Не вижу зла.

Здравствуй, дневник. Меня зовут Кессиди. Кессиди Уилсон. Я живу в Манчестере. Не в том, который в Англии, а в том, который в Америке, в округе Хиллсборо, штат Нью-Гэмпшир. Наш город небольшой, зато один из самых красивых, расположенных вдоль восточного побережья. Мне семнадцать лет, и это моя первая попытка. Серьезно, я никогда не вела дневник, хотя подруги носятся со своими как с писанной торбой. Перепрятывают с места на место, лишь бы никто не заглянул даже случайно. Никогда не понимала, к чему такие сложности? Ведь гораздо проще никуда не записывать свои приключения. Первая пьянка, первая любовь, первый секс... В общем, в то время, как милые домашние девочки дружно строчили заметки в розовых книжках со страницами, отдающими приторностью Бритни Спирс, я гоняла на велике, дразнила вредную соседскую собаку, за что получила пару раз дырку на штанах. Драные джинсы и мальчишеские рубашки, вечный конский хвост на макушке... Не самая послушная дочь, не самая лучшая ученица, не самая красивая девочка в школе. Даже грустно, какой нелестный портрет получился. Такой я была всегда, и пять лет назад, откуда и хочу начать рассказывать. Да, эта история началась еще пять лет назад с совершенно незначительного случая. Может, если бы у меня было другое настроение в тот день, или на моем месте оказался кто-нибудь другой... Хотелось бы. Как бы там ни было, это оказалась я. В том самом настроении, в том самом месте, где тебя быть не должно, в тот самый день. Тогда мне было двенадцать. Конец июля. Никогда не забуду этот день. Двадцать третье июля. Я всегда была непоседливой. Вечно оборванная и грязная, за что частенько получала нагоняй от мамы. Папа в такие моменты всегда сурово поджимал губы и деловито прятался за газетой, но я каждый раз успевала поймать краем глаза его усмешку. Наверное, все папы мечтают о сыне. Мужчинам с мужчинами комфортнее. Все ясно и понятно: велосипед, баскетбол, футбол. С девчонками они просто не знают, что делать. Потому что девчонкам нужны куклы, девчонки ноют и вредничают. Сам собой напрашивается вывод - и мой отец не исключение, поэтому втихую от мамы радовался моим выходкам. Лето выдалось жарким. Впрочем, для ребёнка это всегда здорово, несмотря на тот факт, что город заполнили туристы. Их автобусы-дома, семейные минивэны, машины, машинки и мотоциклы буквально наводнили улицы, что, впрочем, ни капельки не удивительно. В Манчестере прекрасно сохранилась архитектура девятнадцатого века, и горожане старательно оберегают культурные достопримечательности. Именно об этом кричат на каждом углу красочные рекламные проспекты. Весной и летом наш город становится настоящей меккой для духовного обогащения. Но всё это я понимаю теперь, а тогда... Тогда просто было лето... Оно проходило легко и весело до тех пор, пока мои самые закадычные подруги не укатили с родителями на Гаваи. В один из солнечных, жарких, тягучих дней я поняла, что мне совершенно не с кем выйти во двор. Выкатив на подъездную дорожку велосипед - я плохо помню детали - возможно, растерянно огляделась, возможно, сразу запрыгнула на железного коня и покатила куда глаза глядят. Не знаю, сколько я петляла, кружила, ехала прямо... Да это и не имеет никакого отношения к началу истории, важен итог. Важно то, что я остановилась возле церкви. Это было величественное сооружение в готическом стиле. Одно из тех, что заставляют почувствовать свою немощность, ничтожность. Я стояла перед входом и задыхалась от того, как надвигаются своим каменным величием остроконечные своды. Меня всегда завораживала способность архитектора создать такое здание - будто стоишь перед разверзнутой пастью чудовища, еще секунда - и оно поглотит тебя целиком. Ничего не останется. Сильное страшное здание. И самыми странными мне всегда казались церкви. А может, только эта конкретная церковь, ведь ни в какой другой я не бывала. Каждое воскресенье торжественный поход с родителями на мессу становился удушающе изматывающим. Ну как, скажите мне, можно находиться здесь и чувствовать в душе праздник, когда сжимаешься от собственного ничтожества, а по спине бегут мурашки? Звучный голос святого отца, звенящий под сводами, пробирает до самых поджилок. Интересно, где находятся поджилки? Ну да ладно, речь не об этом. Речь о том, что я стояла и как завороженная смотрела на распахнутые двери церкви. До сих пор не понимаю, что меня так привлекло именно в этот день, в эту минуту. Я никогда не любила торжественно-печальную атмосферу преклонения, которая царила внутри. С того дня я частенько задавала себе этот вопрос. Почему? И ни разу не нашлась с ответом. Почему я вошла в пасть чудовища? Почему не развернула велосипед сразу, как только показались взгляду острые шпили колокольни? Ведь катить по залитым желтым солнцем, утопающим в цветах улицам навстречу маминым пирогам было куда приятней, чем окунуться в прохладу каменной громадины. Я вошла. И оказалась в холодящем сумраке уходящих в высь галерей. Сквозь разноцветные витражи падало на каменный пол зелеными, красными, синими пятнами солнце. Со всех сторон подступила звенящая в своей неподвижности тишина. Ни шума города, ни людей внутри, только невесомый шелест раскалённого летнего воздуха. Смешиваясь с таинственным полумраком, царившем внутри, он обдавал разгоряченную кожу холодом. Странно для места, где на каждого молящего должна снисходить благодать. Не по себе. Медленно, неуверенно делая шаг за шагом, я продвигалась по проходу между лавками к алтарю. Не знаю, хотела ли я этого, будто что-то всё время подталкивало в спину. Взгляд остановился на кабинке исповедальни, и я, как под гипнозом, повернулась в ее сторону. Едва уловимо прошелестела тяжелая занавесь, отделив меня от мира. Я оказалась в мизерной - полметра на полметра - кабинке. За сетчатым окошком напротив должен был сидеть святой отец, но сейчас там никого не было. Я огляделась, и какой-то чёртик внутри меня встрепенулся. Бурная фантазия уже начертала своей умелой рукой картинку... Я представила себя средневековой дамой... Увидела на себе длинные юбки, верного рыцаря за шторой... Может, это Айвенго? Это было бы здорово, но ведь сказочных героев... не бывает? Я сложила ладони в молитвенном жесте, приготовилась играть роль...

***

Он вышел из машины и захлопнул дверцу. Можно было бы и по-другому, но так ему нравилось больше. Он любил свой старенький Форд Мустанг семьдесят второго года выпуска. Любил скрип потёртой кожи на сиденьях, вслушивался в каждый звук мощного, восьмицилиндрового мотора, наслаждался скоростью и ветром, бьющим в лицо сквозь открытые окна. Чтобы добраться до цели, надо пройти пол квартала. Все просто, тысячи раз пройденная дорога, до мельчайших деталей изученный путь. Приветливое, но припухшее в понедельник лицо продавца в газетном киоске... Голубые гортензии на той стороне дороги. Множество машин и туристов, измученных полуденным зноем и собственной неуёмной тягой приобщиться к истории, плывущих навстречу. Они плавятся и подрагивают в горячем воздухе, словно миражи. Как обычно он был рад тому, что скрылся от всей этой жизненной кутерьмы за тёмными стёклами солнцезащитных очков. Он уверенно вышагивал вдоль кованной ограды, вдоль красоты с витиеватыми завитками, созданными умелой рукой мастера жившего пару столетий назад, и считал шаги. Затемненные стекла очков скрывали жесткий, внимательный взгляд. Газетный киоск... На первой полосе новости, как всегда бесспорная "сенсация", высосанная из пальца история. Одутловатое лицо продавца расплывается в желтозубой улыбке, едва завидев прохожего. Его. Не сейчас. Может, когда-нибудь, меня заинтересует писанина очередного выскочки-журналиста, молодого энергичного бультерьера, и я кину тебе купюру не глядя, и не потребую сдачи. Выпьешь, тебе ведь это нужно? Я вижу, как бегают твои глаза из стороны в сторону, как мелко-мелко дрожат руки, и мне тебя не жаль. Каждый волен делать свой собственный выбор, даже если этот выбор - превратить свою жизнь в дерьмо и слить в унитаз. Синий внедорожник, припаркованный у противоположной обочины не самым аккуратным образом. Колеса вывернуты... Протектор - легко читаемая елочка, а за задним сиденьем сгрудились мягкие игрушки. Семья с ребёнком, может даже с двумя. Ему не надо это знать. Зачем? Привычка. Девяносто восемь шагов. Шагов по пронизанной жаркой ленью улице, и он перед входом. Огромные двери, распахнутые настежь. Он остановился, внимательно вглядываясь в полумрак, царящий внутри. Рука медленно поднялась и ухватившись двумя пальцами за дужку очков, стянула их вниз. Всего миг понадобился глазам, чтобы зафиксировать обстановку. Взгляд остановился на брошенном на ступенях велосипеде. Легко мазнул по желтой раме и побежал дальше, к витражу над входом. Изнутри отчетливо повеяло прохладой. Как всегда, или ему только так казалось? Он опустил взгляд на порог, мыски ботинок замерли у границы. По какой-то необъяснимой причине он всегда замирает на миг перед входом, столько лет подряд, что это стало своеобразной традицией. Почему? Глупая, вредная привычка. Тяжелый взгляд ощупал полутьму здания. От алтаря отделилась высокая фигура, затянутая в черное. Не сводя внимательного взгляда с идущего по проходу, он вздохнул и решительно перешагнул через порог...

***

Я сложила ладони в молитвенном жесте, состроила гримасу притворного раскаяния и приготовилась исповедаться в запретной любви к прекрасному рыцарю. Айвенго, мой любимый книжный герой. Отважный и благородный. О ком же еще мечтать девочкам, как не о рыцарях, преисполненных отваги и немного наивного романтизма? Я набрала грудь воздуха, даже открыла рот, но так и застыла, не выдав ни звука. Тяжелые шаги буквально взорвали тишину, разнеслись по храму, отражаясь гулким эхом от каменных стен. Я будто окаменела, а шаги раздавались все громче и громче, явно приближаясь ко мне. Я вся внутренне съежилась, ожидая что вот-вот крепкая рука откинет штору и обнаружит меня. Интересно, меня заставят выслушать длинную и ужасно нудную проповедь о том, как нехорошо играть в неприкосновенном святилище, или просто выгонят в зашей? Хоть бы так и случилось, но на всякий случай я начала проговаривать в уме стандартные извинения. Стараясь не издать ни шороха, я подтянула ноги к груди, чтобы мыски кроссовок не выглядывали из-под шторы, скрючилась на маленьком стульчике. Ведь всегда есть надежда на то, что отвлекутся, не заглянут, не заметят. То, что случилось потом, я затрудняюсь описать словами даже сейчас, пять лет спустя. Меня словно пронзило молнией. Я замерла и, кажется, перестала дышать. Совсем рядом, возле самой кабинки, прозвучал голос. Вроде бы самый обычный мужской голос, но было в нем что-то такое... Он был тихим и уверенным. Убийственно тихим, угрожающе уверенным. От него стало холодно как зимой, а по телу побежали мурашки. - Падре, - произнес голос. Всего одно слово, и я ужаснулась тому, как мне стало страшно. Еще ни разу в жизни я так не боялась, даже призраков, о которых рассказывала бабушка. Но, оказывается, самое жуткое ожидало меня впереди. Если бы я только знала... - Охотник, - ответил святой отец. Падре Лоренцо. Знойно красивый итальянец средних лет. Теперь я понимаю, почему церковь трещала по швам от количества народу, в основном, конечно, женщин, во время воскресных месс. "Жаркий, сексуальный", - в один голос твердили все мои подруги. И, как ни странно, наличие сутаны придавало ему еще больше привлекательности. Что поделаешь, запретный плод всегда слаще. - Я ждал тебя раньше, - продолжил падре. - Возникли трудности. - Но ты, справился... - не вопрос, не утверждение, но я распахнула глаза еще шире, когда услышала интонацию. Высокомерие, ехидство в голосе падре. В голосе нашего падре Лоренцо!? В ответ молчание. Но волоски на теле встали дыбом, а сердце сбилось с ритма от этой тишины. Не знаю, что было не так со мной в тот день, но я была в ужасе, в неконтролируемой панике, такой, которая выбивает весь дух из легких, заставляет забыть, как говорить, а тело деревенеет. Эта тишина не оставляла никаких сомнений в том, что обладатель страшного голоса решил трудности. - Ты удивляешь меня, Лоренцо. Это вопрос? - и, наверное, в этом должна была быть насмешка, а был только лед. - Не льсти мне, охотник, таких, как мы, трудно удивить, - голос падре стал таким, каким он обычно читал проповеди - сильным, властным. - Тебя ждет работа. - Слушаю и повинуюсь, - ответил голос. Теперь он сочился ядом. - Ты видишь в этом повод для шутки? - и я представила, как падре Лоренцо приподнимает угольно черную бровь, демонстрируя недоумение. - Ни в коем случае, святой отец, это повод для скорби, - и полное равнодушие в каждом слове. Я от этих нот в голосе замерзла еще сильнее, и поймала себя на пугающей мысли - мне хочется увидеть его лицо. Он должен быть уродливым, страшным, как монстр из фильма ужасов. Конечно, страшным, так говорить просто не может симпатичный человек. - Пойдем ко мне в кабинет, - я представила, как падре осматривается. - Это не лучшее место для подобных бесед. Послышался шорох одежды и тяжелая поступь ботинок. Почему-то они возникли перед глазами как грубые, жесткие, с толстой ребристой подошвой. И, судя по звуку шагов, они удалялись. Я шумно вздохнула тогда, когда они совсем стихли в отдалении. А все это время я дышала? Сколько длился их разговор? Скорее всего, не дольше минуты, но мне тогда она показалась вечностью. Я осторожно высунула голову наружу. Церковь была пуста, как будто и не было никого. Я опрометью бросилась к прямоугольнику яркого света у дальней стены. Не помня себя, неслась я к выходу. Схватила велосипед, оставленный на ступенях, перебежала через улицу, взлетела в седло и понеслась домой. Лежа ночью в постели, я не переставая тряслась от страха. Все время казалось, что... вот сейчас, сейчас дверь с грохотом слетит с петель, и в дом ворвутся они чтобы наказать меня за то, что подслушала. Кто такие, эти они? Странный священник - загадочный падре Лоренцо? Обладатель жуткого голоса? Охотник. Охотник... на кого? Странно все это. Так непреодолимо загадочно. И это занимало все мои мысли, фантазия разыгралась не на шутку, создавая картины одна страшнее другой, до тех пор... пока не вернулись с курорта... друзья. Близнецы Соня и Сорел. Мои самые закадычные подружки. И как-то все завертелось, закружилось. История в церкви отошла сначала на второй, а затем на третий и четвертый план... Прошло пять лет. Наверное, так и должно было продолжаться, моя жизнь должна была быть самой обычной, совершенно ничем не примечательной, если бы не одно происшествие. Если бы звезды сошлись по-другому...