Не вижу зла.

Здравствуй, дневник. На часах без десяти три утра, а мне не спится. Да и как тут уснуть, когда мир вокруг необратимо меняется. С тех пор, как вошла в пустой дом, я так и лежала на кровати. Не включила свет, не разделась. Никогда не думала, что следить за тенями на потолке так увлекательно. Такое необычное чувство - ощущать себя абсолютно пустой. Пропали куда-то и страх, и волнение. Осталась только уверенность в том, что вот теперь всё именно так как надо. Так как и должно быть. Что-то из разряда "необъяснимо, но факт". Звонила мама. - Привет, мам, всё отлично... Конечно ужинала, - хотя на кухню я даже мимоходом не заглянула, - завтра важные дела? Отлично, утром приеду. Нет-нет, не расстроилась, я всё понимаю. Конец связи. И ведь не соврала, ну разве что чуточку. Ужин? Я бы посмотрела на того, кто после таких новостей уплетает за обе щеки. Падре Лоренцо. Затаив дыхание ловила я каждое слово, сказанное тихим и мягким, словно бархат, голосом. Его пристальный взгляд, проникающий в душу, тонкие пальцы, поглаживающие стакан, и будто живая темнота, клубящаяся вокруг. Он словно притягивал её, а может и вовсе создавал сам? Его повествование казалось невероятной, удивительной, страшной сказкой, но всё же было ужасающе правдивым. Он рассказывал о событиях настолько давних, что поверить смог бы только сумасшедший, но ни в едином слове я не усомнилась... - Без малого две тысячи лет назад Эрик был человеком, да и имя его было совсем другим, - зловещая улыбка тронула губы падре, - но нам ни к чему бередить столь глубокие раны. Позволим ему сохранить толику прошлой жизни в тайне? Как заворожённая смотрела я на его руку, сжимающую стакан, плавно скользящую вверх, на то, как приоткрываются чувственные губы. Неосознанно сглотнула вместе с ним, и святой отец снова удивил меня, протянув выпивку. На мгновение я заколебалась, как поступить, но... - Не отказывай мне в столь малом удовольствии: увидеть румянец на нежной коже и блеск в глазах. Ты ведь знаешь, я могу заставить, - темнота за его спиной начала принимать очертания огромных крыльев, и я повиновалась. Снова. Резкий запах крепкого алкоголя ударил в нос, но я и не подумала ослушаться. Касаясь губами прохладного стекла ровно в том месте где остался едва различимый след его губ, я не могла отделаться от мысли, какая власть заключена в этом человеке. Сделав робкий глоток, я протянула руку, возвращая падре эту горькую дрянь, и в тот момент, когда я уже совсем расслабилась, исполнив приказ, его пальцы коснулись моих. Тонкие чёрные нити как змеи поползли мне под кожу от того места, где он на одно лишнее мгновение продлил касание, но, не обратив на это никакого внимания, продолжил... - Как бы не звался он в далёком прошлом, единственным призванием его всегда была война, - падре отнял руку, и чернота исчезла, осталось лишь ощущение колючего холода. Святой отец словно хищная птица склонил голову к плечу, даже если у меня и были сомнения, то в тот момент они испарились. Он сделал это специально, и теперь следил за реакцией. Ну уж нет! Что вы меня все пугаете? Хватит, я не доставлю вам такого удовольствия. Усилием воли я подавила новый приступ паники и улыбнулась. - Эрик всегда блистал упорством и отвагой, впрочем, и ума ему не занимать, что позволило дослужиться до звания Центурион Триарий.* Не стану скрывать, в те времена превосходный карьерный рост, но пути Господни неисповедимы, - на этом месте падре Лоренцо снова поднёс бокал к губам и прижался в том же самом месте, где его касалась я, пристально глядя мне в глаза. Если бы я была художником и попыталась передать потустороннюю силу этого взгляда, на холсте в итоге оказался бы демон, коварный и опасный. - Примерно в семидесятом году нашей эры, близ места, где ныне расположился современный немецкий город Трир, разразилось восстание. Германское племя батавов попыталось свергнуть власть Рима. Под командованием Петилия Кериала в эти дикие места отправился и Эрик. Бой состоялся на рассвете... - Было сыро и холодно, - прошептала я. - Верно, именно эту часть ты видела во снах. - Его убили там? - с замершим сердцем ждала я ответа. - И да и нет, - произнёс падре и глубоко вздохнул. - Ни семьи, ни близких друзей... он оказался прекрасным кандидатом, - святой отец задумался, будто припоминая что-то, какую-то деталь, о которой не подумал раньше. Взгляд его устремился куда-то сквозь меня... - Именно так он и стал тем, кем является по сей день - охотником, - проговорил он рассеянно, скорее самому себе, и замолчал. Эта тишина мне совсем не понравилась, как и весь вид его, становящийся всё более мрачным и злым. - Тебе пора домой, - отрезал он так неожиданно, что я вздрогнула. - Но... - попыталась я возразить... - Никаких "но", отправляйся немедленно. Спорить я не решилась, и, понурив голову, встала. Едва рука моя коснулась двери, я почувствовала, как плечи сжали его тёплые ладони. - Только домой, и никуда не выходи, - прошептал святой отец, обдавая шею горячим дыханием. - Обещай мне. Я слегка повернула голову и коснулась щекой его щеки. - Обещаю, - прошептала я в ответ... Как и обещала падре, я сижу здесь в темноте и тишине, совсем одна. Вспоминаю наш разговор снова и снова и удивляюсь самой себе, тому, как безоговорочно верю вашим словам. Я бы и вовсе не выходила из комнаты, но природа требует. Мне нужно в туалет, и если уж есть я всё равно не смогу, так хоть воды выпью. Бросив взгляд за окно, я даже не удивилась, увидев его машину у обочины. "... никуда не выходи..." Падре будто снова оказался рядом. Доставая чашки, я постаралась подавить тяжёлый вздох и упрятать как можно дальше теплоту дыхания на коже, как отметину, оставленную падре. Кофе, два сахара, как заученная формула, на автомате. Безлюдная озябшая улица, всё как обычно. Стук в окно, безразличный взгляд холодных глаз и молчаливое приглашение присоединиться к чужой бессоннице. Сижу на "своём" месте и разглядываю здоровую половину его лица. Всё те же морщинки вокруг глаз, щетина, плотно сжатые тонкие губы. Весь он будто высечен из камня, неживой и далёкий. И нечему здесь удивляться, наверное, так будет всегда и со всеми. "... ни семьи, ни друзей..." - Почему у тебя не было никого? - говорю и сама себе усмехаюсь: самое время для глупых вопросов. Эрик молчит так долго, что кажется, и не собирается отвечать, а я и не жду. Просто смотрю в темноту перед собой, наверное поэтому его ответ звучит так неправдоподобно громко и резко. - Вся моя жизнь - война, но это ты уже знаешь, - не вопрос, скорее утверждение, поэтому я просто киваю. Снова нас окутывает тишина, усталая, как на похоронах, когда каждый ищет удобного момента, чтобы уйти, потому что ты, слава Богу, всё ещё жив. Сложно не уловить мрачную иронию момента, ведь один из нас уже умирал. - Тогда были такие времена, когда неугодных казнили. Всё было просто. Той ночью, когда вырезали мою семью, я чудом остался в живых. - Мне жаль. - Не о чем жалеть, - твёрдо возразил Эрик, - это случилось так давно, воспоминания почти стёрлись. Иногда я с трудом вспоминаю о том, что жил когда-то. - Может это прозвучит странно, - ответила я всё также глядя прямо перед собой, - но я тоже. - Я бы посочувствовал тебе, но, боюсь, разучился, - Эрик в точности повторял за мной. - Я хотел жить, не могу передать словами, насколько сильно. "О-о-о, я могу тебя понять, если во снах я была именно там, где ты встретил смерть, то это было не просто страшно, это и правда не передать словами", - подумала я, но сказать вслух так и не решилась. А Эрик продолжал свою исповедь монотонно, как автомат: - Меня всю жизнь учили искусству убивать, быть сильнее, быстрее других, потому что если не ты - значит тебя. Я терпел усталость и боль, падая лицом в грязь, насмешки и сальные шутки о том, что гожусь лишь для постельных утех... От этих слов что-то во мне сжалось, и я отважилась украдкой взглянуть на него, но его лицо, словно каменная маска, не выражало ровным счётом ничего, а глаза, невероятно пустые, смотрели сейчас настолько далеко в прошлое, что даже представить невозможно. Такой взгляд я сегодня уже видела. - Не знаю, откуда взялись силы, но однажды я осознал, что выхожу победителем из любой схватки, и те, кто раньше смеялись, теперь готовы идти за мной в самое пекло. С тех пор я видел много смертей так близко... Эрик повернулся, и меня поразила затаённая жестокость, скрытая в глубине его небесно-голубых глаз. - Каждый раз, когда моя рука наносила смертельный удар, я смотрел в их глаза и видел, как их покидает жизненный свет, как они становятся пустыми. В этом отныне я видел смысл бытия, принимая угасающую надежду как награду, не замечая, что каждый шаг на этом пути ведёт меня в бездну. Гордость за свершённые победы затмила собой всё, я принимал слабость за силу и не заметил, как стал рабом жажды смерти. Лишь столкнувшись с ней лицом к лицу и ощутив леденящий холод её рук, коснувшихся сердца, понял, как сильно хочу жить. - Не говори, прошу, не вспоминай, это больно, - прошептала я и прикрыла губы дрожащими пальцами. - Да, больно, но ты такая смелая, дослушаешь до конца, - он отвернулся и продолжил говорить. - Небо, опостылевшее грозой и дождём, казалось тогда прекраснее всего на свете, я готов был смотреть на него вечность и молился всем богам, которых знал, чтобы продлить этот миг ещё на столетие. Разве знал я тогда, что мой голос услышат... " - длиною в две тысячи лет..." Боже мой, кем же ты стал? Словно услышав мой немой вопрос, Эрик ответил: - Я стал убийцей, охотником на тех, кого такие как ты считают всего лишь преданием, - воцарилась тишина, так похожая на лютый мороз, пробирающий до костей. Я не смела её нарушить, а может не хотела. Тянущее чувство в груди подсказало, что дальше история не станет ни проще, ни светлее. - Две тысячи лет я беспрекословно исполняю приказы, наслаждаясь каждым мгновением охоты, каждой каплей их распятой гордости, когда лишённые силы ступают они на эшафот. Когда они пророчат мне медленную и мучительную смерть, - горькая усмешка едва тронула его губы, - глупцы. Кто? Вот единственный вопрос, который буквально трезвонил в моей голове. Кто такие Они? Но озвучить его – значит получить ответ, а я совсем не уверена в том, что готова его услышать. Хотя, возможно, пришло время, и сейчас самый подходящий момент? Эх, где же вы, мои подружки? Мне бы сейчас так пригодился ваш совет. " Хватит оттягивать неизбежное! - прозвучало в голове голосом Сорел. - Ты в этом как-то замешана, так выясни уже всё наконец!" И ведь это правда. Я действительно каким-то образом связана со всем этим, и надо перестать изводить себя сомнениями, набраться наконец смелости и спросить. - Кто Они? - выпалила я, даже прежде, чем решение окончательно укоренилось во мне. И снова пауза затянулась. Эрик надолго замолчал, высматривая что-то очень далёкое, сквозь сотни прожитых лет. Может то самое, опостылевшее грозой и дождём небо, озарённое множеством смертоносных огней? Может, то, что зажигает жестокий азарт в его глазах - охота? Мне стало привычно зябко и неуютно в его присутствии. Почему же я упрямо продолжаю пить с ним "традиционный" утренний кофе? Что тянет меня к нему словно магнитом? Его тайны? Ну тогда ответь, пожалуйста, пусть исчезнет таинственность, я уже измучилась вся. Но Эрик продолжал молчать, похоже, окончательно выпав из этого измерения, и я просто не посмею его вернуть. И в момент когда я это чётко осознала, во мне будто взорвалось что-то. Ну в самом деле! Я, конечно, понимаю, что за такую долгою жизнь багаж психологических проблем накопится приличный, но никакого терпения не осталось. И вообще, падре что велел? Дома сидеть – и никуда. Оставив Эрику его чашку с остывшим вконец кофе, я отвернулась и взялась за ручку на дверце, намереваясь отправиться туда, где и было велено сидеть...

***

Белый свет. Тот самый, ослепительно сияющий свет в конце тоннеля. Он много раз слушал рассказы о нём от чудом избежавших смерти. От тех, чьё сердце остановилось. Все их истории были похожи. Они видели себя со стороны, как вокруг суетятся врачи, а тот самый пресловутый свет манит за собой райской благодатью. Это называется клиническая смерть. Вот только всё это красивая сказочка и только. Это он мог утверждать со стопроцентной уверенностью, потому что уже умирал. Он не соврал, когда сказал, что почти не помнит детские годы, эта часть той, другой жизни, действительно практически стёрлась из памяти. Чем больше проходило времени, тем сложнее было вспоминать подробности человеческой жизни. Она казалась такой далёкой, будто прожитой кем-то другим за него. Всё, что он видел теперь, это смутные образы, отрывки, вырванные из контекста, которые никак не мог закончить. Эрик знал, помнил о том, что когда-то был человеком. Помнил каждый миг смерти, но это было так давно. Зачем он снова приехал сюда? От того ли, что она каким-то образом связана с ним? От того ли, что она видит сны о его последней битве и может понять? А может потому, что в ту самую, первую встречу, увидев изуродованную шрамом сторону его лица не скривилась и не убежала? Может в тот самый момент, не увидев в её внешности ничего притягательного, он смог разглядеть гораздо больше? Эрик тонул в освещённом коридоре улицы, становящемся всё уже и уже, и только её присутствие, едва ощутимое рядом, не позволяло раствориться в нём окончательно. Он слушал её сердце, считал его удары. Она не волновалась, не боялась больше. Просто сидела тихонько рядом и так же как и он пыталась разобраться в себе. Она не истерила, не подгоняла, но, безусловно, хотела знать правду. Ту самую, которую он не мог заставить себя произнести. Что делать, если она не поверит? Или, ещё хуже, что делать, если она поверит? Как подобрать слова, ведь, как ни крути, он не лучший рассказчик. Он бы с радостью уступил эту сомнительную честь Лоренцо. Эрик понимал, что она хочет знать, слышал все вопросы, кричащие в её голове, но как объяснить? Как убедить юную девочку в том, что вся её реальность - ложь? Он остановился на самом сложном, на том, что по ту сторону бытия. За эти несколько секунд, минут, а может часов молчания, снова и снова проживая самое ужасное мгновение, а она ждала. Может, это было и для неё худшее мгновение - ожидание неизвестности, и, наверное, не надо ей знать. Всё это не для такой как она: юной, хрупкой, смертной. - Они, - вырвалось из него внезапно, - предложили мне жизнь, - он и сам не успел осознать, как рука сомкнулась на её тонком запястье. Она должна остаться, и не важно, что он не знает, зачем. Пока не понимает. Она не попыталась вырваться, а из глаз её потекло облегчение. Ну что за девушка. Удивительно. Он видел столько невероятных вещей за бесконечную жизнь, что уже, казалось, должен был потерять эту способность. Но то, как невозмутимо она устроилась на сидении, будто они обсуждали обычные повседневные дела, как спокойно на него смотрела... Он удивился, и это мягко сказано. - Что они взяли? Она смотрела на него, спокойно ожидая ответа, сжимая в одной руке чашку, поджав под себя ноги, словно сидела в кресле перед телевизором. Господи, неужели она не понимает, как сильно бьёт своим вопросом. Плавно нажимая на курок, стреляет в десятку. Её по-детски распахнутый взгляд вводит его в состояние ступора. Всё в её понимании просто - вопрос-ответ. - Душу, - отвечает он, вспоминая только теперь о том, что надо бы прикусить язык, ведь она совсем ещё девочка. Эрик пристально пытливо смотрит в её глаза в попытке различить малейший признак страха, но не находит. Напротив, то, что он видит, заставляет его холодное мёртвое сердце сжаться, и он чувствует себя почти живым. Почти человеком. Она выводит его из привычного чувства равновесия слишком часто. На самом деле, всегда, когда оказывается рядом, протягивая чашку кофе. Всё, к чему он привык, легко разбивается о её тепло. Эрик давным-давно никому не доверял. Всё, что о нём знали - лишь то, что он показывал, но она всё в нём рушила одним своим появлением. Весь устоявшийся порядок летел к чертям, стоило ей появиться в его личном пространстве. - Почему я? - этот её вопрос выдернул его из размышлений. Эрик стиснул зубы, вглядываясь в нежное лицо. "Я не знаю, чёрт возьми, не знаю", - зарычал он про себя, замечая гримасу боли на её лице. И какую-то сумасшедшую веру в то, что ты самый сильный, в то, что у тебя есть все ответы. Это ты не по адресу, девочка. - Не знаю, - ответил он честно. Её веки на мгновение опустились, она думала, но дрожь в руке, несмотря на внешнее спокойствие, выдала с потрохами. Чего же ты ещё от меня хочешь, милая? - Падре Лоренцо... - спросила она тихо, уткнувшись взглядом в коленки. Ах, вот оно что. Не стоит, девочка, тебе туда влезать. - Я... - Эрик не знал, что сказать. На мгновение взгляд затмила ярость, живая и бесконтрольная, тягучая и сладкая. На неё, на весь белый свет, но в первую очередь на себя. За то, что устроил их встречу, за то, что эта встреча может стоить ей жизни. И за то, что не хочет её спасать. - Кто он? Эрик знал, конечно знал ответ, но прежде, чем облечь его в слова, он тяжело вздохнул. - Ангел, осужденный столетиями служить Господу в человеческом обличии. Она коротко выдохнула, но не произнесла ни звука. Только пульс подскочил до предела. Он считал удары. - За что? Такая маленькая, свернувшаяся на пассажирском кресле комочком, задающая такие взрослые вопросы. Она ведь даже не понимает. Она не смеет на него взглянуть, густые ресницы слегка дрожат. Она закусила нижнюю губу и, наверно, закрыла бы уши, чтобы не слышать ответ. Если бы он не держал её за за тонкое запястье. Считая пульс. - Я не знаю, - бросает он коротко. - Врешь. "Да", - кричит его взгляд. - Прости, - произносят губы сами, прежде чем успел подумать. - Иди домой. А она не верит в твоё прости. Ей плевать на тайны. Она живая, здесь и сейчас. Ей это нужно, чтобы спать спокойно. То, что не даёт тебе покоя, ей поможет. Или нет. Она молчит, вот только он всё ещё держит её запястье, тонкое, тёплое, полное жизни. Пока. - Нет, - произносит она и смотрит на него пристально. Полная упрямства до кончиков волос. Эрик устало трёт лицо ладонью и тяжело вздыхает. Ему нужно прогнать странное желание уберечь эту девочку, потому что это не его ипостась. Спасать он не умеет. Не умел никогда, может поэтому его и выбрали? - Скажи мне, - требует она. - Это просто, - и его протест присекает холодными пальцами, прижатыми к губам, - просто скажи. А он смотрит на чашку, зажатую между колен. Какая грозная и смелая она сейчас. - Две тысячи лет мы вместе, если бы не он, я бы сошёл с ума, - говорит он и не понимает, почему же её пальчики не исчезают с губ. - Он может быть очень отзывчивым, когда захочет. Она снова кусает губы и почему-то всё ещё не отнимает запястье, словно понимает, что это единственный ключ к правде. - Ты ему веришь? Эрик нерешительно убирает её руку со своих губ. Слега сжимает тонкие пальчики перед тем как отпустить. Снова вопрос в десятку, но он успел закрыться. Медленно, по капле впускает он в глаза пустоту. - Да. - А тебе я могу верить? - произносит она, едва дыша. - Нет, - отвечает Эрик уверенно, и отпускает наконец запястье, в котором бьётся под нежной кожей жизнь. Она смотрит на него с такой обидой, с таким неверием, но в его глазах больше ничего нет. Только мёрзло-голубая стужа. И она срывается с места так быстро, словно черти гонятся за ней. Изо всех сил хлопает дверцей и бежит к дому не оглядываясь. Эрик смотрит ей вслед, на то, как морозный ветер бьёт ей в лицо, распахивая полы куртки, а она вытирает рукавом лицо. Он отворачивается и натыкается взглядом на забытую в попыхах кружку, одиноко лежащую на коврике, и коричневую лужицу недопитого ею кофе. Всё правильно. Так и должно быть. "Ты должна бежать от меня как можно дальше", - позволяет он себе мысль и закрывает глаза.

***

Лукас устал. Всю неделю он носился как белка в колесе по городу. Он проштудировал показания потерпевших и свидетелей, вчитываясь в каждое слово в попытке прочесть между строк, так внимательно, что начинали слезиться глаза. Он злился и корил себя за то, что не может понять, уловить того, о чём пыталась сказать ему Кессиди. Для того, чтобы опросить заново всех фигурантов, приходилось прилагать неимоверные усилия. Все они проживали в разных концах города и, как все нормальные люди, они были заняты своими делами. Кто-то работал, кто-то был занят детьми, а кое-кого и вовсе не оказалось в городе. От бесконечных телефонных разговоров у него начинала раскалываться голова и поднималось давление. Радовало только одно - начальство перестало дёргать, то и дело вызывая на ковёр. Наконец завершилось строительство нового крыла в Католическом Медицинском центре, предназначенного для детей. Все газетные писаки обратили взоры на это грандиозное событие, наперебой расхваливая новейшее оборудование, которым, если верить писакам, был начинён новый корпус, и, разумеется, неоценимый вклад Грега Томсона. - Нашли кого хвалить, - ворчал Лукас отправляя газету в мусорное ведро, - хорошо хоть от нас отстали. Можно спокойно работать. Навестив всех, кого удалось поймать, он снова оказался с пустыми руками. Ничего, он не узнал ровным счётом ничего нового. Зайдя в участок, Лукас прошёл к своему столу и удручённо опустился на стул, даже не сняв пальто. Проходящие мимо бросали на него украдкой сочувственные взгляды, а стоило ему посмотреть, тут же прятали глаза. "Мда, - подумал Лукас, - видок у меня, наверное, тот ещё". Ещё утром, собираясь на службу, он обратил внимание на собственное потрёпанное отражение в зеркале. Лицо осунулось и как-то посерело, глаза были какими-то по стариковски блёклыми, в разные стороны топорщилась седая щетина. - Ну ничего, - подбодрил он себя, - вот с этим делом разберусь и на озёра. К чёртовой матери на пенсию, рыбачить. Вот только в деле он снова топтался на одном месте. Все эти нападения «ни с того, ни с сего» он объяснить не мог. Ему позарез нужен прорыв, хоть что-нибудь, что указало бы на человека. Пока у него были только Эрик и Кессиди, но слежка за ними ничего не дала. Да и за Эриком особо не последишь, он, как чёрная кошка в тёмной комнате, растворялся в городе без следа. Детектив глубоко вздохнул, постучал пальцами по столу и с отчаянным «К чёрту» вытащил из верхнего ящика припрятанную на особый случай сигару. Похлопав по карманам, выудил спички. Откусил зубами кончик и поджёг спичку, но рука замерла на полпути ко рту. Зазвонил телефон. Старый аппарат издавал громкий противный звук. Лукас глупо таращился на него, пока спичка не прогорела и обожгла пальцы. - Ах чтоб тебя, - буркнул детектив и схватил трубку. Гнусавый проныра-патологоанатом приглашал его ознакомиться с результатами вскрытия по одному из дел. Лукас запрятал сигару обратно и отправился в морг, застёгивая на ходу пальто. Проехав через весь город к чёртовому Католическому центру, в котором и находился морг, злой и продрогший, он, наконец, ввалился в кабинет патологоанатома. Щуплый мужичонка в кипельно белом халате оторвался от изучения бумаг и воззрился на детектива. Светлые, как у альбиноса, брови удивлённо приподнялись, а маленькие злые глаза превратились в щёлки. Абсолютно лысая его голова блестела, как начищенный пятицентовик, круглые очки сползли на самый кончик носа. - Здорово, Шульц. Патологоанатом отложил ручку, выставил вперёд тонкий костистый палец и деловитым движением поправил очки. - Добрый вечер, детектив Кросс, - прогнусавил Шульц, - стучать, как я вижу, вы не привыкли. Лукас поморщился. Этот немецкий эмигрант с совершенно непроизносимым именем Адалбречт с его лысой головой, круглыми очками и злобными глазками подозрительно напоминал Лукасу засланца времён Гестапо. А от звука его голоса и манеры растягивать слова сводило скулы. Временами приходилось сдерживать желание прихлопнуть высокомерного зануду, потому что профи он был каких поискать. - Да ладно тебе, столько лет знакомы, и ты всё талдычишь о стуке, - ответил Лукас и махнул рукой. - Столько лет я пытаюсь привить вам, детектив, манеры цивилизованных людей, но вы упорно продолжаете оставаться неондертальцем. - Давай выкладывай, что там у тебя, не до церемоний. - потребовал Кросс. Шульц пристально вгляделся в лицо Лукаса, обречённо вздохнул и протянул детективу папку. - Вот, полный отчёт. Лукас было собрался открыть и просмотреть отчёт, потому как почерк у этого педанта был мелкий и неразборчивый, вечно приходилось просить пояснений. Но Шульц его остановил. - Отчётом займётесь позже, я, собственно, хотел поговорить о другом случае. Лукас захлопнул папку и удивлённо уставился на доктора. Шульц почему-то медлил, нервно перекладывая бумажки с места на место. Эка невидаль, железный фриц взволнован. - Не томи уже Шульц, что там у тебя стряслось, давай выкладывай. - У меня всё в порядке, но вот… - он наконец собрался с мыслями, - впрочем, пойдёмте я покажу. Оказавшись в стерильном прохладном «хранилище», как называл его про себя Лукас, он поёжился, так и не успев толком отогреться. Шульц открыл одну из алюминиевых дверей и извлёк каталку с трупом. - Прошу, - произнёс он и сложил руки за спину. Лукас подошёл ближе и принялся разглядывать труп. Смотреть было, собственно, не на что, труп как труп. Сухое старое тело худое настолько, что, казалось, в нём нет ни капли жира. Впалые щёки и рот. Следов насилия на теле он не обнаружил и снова уставился на дока. Тот стоял, покачиваясь с пятки на носок с крайне задумчивым видом. - Ну и? - не выдержал Кросс. - В моей практике давным-давно был такой случай, думаю, нынче это не модно. - Ближе к делу, - перебил Лукас. Шульц глянул на него с укоризной, но от комментариев воздержался. - Нитроглицерин, - изрёк он важно. - Сердечное, и что? - Совершенно верно, нитроглицерин – сердечное средство, и нет ничего удивительного в том, что его принимает пожилой человек. Лукас уже открыл рот чтобы поторопить дока, но тот продолжил. - Эта женщина умерла от естественных причин – остановка сердца. В таком преклонном возрасте в этом, опять же, нет ничего удивительного. - Тогда что не так? - не выдержав, рыкнул сквозь зубы Лукас. - Посмотрите на её губы, - Лукас склонился над лицом старухи, - видите слабый сиреневый след? Лукас напряг зрение и прищурился. - Вот здесь, - указал костлявым пальцем Шульц. Едва различимый след имелся, хотя его легко можно было принять за трупную синеву. Всё таки глаз-алмаз у этого фрица. - Так бывает при передозировке. В том случае, о котором я начал говорить и вы бесцеремонно перебили, имело место отравление ради наследства, - Шульц снова поправил очки, - но, как я уже говорил, было это много лет назад. Лукас потёр пятернёй небритый подбородок. Такой способ убийства действительно был скорее в духе старых детективных романов, теперь всё больше стреляли и резали, но если док обратил внимание и даже вызвал детектива… - Ты уверен? - Вскрытие не проводилось, причина смерти указана естественная, да и возраст, - Шульц пожал плечами, - могла и сама принять больше положенного. - Когда заберут тело? - Послезавтра. - Ладно, - нехотя согласился Лукас, - попробую проверить, есть ли наследство, но ничего не обещаю, у меня дел по горло. - Разумеется, - ответил док, - её звали Лукреция Уилсон. Лукас замер с открытым ртом, боясь поверить в услышанное. * Звание центуриона получалось за заслуги на войне и назначалось одним из Трибунов или Легатом легиона. По обязанностям и правам, центуриона можно сравнить с современным капитаном в российской армии.