Tessellate

Чилтон натягивает черную футболку, подхватывает полотенце с пола и, вытирая все еще влажные волосы, кричит Уиллу в соседней комнате: – Знаешь, это все твоя вина! Он выходит босиком навстречу Уиллу, у которого скрещены на груди руки и недоверчиво подняты брови. – Моя вина, что Ганнибал Лектер подставил тебя за убийство? Чилтон молча возится с краем рубашки, затем решительно кивает. – Месяц назад я спал в его постели. – Уилл кривит рот, но Чилтон удерживается от раздраженного жеста в его адрес. – Я не подозревал его. Первый раз в своей жизни… – Если ты собираешься рассказать, как Ганнибал делал тебя счастливым, то лучше, – Уилл делает глубокий вдох, – воздержись. – Уилл опускает голову. – Он лгал тебе, Фредерик. Использовал, чтобы добраться до меня. Чилтон сказал бы Уиллу, что у того завышенное чувство собственной значимости, но Ганнибал только что подставил его за убийство, и не то чтобы Уилл так уж заблуждался. Чилтон втягивает воздух и ядовито произносит: – Не волнуйся, Уилл, я не буду потчевать тебя историями о своем жарком романе с Чесапикским Потрошителем. И все же, если бы ты не пытался воззвать к моему эго, а заставил меня поверить тебе, я бы не оказался в этом положении. – Чилтон бросается обвинениями как обезьяна какашками, он это знает, но его сердце стучит в горле так сильно и чуждо, что ему кажется, это вовсе и не его пульс. Это не может быть его жизнью. – Ганнибал тоже воззвал к твоему эго. – Напротив, Уилл, он был единственным человеком, кому я позволил помыкать мной. – Чилтон садится в кресло, держа в руках носки, и на мгновение никнет под тяжестью всего этого дерьма, свалившегося ему на плечи. – Он однажды порвал мне швы. Уилл молчит. Чилтон обращает к нему безрадостный взгляд. Чилтон, может быть, и встал на его сторону, и Уилл, должно быть, благодарен, что хоть кто-то поверил ему, но это не делает их друзьями. Он не станет помогать Чилтону и, уж конечно, не будет ему сочувствовать. Очень тихо Чилтон спрашивает: – Ты заметил, что каждый, кто тебе верит, либо умирает, либо должен бежать? Как ты спишь по ночам, когда на тебе столько же крови, сколько на Ганнибале? Уилл отвечает глухо и ровно: – Я не сплю. Чилтон натягивает носки. – Хорошо. Повисает тишина, когда вдруг Уилл спрашивает: – Ты действительно любил его? – Он произносит это так, будто любовь – великая загадка, или просто загадка в том, как кто-то может любить Ганнибала Лектера. Чилтон хочет сказать что-то остроумное или дерзкое, или уклончивое, но вместо этого просто c печалью и болью признает: – Да. Он не говорил этого даже Ганнибалу, никогда и не собирался. Вот что поистине ранит. Не только то, что Чилтон хочет жить больше, чем быть правым, или даже то, что Чилтон ненавидит унижение (которое ему щедро раздают пациенты и конкурирующие психиатры именно по этой причине). С тем же успехом Ганнибал мог вскрыть его от грудины до живота. Гидеон Дубль Два, истинный Потрошитель. Он мог бы открыть все его старые шрамы и сделать из него экспозицию в его доме. Вот как он чувствует себя – эмоционально вывернутым наизнанку. Чилтон был недостаточно опасен, чтобы его убить, но опасен самую малость, чтобы надругаться и разрушить его жизнь, чтобы заставить его заплатить за гордость, похоть и… леность, скорее всего, леность. И любовь. Чилтон встает и надевает еще одну рубашку, застегивается. Снаружи холодно. Уилл странно на него смотрит. – Не смотри на меня так, будто никогда не… – Влюблялся в серийного убийцу? Не могу сказать, что со мной такое случалось. Чилтон кусает изнутри щеку, пока не чувствует привкус крови. Он замирает, держа в руках обувь, и смотрит на свои руки. – Боже, это был ты все это время, не так ли? Ты всегда был тем, что он хотел. Не я, – горько говорит он, надевая ботинки, зашнуровывает их и выпрямляется. – Ни разу. Уилл снова молчит, что красноречивее любого «да». Чилтон начинает собирать сумку. -- end --