Средь белых роз

Изо дня в день я претерпевал все испытания, муки и боль. И теперь я не могу точно сказать, кто я таков. Нахожусь в постоянном дурмане, ко мне изредка заходит мой «доктор» и даёт какие-то пилюли, чтобы я не откинулся. Прошло уже около трёх дней, после той вылазки из камеры. Почему «около»? Всё очень просто - я не в состоянии понять какой сейчас день, и сколько времени я нахожусь в бреду. Но как бы то ни было, я помню всё, что произошло со мной в тот день. Именно в тот день я убил её. Сфальшивил, что раскусил Сноу, а на самом деле так и было. Он обманул меня, как всегда в своём репертуаре. Но всё же, я её УБИЛ. За всё время моего заточения я изучил каждую стену своей камеры, развлечение у меня одно - наблюдать за капитолийцами в маленькое окно. Они вечно чем-то заняты и никогда не обращают внимания на окружающие их здания. Уже можно было тысячу раз заметить меня и помочь мне, но нет. Наверно, они так затравлены Сноу, что даже боятся поднимать головы в сторону его построек, таких как моя башня. Грусть, тоска меня съедает, остаётся только копаться в своей голове. Наводить порядок в груде хлама, накопившегося за период воздействия яда ос-убийц на мой разум. Уже ничего не изменить. Я такой, каким меня сделал Сноу. Ну вот вспомни говно, вот и оно. -Здравствуйте, Пит. Рад вас снова видеть! -Привет… А я тебя не очень. -Ну не стоит так сразу вставать на дыбы. Я решил, что вам нужно показаться на экранах капитолийских жителей и не только. Мы устроим для вас интервью с Цезарем. Так что собирайтесь. В комнату заходят мои «кони» и уводят меня в другое помещение. Только появившись на пороге, моё лицо заливает свет, а нос сразу ударили всевозможные запахи больничных лекарств. Они решили меня подлечить, чтобы не стыдно было показать на экранах жителей всего Панема. Меня встречает Сноу, как всегда весь сияющий и благоухающий. А ж противно. -Вам необходимо привести себя в порядок, и в этом помогут врачи, чтобы удалить шрамы и синяки под глазами. -Шрамы, которые мне оставили на память ваши переродки. – На что ответа не последовало, и он лишь скрылся за дверью палаты. Врачи мигом окружили меня и начали носиться по палате в поисках нужных препаратов, чтобы исправить все мои недостатки. Эта суета так утомляет. Я только и делал, что переходил из одной части помещения в другую. Вся процедура заняла около двух часов, а потом меня даже накормили. Эх это был чудесный обед, ну или завтрак, я так и не понял честно говоря. Меня вновь ведут по коридорам, но теперь я уже могу добираться самостоятельно. Как будто они закачали в меня энергию, даже захотелось поплясать. Но я решил, что меня примут за сумасшедшего, хотя они так и считают, это у них на лицах написано. И вот я попадаю в роскошный кабинет Сноу, видимо, предстоит беседа. Ну да, как наставление Хейтмича о том, что нужно говорить Цезарю. Не буду пересказывать всего, что он мне сказал, лишь скажу одно. Китнисс подговаривают стать сойкой-пересмешницей, символом восстания, а моя роль заключается в том, чтобы отговорить её от этого. Теперь меня приодели, причесали и накрасили. Чувствую себя девчонкой с этим макияжем. Ничего не поделать, такова судьба принцесс. И вот я выхожу из-за кулис к Цезарю. Я присаживаюсь на кресло, пока Цезарь обращается к зрителям. Затем он усаживается поудобнее в кресле напротив, долго смотрит на меня. — Привет, Пит... С возвращением! Мои губы трогает легкая улыбка: — Готов спорить, Цезарь, ты был уверен, что больше меня не увидишь. — Признаюсь, ты прав. В тот вечер перед Квартальной бойней... кто бы мог подумать, что мы еще встретимся? — У меня, по крайней мере, такого и в мыслях не было. Цезарь слегка подается вперед: — Думаю, все прекрасно знают, что было у тебя в мыслях. Пожертвовать собой ради Китнисс Эвердин и вашего ребенка. — Именно так. Просто и ясно. — Пальцами обвожу узор на мягкой обивке подлокотника. — Только у других тоже были свои планы. — <i>Не мог бы ты рассказать зрителям о последней ночи на арене? </i>— просит Цезарь. — Это позволило бы многое прояснить. — <i>Та ночь... Последняя ночь... Что ж, тогда для начала пусть зрители попробуют представить, что испытывает трибут на арене. Ты — букашка под колпаком с раскаленным воздухом. Кругом джунгли... зеленые, живые. Гигантские часы, отсчитывающие, сколько тебе осталось. Тик-так, тик-так. Каждый час — новое испытание, одно кошмарнее другого. Шестнадцать смертей за последние два дня. Некоторые погибли, защищая тебя. Если так пойдет дальше, оставшиеся восемь не доживут до утра. Кроме одного. Победителя. И ты сделаешь все, чтобы им стал другой. Когда ты на арене, остальной мир для тебя не существует, все, что ты любил, стало таким далеким, что его как бы и нет. Розовое небо, монстры в джунглях, трибуты, жаждущие твоей крови, — только это по-настоящему реально и имеет значение. Хочешь ты или нет, тебе придется убивать, потому что на арене у тебя лишь одно желание, и плата за него высока. — Плата — твоя жизнь,</i> — говорит Цезарь. — <i>Нет, гораздо выше. Убивать ни в чем не повинных людей... Это... это — отдать все ценное, что в тебе есть. — Все ценное, что в тебе есть,</i> — негромко повторяет Цезарь. — <i>И ты цепляешься за это желание, как за последнее, что у тебя осталось своего,</i> — продолжаю я. — <i>В ту последнюю ночь мое желание было спасти Китнисс. Я не знал о повстанцах, но чувствовал — что-то не так. Все чересчур запуталось. Я жалел, что не убежал с ней днем, как она предлагала. Но в тот момент это было невозможно. — Ты был слишком увлечен идеей Бити — пустить электричество в соленое озеро. — Слишком увлечен игрой в союзники. Никогда себе не прощу, что позволил им нас разлучить! Тогда-то я ее и потерял. — Когда ты остался у Дерева молний, а Китнисс с Джоанной Мэйсон понесли катушку проволоки к озеру,</i> — уточняет Цезарь. — Я не хотел оставаться! — я даже покраснел от волнения, наверное,— Но если бы я стал спорить с Бити, он бы догадался, что мы решили разорвать союз. А как перерезали провод, там такое началось... Всего и не упомнишь. Я пытался ее найти. Видел, как Брут убил Рубаку. Я сам убил Брута. Китнисс звала меня. Потом молния ударила в дерево, и силовое поле вокруг арены... лопнуло. — Его взорвала Китнисс, — говорит Цезарь. — Ты видел запись. — <i>Она сама не понимала, что делает, </i>— огрызаюсь я. — Никто из нас не знал планов Бити. Китнисс просто пыталась избавиться от провода. — Что ж, может быть, — уступает Цезарь. — Но выглядит это подозрительно. Как будто она с самого начала была в сговоре с мятежниками. Я вскакиваю, нависаю над Цезарем и впиваюсь пальцами в подлокотники его кресла. — <i>Подозрительно? А что Джоанна едва ее не убила — это как? Тоже часть заговора? Или, может быть, Китнисс хотела, чтобы ее парализовало током? Или чтобы планолеты разбомбили наш дистрикт? </i>— уже кричу. — Она не знала, Цезарь! Никто ничего не знал. Мы только старались спасти друг другу жизнь! Цезарь кладет руку на мою грудь — то ли желая успокоить, то ли пытаясь защититься. — Ладно, ладно, Пит, я тебе верю. — Хорошо. Я выпрямляюсь и запускаю пальцы в волосы, приводя в беспорядок тщательно уложенные светлые локоны. Смущенно сажусь в свое кресло. Слишком грубо с моей стороны, он ведь ничего не сделал. Глупый Цезарь вечно ведёт голодные игры и даже не задумывается над тем, какого это убивать на арене беззащитных людей. Какое-то время Цезарь молча изучает меня. — А как насчет вашего ментора, Хеймитча Эбернети? Мой взгляд становится жестким. Я и думать про него не хочу. Как я мог доверять только ему?! Теперь он мой враг, как и Сноу. — Понятия не имею, что знал Хеймитч. — Как думаешь, он замешан в заговоре? — Хеймитч никогда не говорил на эту тему. — Что подсказывает тебе сердце? — не унимается Цезарь. Я же не хочу об этом разговаривать! Как он не понимает? — Что Хеймитчу не следовало доверять. Ничего больше. Цезарь хлопает меня по плечу: — Если хочешь, мы можем сейчас закончить. Я лишь усмехаюсь, это ведь не всё. Сноу желает большего: — Что мы еще должны обсудить? — Ну, вообще-то я собирался спросить, что ты думаешь о разгоревшейся войне, но ты, кажется, слишком взволнован... — Я отвечу. — делаю глубокий вдох и смотрю прямо в камеру. Теперь очередь переубеждения, то чего хотел Сноу.— Я хочу, чтобы все, кто меня сейчас видит, неважно, на чьей вы стороне — Капитолия или повстанцев, задумались на минуту, к чему приведет эта война. Мы едва не вымерли во время предыдущей. Теперь нас меньше. Наше положение еще более шаткое. Так чего же мы хотим? Истребить человечество? В надежде... что на дымящихся руинах нашей цивилизации поселится другой, более разумный вид? — Я не... не совсем понимаю… — Нам нельзя воевать друг с другом, Цезарь. Нас и без того слишком мало. Если мы все не сложим оружие — и притом немедля, — человечеству конец. — То есть ты призываешь к перемирию? — Да. Я призываю к перемирию, — устало повторяю я. Потому что это на самом деле глупо бросать начатое. Капитолий должен полыхать в огне. — А теперь пусть охрана отведет меня обратно, и я построю еще сотню карточных домиков. Цезарь поворачивается к камере: — Что ж, на этом специальный выпуск завершен, мы возвращаемся к нашему обычному вещанию. Меня уводят к Сноу. Он как судья на соревнованиях или в театре, должен решить была ли моя игра правдоподобной. -Молодец, Пит! Думаю, тебе поверили, потому что я на минуту поверил твоим словам. Теперь тебе стоит отдохнуть. Я решил устроить выходной для тебя. -Главное, что я не верил своим словам. И во мне горит огонь правды. -Вам не стоит переходить на личности, Мелларк. Я сегодня благосклонен, ступайте. Я оборачиваюсь к выходу, где меня уже ждёт «охрана». Они сопровождают меня до моей клетки, затем закрывают. Сегодня не будет пыток, яда и тренировок. Я даже этому рад. И ложусь на койку. Через мгновенье я погружаюсь в непробудный сон. Где, возможно, увижу Китнисс.