Враг

— Ты сделала это? — взгляд Регины, гневный, потрясенный, полный ужаса и злобы, обращается к Эмме, она выделяет слово «ты»… и за этим «ты» стоят годы презрения и ненависти, которая была подавлена, но никогда не исчезала полностью, потому что Эмма разрушает жизнь Регины уже во второй раз; второй раз вторгается в ее счастье и забирает его недрогнувшей рукой. — Я… я просто хотела спасти ей жизнь, — лепечет Эмма, понимая, что совершила что-то ужасное, но пока еще не осознавая, насколько страшны последствия того, что она сделала. Она кожей, волосами, всем телом ощущает знакомое, но позабытое чувство — физически ощутимую ненависть к ней Регины, …но нет, не Регины — Злой Королевы… — Ты такая же, как твоя мать, — говорит Регина ядовито, — никогда не думаешь о последствиях… — Я не знала… — Эмма пытается хоть что-то придумать, сказать какие-то слова, отсрочить падение в глубокую пропасть, из которой она и так выбралась с большим трудом, но это уже невозможно, и камень катится, сшибая все на своем пути, чтобы с грохотом низвергнуться с небес на далекие зубцы скал. — Конечно, ты не знала, — в глазах у бывшей Злой Королевы слезы, но прежняя ненависть к Свон искажает черты красивого лица. — Ты лучше надейся, что не вернула еще что-нибудь… — шипит она, приближая лицо к Эмме. Она разворачивается и выходит вон, хлопая дверью, — опять одинокая, опять преданная, опять получившая удар в самое сердце. Эмма, растерянно моргая, стоит на одном месте, глядя на закрывшуюся дверь, пытаясь понять, что же она наделала, и осознавая, что худшее из всего, что она натворила в Зачарованном Лесу прошлого, произошло не тогда, когда она сломала ветку, спугнувшую ее мать и расстроившую их первую встречу с Принцем, а сейчас, когда случилось нечто непоправимое, и, увы, — теперь уже не будет возможности все изменить. Белоснежка подходит к Эмме, касается руки, заглядывая в глаза. — Что случилось? — спрашивает она дочь, но Эмма мотает головой, берется рукой за переносицу, кивая на обнявшихся в метре от нее Робина и его вновь обретенную жену. — Это жена Робина, — говорит она матери и подошедшим Крюку с Дэвидом, которые, встревоженные странными событиями, встали из-за столика и теперь стоят с взволнованными лицами вокруг Эммы. — Я нашла ее и притащила сюда, — сдавленно говорит Эмма. — Но я же не знала! Я думала, что спасаю ее… Робин все никак не может насмотреться на жену. Он берет ее лицо в ладони, целует ее щеки и гладит по волосам, и Эмме страшно неприятно смотреть на это, словно, уходя, Регина оставила ей частицу своего существа, которому невыносимо больно сейчас, которое как щенок, которого ударили, и он скулит, оглядываясь в поисках обидчика, плачет от боли и не понимает, за что его наказали. Эмма отворачивается от них, глядя на ошеломленное лицо Белоснежки, которая только начинает осознавать всю глубину содеянного дочерью. — Бедная Регина… — говорит она, и эти слова как раскаленное масло, брызнувшее на сковородку.  — Бедная! Бедная?! — взрывается Эмма, раздувая ноздри. — Я своими глазами видела, как эта бедная женщина сожгла тебя на костре, так что она заслужила все, что получает! Мэри-Маргарет, побледнев, смотрит на дочь, не понимая, откуда в той взялось столько злости, но Эмма только отворачивается, сжимая кулаки. Крюк берет Эмму за локоть и отводит ее к столику. — Я предупреждал тебя, — вполголоса произносит он, и голубые глаза его смотрят с сожалением и горечью. — Ой, вот только ты не начинай, — Эмма отмахивается, ей и так больно сейчас, больно, потому что она чувствует себя нашкодившим ребенком, которому все вокруг напоминают о его шалости, а он из детской обидчивости не хочет признать вину. — Что теперь будем делать? — говорит он, потирая усы. — Вот вопрос дня… — Ничего мы не будем делать, — Эмма кладет руку ему на плечо — жест скорее успокаивающий ее саму, чем его. — Мы будем жить дальше. — Неужели ты не понимаешь? — Крюк оглядывается на Мэриан и Робина, которые воркуют с Роландом за дальним столиком. — Теперь у нас большие проблемы. — Тебя это вообще не касается, — возражает Эмма и тут же видит обиду, мелькнувшую в глазах пирата. — Все, что касается тебя, Свон, касается и меня, — говорит он тихо, наклоняясь к ее уху, а затем отходит. Он обижен, но у Эммы нет моральных сил извиняться еще и перед ним. Она быстро уходит в заднюю комнатушку, прислоняется к стене, пытаясь понять, что ей делать дальше. Бедная Регина… Бедная ли? Почему с ней всегда все так? Почему эта женщина приносит одни проблемы тем, кто находится с ней рядом? Все благие намерения, любые надежды, любые положительные чувства тонут в необъятной бездне ее злости и эгоизма. Что бы Эмма ни сделала, как бы ни пыталась поверить, что Регина может измениться, может стать лучше, все это иллюзии, которые никогда не станут реальностью. Да, она виновата. Она привела Мэриан в Сторибрук, но ведь она спасла ее от той же Регины, которая собиралась сжечь ее на костре. Не виновата ли сама Регина в том, что Эмме пришлось спасать несчастную девушку? Эти мысли утешают, но ненадолго, ведь сознание того, что теперь все изменится, постепенно заполняет собой и без того взбаламученную душу Эммы. Теперь Регина может сорваться с катушек быстрее, чем они смогут подготовиться к этому. Она уже столько раз собирала себя по кусочкам, что, возможно, на этот раз не хватит никакого клея по имени Генри, чтобы смятенная душа этой женщины пришла в норму. Эмма позволяет себе помечтать, как было бы прекрасно, если бы Регина просто исчезла. Просто испарилась, без боли или страданий, но навсегда, и ее семья, наконец, воссоединилась бы полностью, и все были бы счастливы. Да, но Генри? Был бы счастлив он, спрашивает она себя? Десять лет жизни, самых главных лет жизни, первых, он провел не с ней, не с настоящей матерью, а с Региной. Она любила его, пусть по-своему, пусть непонятно для Эммы, но любила. Он прожил гораздо лучшую жизнь, чем она за первые свои десять лет. Ну почему, почему всегда Генри? Он как рычаг, который поворачивает их в сторону друг друга, он как цемент, скрепляющий эти ненормальные, болезненные отношения. Хотя какие отношения? Ненависть, злоба, презрение… можно ли это назвать отношениями? Впрочем, думает Эмма, выхода у нее нет. Она должна поговорить с Региной, должна удержать ее от падения в пропасть, которая уже медленно разверзается в ее душе. Только вот не закончится ли этот разговор вырванным сердцем? Эмма выходит из комнатушки, и ее поражает тишина, царящая в кафе. Все смотрят на нее и молчат, только Робина, Мэриан и Роланда больше нет. Остальные все здесь, но их взгляды Эмме неприятны. Они смотрят на нее как на провинившегося любимого ребенка — с оттенком жалости, но явным осуждением. Эмма решительно идет к выходу, но рука Мэри-Маргарет останавливает ее. — Послушай… — Я должна поговорить с ней. Ты представляешь, каких дел она может натворить? — Может, я поговорю? — встревает Генри, который уже понял свою роль буфера между его двумя мамами. Вечного буфера, зачинщика ссор и их же завершителя. — Нет, — резко говорит Эмма. — Тебе пока лучше не ходить к ней. Мэри-Маргарет ловит взгляд дочери. Обе думают об одном — как Регина будет мстить. Есть только одно уязвимое место, куда она может ударить Эмму, и это семья. Слава Богу, ей пока не известно про Крюка. А Генри — это тот механизм, который может повернуть шестеренки мести, потому что никто из Чармингов в здравом уме не приблизится к Регине, пока она находится в таком состоянии. — Но я бы мог… — Нет, — обрывает его Эмма. — Твоя мама, она… Генри молчит, ожидая ее слов, которые могут обидеть второго главного человека в его жизни, и Эмма не находит в себе сил лгать. — Она сейчас очень расстроена… Ты же знаешь, что бывает, когда она расстраивается… — Она станет опять Злой Королевой? — шепчет Генри. Мальчик произносит то, что незримо висит между взрослыми, в воздухе кафе, который сгустился сразу после ухода Регины, после ее слов «Надейся, что ты не вернула что-то еще», и Эмма боится признаться себе, что он прав. — Не думаю, — лжет она, глядя на сына. — Твоя мама приложила столько усилий, чтобы измениться, и она сделала много добра. Она хотела, чтобы ты видел ее не Злой Королевой, а просто твоей мамой. И я надеюсь, что она останется ею… Очень надеюсь… Она много раз возвращалась оттуда, с темной стороны, хотя это и непросто… Может быть… Но ее ложь не ускользает от Генри — она слишком расстроена, чтобы обмануть мальчика, поэтому он качает головой и говорит: — Боюсь, мама, на этот раз она может больше не вернуться. _______________________ Регина подходит к своему особняку, входит внутрь и, не в силах идти дальше, прислоняется спиной к закрытой двери. Из ее груди вырывается даже не рыдание — скорее рык, знак невыносимой боли и отчаяния. Она сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Опять. Опять предана, опять брошена. Сколько раз она сможет еще выносить эти невыносимые насмешки судьбы? Мать, Дэниел, Генри, теперь Робин… Все бросают ее, все ненавидят ее, считают злом во плоти. Как можно было притворяться, что все будет хорошо? Как она могла позволить себе расслабиться, впустить в свою жизнь мнимое счастье, думать, что все теперь так и будет? Она просто идиотка, наивная дура, которая, прожив такую жизнь, все еще верит в какие-то там чудеса… Не в силах стоять от боли, она садится на корточки, сжимаясь в комок, втискивая голову в колени, пытаясь защитить сердце, которое ноет так невыносимо, что хочется вырвать его и раздавить, чтобы не ощущать эту нестерпимую боль… одна, стучит ее сердце, одна, как всегда, никому не нужная, отчаявшаяся, всеми оставленная… Неужели за все зло, которое она сделала, она заслуживает вечного отрицания, вечных ударов в спину? Неужели она не искупила свои ошибки? Конечно, искупила… Она верила в это, но, как оказалось, зря… И как всегда, инициатором всего стала Свон. При мысли об Эмме в жилах Регины вскипает ярость. Она давно не ощущала этой ненависти и забыла, что она является частью ее, что она никогда не умирала, а просто лежала внутри, закиданная хламом из прошлого, покрытая пылью, но свежая, неиспорченная, готовая воспрять. Ненависть к Эмме. Никогда, даже в Зачарованном Лесу, гоняясь за Белоснежкой, Регина не ощущала, что ненависть может быть такой чистой, яркой, ослепляющей. Если бы она могла, она бы убила Эмму на месте, разорвала бы ее на мелкие кусочки, испепелила бы огнем и смотрела, как извивается, корчится в агонии тело… Но есть Генри. Генри никогда не простит ей убийство матери. Свон защищена лучше, чем если бы ее заперли в самой отдаленной точке земного шара, куда Регине не добраться. Она даже может прийти сюда, принести свою лживую улыбочку и неискреннее раскаяние, и Регина не сможет убить ее. Регина сжимает зубы, скорчившись на голом полу прямо у двери. Она пролежала так достаточно долго, и не знает, сколько времени, да это и неважно. Она думает о Робине, который предал ее так быстро, в одно мгновение, словно отказаться от нее было легчайшим решением в его жизни. Она вспоминает его поцелуй перед кафе. Как просто разделяется жизнь на до и после. Вот она — счастливая женщина и мать, которая целует любимого человека, а вот она — единственная несчастная в толпе счастливых, отвергнутая, брошенная, полная горечи и боли, которую уже ничем не унять. Какой-то частью разума она понимает, что Робин прав, ведь Мэриан — его первая жена, которую он когда-то любил, она пытается представить его на своем месте, если бы вдруг появился Дэниел, и она бросилась ему на шею, забыв о Гуде. Что бы он тогда почувствовал? Было бы ему так же больно? Но он не на ее месте. Никто в этом чертовом городе не на ее месте. Регина неловко поднимается и с удивлением обнаруживает, что ее лицо совершенно мокрое от слез. Она трогает щеку, смотрит на пальцы, покрытые влагой. Она не помнит, чтобы плакала. Медленно она идет в кухню, смотрит на залитые лунным светом полки, шкафы, где в идеальном порядке стоят тарелки и стаканы, а затем, рыча от бессильной ярости, она начинает открывать одну дверцу за другой и крушить, бросать на пол все, что находится внутри, топтать ногами, швырять, не замечая осколков и хруста под каблуками, мелких порезов на щиколотках, боли от изрезанных пальцев, когда она с силой бьет фарфор прямо о столешницу и не замечает, что порезала руки… И спустя какое–то время ей становится легче. Регина думает, что она знает все о тяжелых ночах. Ей приходилось переживать много таких: и во время ее вынужденного замужества, и после смерти Дэниела, и когда она желала убить Белоснежку. Только в Сторибруке ее бессонница немного отступила, спрятала злобный лик, пока не появился Генри, и она не начала засыпать на ходу от проведенных у кроватки ночей. Потом она несколько лет отсыпалась, наслаждаясь жизнью и получая удовольствие от общения с подрастающим малышом. Все закончилось, когда появилась Эмма. Бессонница грянула вновь, но теперь уже с удвоенной силой. Регина перепробовала все возможные средства, начиная от антидепрессантов и успокоительных и заканчивая старым добрым виски, чтобы хоть немного дольше поспать. Она ложилась в два, в три часа ночи, но ворочалась до пяти, и засыпала на недолгие три часа, перемежаемые кошмарами и влажной от слез подушкой, и этот сон не был ни облегчением, ни сном в прямом смысле слова. Она никогда никому не признавалась в этом, словно стыдилась своей слабости. Утром она накладывала макияж, тщательно подбирала одежду, чтобы всегда быть безупречной. Несколько раз она пыталась заснуть днем, прямо в офисе на диване, но не могла даже заставить себя закрыть глаза в ярком утреннем свете. Ей все время казалось, что кто-то за ней наблюдает. Но наступала ночь, и кошмар повторялся — сна не было. Когда появился Робин, сон Регины наладился. Она перестала думать о прошлом, терзать себя воспоминаниями, строила планы и как-то незаметно засыпала, и ей снилось, что она скачет на коне по полям, как тогда, когда она еще была девчонкой. Теперь Робина больше нет. Никто не защитит ее от ночных кошмаров наяву, а уж тем более во сне. После погрома, который она устроила на кухне, она идет в спальню, не раздеваясь, ложится на кровать и проводит худшую ночь в ее жизни. Еще никогда она не была настолько наедине с собой. Еще никогда ее собственное Я не бросало ей в лицо такого оглушительного обвинения. И единственный способ заставить это Я заткнуться — это найти кого-то другого, кто повинен в ее страданиях. Ну, искать долго не надо. Эмма и семья Чармингов — вот вечные виновники ее бед. Регина сжимается в комок, пытаясь подавить ненависть. Она столько боролась с ней. Перед ее внутренним взором проносятся бесчисленные картины прошлого — вот Белоснежка стоит на ее крыльце, предлагая ей убить себя…. вот они с Эммой в шахте, пытаются спасти Сторибрук от уничтожения… вот Неверлэнд, и она больше не пытается убить ни приемную дочь, ни ее настырного отпрыска… вот они возвращаются в Сторибрук и вместе борются против Зелены…. рука Белоснежки в ее руке… тихие слова «я знаю тебя, и ты все умеешь чувствовать очень глубоко…однажды твое сердце найдет путь к счастью»… она поверила тогда, она простила бывшего врага, и дочь этого врага нанесла ей предательский удар, пусть ненамеренный, пусть случайный, но это сделано, и никто не в силах ничего исправить… Разве что Робин одумается и придет… И ложная надежда ослепляет привыкшую к предательству Королеву, даруя ей недолгий сон, наполненный новыми кошмарами… _____________________________ Утро начинается с противного звука дверного звонка. Регина поднимает гудящую голову с подушки, чувствуя, что ткань под щекой промокла насквозь. От пота или слез, она не знает, но лежать на мокром белье неприятно. Звонок пиликает еще раз, и Регина заставляет себя встать, хотя вертикальное положение дается ей с трудом. Она смотрит на свое опухшее после страшной ночи лицо, наскоро умывается, приглаживает волосы и спускается вниз. Тот, кто стоит за дверью, явно не собирается уходить или знает, что она дома, потому что продолжает звонить. Регина открывает дверь. На пороге стоит Робин. Она, наверное, выглядит страшно, потому что его лицо искажается болью, когда он видит ее. — Регина, — говорит он, и это все. Регина стискивает пальцами дверной косяк. Она вглядывается в лицо Гуда, пытаясь понять, как ей реагировать на его приход. Что он подарит ей? Счастье или очередной удар в спину? — Ты зайдешь? — наконец, она спрашивает и сама не узнает свой сдавленный голос. Робин кивает, входя. Он действительно выглядит хорошо, словно появление жены заставило его сбросить лет десять жизни. Он выглядит… бодро. Регина ведет его в библиотеку — это единственное место в доме, где еще сохраняется видимость порядка. — Не хочешь выпить? — любезно спрашивает Регина, пытаясь оставаться все той же полной самообладания Региной, какую он знает, но Робин отрицательно качает головой, пристально вглядываясь в ее лицо. — Я хочу поговорить, — говорит он, садясь. — И извиниться… — За что? Регина садится напротив. — Ты же знаешь… Я вчера… я был так огорошен появлением Мэриан, что… я не подумал, каково тебе… Регина слегка усмехается. — Да, это было… неожиданно… — Я хотел позвонить тебе вечером, но… нам с Мэриан надо было столько всего обсудить… — Гм, — только и отвечает Королева. — Теперь я вижу, что должен был позвонить. Он кивает на ее покрытые царапинами пальцы. — Ах, это, — Регина делает пренебрежительный жест. — Просто я вчера работала в саду. Розы и все такое… Робин кивает, делая вид, что поверил. — Ты вообще спала сегодня? — К чему эти вопросы? — Регина расправляет плечи. Ее раздражает и то, что Робин не говорит с ней о главном, и то, что он уже ведет себя так, будто она его бывшая жена с большими эмоциональными проблемами. Так не разговаривают с любимой женщиной — так разговаривают с той, кто всем причиняет одни неприятности. — Просто… я подумал, что ты… расстроена… — Расстроена? — Регина смеется. — Давай-ка посмотрим. Вчера я была любима и счастлива, у меня был мужчина, сын и в перспективе счастливая семейная жизнь. Сегодня я брошена и мужчиной, и своим собственным сыном, которого ко мне не подпускают, потому что я социально опасна. Как тебе такой расклад? Мог ли он меня расстроить? Робин качает головой. — Я понимаю, но и ты тоже постарайся понять… Если бы… если бы Дэниел сейчас появился на пороге, как бы ты отреагировала? Неужели ты бы прогнала его? Не попробовала бы… хотя бы дать ему шанс…. — Прогнала? Нет… Но я бы не стала жить прошлым, — говорит Регина, пытаясь не вспоминать, как умоляла Дэниела, живого мертвеца, изнемогающего от боли, просящего убить его, чтобы он не бросал ее. Но сейчас она готова сказать любую ложь, лишь бы она прозвучала убедительно для Робина. — Почему прошлым? Пойми, Регина, у нас с ней сын! Сын! Неужели ты не понимаешь? Он обрел маму, о которой всегда мечтал! Он не может потерять ее снова! Я … не могу потерять ее снова. — А как же я?! — Регина прерывает его на полуслове. — Я уже не нужна тебе? Значит, это все? Она расправляет плечи в ожидании ответа и больно прикусывает нижнюю губу. Во рту появляется привкус крови. — Я ничего не могу тебе обещать, Регина, — Робин встает с дивана и, подойдя, садится на корточки у ее ног, касается руки. — Пока еще рано об этом говорить. Мне нужно все обдумать, понять, разобраться в своих чувствах… Нужно время… Регина мягко, но решительно отнимает руку и горько улыбается. — Ты уже сказал это однажды, помнишь? Все дело во времени… Только вот обстоятельства были другие… Ты любил меня тогда… Несколько секунд Робин смотрит в ее глаза, затем улыбается жалостливо и извиняющее: — Я не говорил тебе, что люблю, Регина… Она просто сидит, пропуская через себя эти слова, никак не реагируя, несмотря на очевидность его правоты. Я не говорил тебе, что люблю. — Ах, да, ну раз ты не говорил… — произносит Регина. — Это же все меняет, правда? — Регина… — но она не слушает больше. Она встает и королевским жестом открывает дверь, кивая гостю. — Я бы хотела, чтобы ты ушел, — говорит она, чувствуя, как жжет горло от подступающих слез. — Регина, прости, — Робин смотрит на нее еще несколько секунд, а затем выходит. __________________________ Сказать, что Эмма трусит, приближаясь к дому Регины, значит, не сказать ничего. Она давно не девочка, прожила тяжелую и сложную жизнь, владеет магией, сражалась против великанов и драконов, но сейчас липкий пот страха выступает на ее спине, а руки предательски дрожат. Она вспоминает свои неумелые магические навыки, и надеется, что разум сам защитит ее от гнева Злой Королевы. Потому что дверь ей откроет явно не мэр Миллс. Ступая осторожно, но решительно, она подходит к белоснежному дому и нажимает кнопку звонка. Его звук отзывается где-то внутри, заставляя сердце сжаться, а во рту появляется отчетливый металлический привкус. Эмма хорошо знает его — в детстве она ощущала этот вкус перед тем, как очередные родители собирались избить ее за какой-нибудь проступок. Дверь открывается. Эмма непроизвольно отшатывается назад, словно ожидая удара в лицо. На пороге Регина, но она совсем не похожа на Злую Королеву. Она безупречно одета, причесана, на лице макияж, однако Эмма наметанным глазом замечает, что руки мадам мэр почему-то держит сзади. — Ты, — зловеще говорит Регина, и Эмма не знает, что уже что-то подобное было произнесено на этом крыльце при подобных же обстоятельствах. — Регина, — начинает Эмма, — нам нужно поговорить… Она пристально вглядывается в лицо Королевы, ища в нем признаки безумия или желания убить ее, но — как ни странно — не находит. Полное самообладание Регины не делает ее всесильной — даже она не способна скрывать чувства настолько хорошо. Она явно расстроена, плохо спала — макияж не способен скрыть тени под глазами, но в целом она выглядит … обычно. — Мне не о чем с тобой говорить, — Регина перекрывает собой проход, не давая Эмме войти. — Послушай, я знаю, ты думаешь, я сделала это специально… — Ничего такого я не думаю, мисс Свон, — Королева смотрит на Эмму сумрачными карими глазами, но голос ее ровен и безэмоционален. — Но… — Эмма, ожидавшая огненных шаров или ударов в лицо, тушуется, не понимая, почему Регина так спокойна. Она знает, что Робин и Мэриан вместе, знает, что Регина об этом знает, но как же тогда она может быть так чертовски спокойна? — Слушай, — наконец, Эмма овладевает ситуацией, — давай я зайду, мы выпьем кофе, поговорим… — Я? С тобой? — усмехается Регина, поднимая идеальную бровь, и делается опять похожей на мэра Миллс до падения проклятия. — Ты всерьез считаешь, что я пущу тебя в дом? — Нельзя же говорить на крыльце… — Я не собираюсь больше с тобой разговаривать, — отвечает Регина и делает попытку закрыть дверь, но Эмма выставляет вперед ногу. На секунду — на одну секунду — ей кажется, что в глазах Регины она видит всплеск бешеной и обжигающей ненависти, но потом ощущение проходит. Регина смотрит на ногу Эммы. — Что ты делаешь? — Генри, — Эмма произносит волшебное слово, и не зря. Генри, даже отсутствующий, способен пробуждать в Регине хоть что-то, с чем можно работать. Королева опять переводит взгляд на Свон: — Что с ним? — Он очень волнуется за тебя. Мы все волнуемся… Регина кривит губы в усмешке. — Пожалуй, ему стоило прийти сюда и самому удостовериться, что все в порядке, — говорит она. Эмма в замешательстве. Регина выглядит абсолютно обычно. Но нельзя же просто спросить ее — ты собираешься убить меня и всю мою семью или нет? Вот она стоит на пороге, и никто ее не убивает. Это ответ на первый вопрос. И потом, начав разговор о мести, не спровоцирует ли она Королеву на ту самую месть, избежать которой пытается? — Он… ммм… мы все… мы думали… — Вы думали, я съехала с катушек, мисс Свон? Спятила? Шарики за ролики заехали? Слышать просторечие из уст Регины непривычно — Королева всегда тщательна в выборе слов и редко использует подобные обороты, но Эмма игнорирует эту странность. — Да нет, — она надеется, что у Регины нет ее сверхспособности, и она не распознает ложь. — Мы все волновались, мы же знаем, что ты переживаешь… — Я вас уверяю, все в порядке, — мило и фальшиво улыбается Регина, вернее, растягивает губы в улыбке, и делает еще одну попытку закрыть дверь. На сей раз ей удается, и Эмма стоит на крыльце, слыша за дверью стук удаляющихся каблуков. Что это было? Этот вопрос она задает себе тысячу раз, но найти ответ не может, поэтому решает просто ждать. Это не может продолжаться вечно, и Регине придется выйти из особняка. Вот тогда они и поговорят.