен. — Странная мода, — кивнули мне на них. — Да, наверное... я уж и не помню, кто и когда такое носил. Но в лесу это удобнее монашеской робы, — я засунул в сумку одежду монаха и распустил свои волосы, напялив короткую кожаную куртку. — Сколько тебе лет? — не вытерпел первым Исакий. — Не думаю, что ты хочешь это узнать, — я затянул вязочки на груди и стал нанизывать рыбу на заостренную палку, прокалывая улов за жабры. — Вот мне пятьдесят, а я еще хоть куда, хотя и старик. Мог бы и выразить ко мне уважение. — Мне приблизительно двести, а может и больше... и что? — ухмыльнулся я и, увидев, как он схватился за свой пояс, предупредил: — Тебе не убить меня. Или прежде ты должен стать сам оборотнем, или, в худшем случае, вампиром. А после подаренной усмешки, видя его постную рожу, с удовольствием прямо у него на глазах сожрал парочку еще живых рыбок. — Ты... все-таки монстр! — он с ужасом смотрел, как я буквально проглотил часть своего улова, оставив от него всего одну треть. — Я это и не отрицал, а то, что ем рыбу сырой, так просто голоден. Хлеб кончился в первые сутки, хотя я его рассчитывал растянуть на неделю. Но ты прожорлив как никогда, мужик. Потом все эти пять дней ты жрал кролей. Я же только пил чаек, пока мы не наткнулись на нужную речку. Так что будь добр — заткнись! Пока я не насытю свой желудок. Он замолчал, а я оставшуюся рыбу просолил и повесил вялить над костром. — Что ж, этого мне хватит, дабы перейти горы, — с удовольствием оценил я коптящиеся тушки. — А мне? — А что тебе? Ты вообще мне не попутчик. Так что провиант готовь себе сам, — поставил я его перед жестким фактом. И он стерпел, над следующим костром кроме рыбы висело еще и мясо кролика. А к моей рыбе он ни разу не притронулся, пока мы не вошли в гористую местность. *** Ночь сегодня была сказочной, но никаких оборотней по округе не было и быть не могло. Опять все слухи и домыслы. Но я всласть накупался в росе и позагорал при полной луне, впитывая её призрачный свет всей своей шерстью. Что ж, надо было возвращаться домой и повернуть в сторону Румынии. И хотя я там не был лет сто, до меня дошли чудные слухи, что там кроме вечных вампиров завелись странные волки. Таким образом, я вернулся в отель, Исакий делал вид, что спит, хотя я прекрасно знал, что он ждет меня. Я не понимал, зачем он вообще таскается за мной? Только из-за дочерей? Навряд ли, тем более секса между нами не было уже несколько десятков лет. Я прикинул, выходило, что после рождения Лили мы с ним еще ни разу не переспали. Я почему-то не хотел его близости и он по-большому счету тоже. Хотя я пару раз видел, как он на стороне трахает доступных баб. Иногда мне казалось, он делает это специально, чтобы позлить меня, ибо прекрасно знал, что я вижу, как он пялит этих ебливых сук. Или доказать, что тоже мужик с собственным членом и яйцами. Но мне ли это не знать, что он парень. Уж, сколько я ему сосал перед тем, как трахнуть в его упертую задницу? А сколько он мне делал минет и не сосчитать. Я перекинулся, накинул на плечи халат и лег на свободную кровать. Может из-за денег? Но у него и у моих дочерей такие счета, что им позавидует любой богач в мире. Я знаю, что он откладывает и на мою новую фамилию, оставляя за мной все то же глупое имя — Мария. Хотя я не прошу ни о чем. Что ж, можно и поспать, я прикрыл глаза и почувствовал его строгий взор. — С возвращением, Мария. — Я дома, Исакий, — подтвердил как обычно я. *** В горах было холодно, а на одном из перевалов, несмотря на раннюю весну, пошел обильный снег. — Как ты появился на свет? Мы сидели у тлеющего костра в расщелине и каждый ел свое вяленое мясо. Приходилось жаться друг к другу, дабы хоть как-то согреться. — Я мало помню... Помню свою мать, у нее были такие же белоснежные волосы, как у меня, и ее колыбельные нежные песни. А позже меня примерно в годик или два забрали из стаи и подбросили в местный монастырь, где я воспитывался до своих шестнадцати лет. — Почему выгнали? — Потому что это непреложное правило. Целитель первую сотню лет должен жить отдельно от своей стаи оборотней, а затем, когда исполнится сто, вернуться назад. — И... ты вернулся... — Да, но никто не уцелел. Местная ведьма сказала, что только пара волков выжила после облавы обученных охотников, но они ушли на восток. Я долго искал, но так и не нашел следов. — Целое логово оборотней! Круто, жалко, я еще тогда не родился на свет, а то бы показал класс. — И чего ты радуешься? Моя стая не ела людей. — Этого не может быть. Оборотень — всегда оборотень. — Нет, если с ним есть Целитель. Исакий застыл тогда, а потом глянул серьезно на меня. — Я пью кровь оборотней, а они мою. И таким образом мы усмиряем своих зверей, что сидят в нас. Говорят, мой отец был Целителем или мой дед, я точно не знаю. Ведьма не успела мне толком рассказать, ее быстро сожгли на костре, буквально через несколько месяцев после того, как я вернулся на пепелище, так и не найдя следов своих выживших соплеменников. — Ха! Понимаю, после того, как исчезли вы, местные жители решили избавиться от последней помехи — ведьмы. Это здорово! — обрадовался снова чему-то Исакий. — Здорово в чем? Эта была тихая женщина, кстати, именно её прабабка когда-то научила мою стаю пользоваться травами для лечения. Она помогала родовспоможению местным женщинам. И еще соседние деревни даже не подозревали о нашем секрете. Считали, что мы обычные беженцы, пришедшие с севера, и не трогали нас, а мы их. Исакий прокрутил все в голове и уточнил: — Но кто-то же вызнал, что вы оборотни. Значит был в чем-то прокол. — Ведьма сказала, что в дальней деревне начался падеж скота. И на них все время наседали местные волки. Кто-то из них прознал, что у нас есть знающие люди, и пришел с мольбой помочь им. И наш глава деревни отвадил пришлых волков, а через пару месяцев ночью пришли охотники за головами и вырезали всех. Днем же кто-то чужой сунул отраву в наш колодец и многие к вечеру были недееспособны. — Хитрый ход, — кивнул со знанием дела Исакий. — Думаешь? А по-моему — подлый. Как думаешь, если бы они пришли в открытую? Кто бы выиграл? — Ну, ясно же, не люди. Деревня, набитая оборотнями под завязку. Ясен как день! — Которые никому не желали зла. Выращивали хлеб, скотину, торговали с соседями, — напомнил я. — Чем? — Всем — от тканей до горшков. А их просто убили. — И что ты теперь делаешь? — Путешествую по миру, исцеляю каждого, кто попросит, вернее исцелял... пока была дочь. И ищу последних из моего рода, дабы восстановить утраченный мир и уклад. — Это утопия! — А охота на ведьм, думаешь, нет? — За это хорошо платят, особо святая церковь. — Да неужели? — усмехнулся криво я. — Ну, конечно, не всегда... но иногда... да, — замялся впервые Исакий над своими тяжелыми мыслями.