Puppeteer

«Мы ведь похожи, — сказал мне как-то полушепотом Джерард, едва касаясь губами кромки уха. — При помощи веревок и лесок я управляю куклами, — они обретают характер, движения, даже эмоции, если я того пожелаю. Так и ты: с помощью букв вершишь судьбами книжных героев, и от твоего пера зависит их дальнейшее существование, — зарываясь пальцами в мои волосы, продолжал он. — В твоем распоряжении чернила, бумага и искусное владение воображением, в моем — пуговицы, нитки и ткани».

***

Челлис, округ Кастер, штат Айдахо август 1997 года.

Тонкие каплевидные паутинки вразнобой ползли по сетчатке глаз, — играючи, лучистые улыбки пробуждающегося солнца касались радужки; зрачок сужался. Я нарочито не надел очки — иначе все таинство утренней природы рассыпалось бы на мелкие порошковые стружки и стерлось бы с лица земли. Легкая песнь ветра гудела над головой, как стрекочет по обыкновению над ухом назойливое насекомое. По бокам от меня виднелись ярко-зеленые, салатовые и темные листья, чуть поодаль — величавые секвойи встречали рассвет. Вздыхая, наполняя легкие воздушным блаженством, я глядел перед собой: растекшаяся заводная река стремительным потоком, спотыкаясь об замшелые скользкие камни, изворотливо прорываясь чрез бугорки илистого дна, змеевидным течением плыла в неизвестную даль; в прозрачной до мраморного скрежета воде — Джерард, распластавшийся спиной на жидкой поверхности. Его гранатовые прядки, сливаясь с резвыми струйками, образовывали под собой карминовые пятна, — словно алая кровь окрашивала мириады солоноватых капель. Наблюдал я за тем, как его сильные руки болтыхались на водяной глади, а шея прогибалась, утопая в голубовато-аквамариновой смеси; Джерард запрокинул голову, медленно, подобно стоп-кадру на сепии кинопленки, затем — выпрыгнул, растрясая гранатовые капли вокруг себя, широко распахивая светящиеся оливковым оттенком глаза; едва разомкнул полоску губ и, перехватив мой внимательный, возбужденный красотой взгляд, подарил мне поистине жемчужную улыбку. Тонкую леску, связывающую наши до боли жадные взгляды, оборвал лай Холли, носящейся взад-вперед у самого края реки — по мелким камням и прорастающим травинкам — и пискляво тявкающей на Джерарда, виляя хвостиком и высовывая бледно-розовый язык. Мы оба засмеялись, окликая Холли, чтоб не боялась за хозяина — не утонет он, и никакое водяное чудище не похитит его на глубину. Переведя взор на сокрытые заклубившимся туманом горы и отвесные склоны каньона, издали кажущиеся покрытыми вулканическими стеклами, я невольно промычал нечто невнятное: громадные великаны так же, как и мы с Джерардом, по-своему здоровались с утром. От тех пейзажей, что сотворила природа, к горлу подступал тугой ком, на глазах блестели слезы счастья. Создавалось впечатление, что горы и распростертое вдали, пред их подножиями озеро — живые; нарисованные акварелью и смягченные акриловыми красками; завораживающее зрелище, спирающее дыхание, бьющее током по грудине, — подобно чувству эйфории: незыблемое, песочное, скользящее по эмоциям и сплетающее нотным ключом из них терновый венец — не из шипов, — из лоскутных лепестков мака. Казалось, если провести подушечками пальцев по горной породе, дотронешься до излившейся магмы — лавы; потому как состоящие из ярчайших мозаичных узоров скалистые изваяния, плескаясь в лучах зарева, отливали всевозможными тенями, градиентными переходами охватывая всю палитру природных изысков. Пташки, голоса которых рассеивали туманную тишину, распевались, служа своеобразным будильником для всех обитателей в лоно природы — в лесу, на берегу реки, далеко в горах и озерной глуби, видневшейся на горизонте. Возможность воочию лицезреть просыпающиеся облака по праву было самым впечатляющим и поражающим воображение явлением. Вздымающийся из гористых средин белоснежный воздух, похожий на дымчатую сливочную пену, осторожно, по дюйму, возвышался над пиком гор, благодаря испарению превращаясь в цельные облака, самостоятельно вылепливая из себя различного рода фигуры. Когда я соизволил подняться с серого песка и подойти чуть ближе, вплотную примыкая к ущелью, увлекая за собой Джерарда и любопытного пса, головокружение окутало разум — не только от свежести и чистоты сладостного аромата воздуха, но и от разворачивающейся предо мною превосходной картины богатства рукотворной природы. Становясь по центру, меж двух гигантских отвесных скал, я смотрел в самую высь неба, поднимая руки в воздух и кружась на месте, радостным смехом создавая эхо-лучи и чувствуя, как приятный холодок разносится по крови, забирая к черту все негативные пылинки. Над нашими головами смыкались покатые горы, образуя некое подобие мешка, абстрактно, — и это заставляло горло разрываться визгом, ломая все шестеренки, и выдергивать щипцами голосовые связки, вызывая внутренние слезы восторга и ощущения полного освобождения. Подобно леденяще-будоражащему кличу ламантин и дюгоней, внутри меня все выло — в хорошем смысле: от потрясения, безумства, обретения крыльев, посредством которых я познал всю суть. Позади меня, словно озелененные островки, во тьме листьев утопали деревья, отчего трудно было разглядеть их массивные стволы, — только богемные кроны с лепестками-серьгами. — Пойдем к озеру, — обняв меня со спины, предложил Джерард, мгновенно потянув меня за предплечье в сторону желаемого. Я, вдохнув еще раз мятно-хвойной свежести и присвистнув, чтобы Холли следовала за нами, двинулся вперед.

***

Полтора года прошло с того момента, как мы с друзьями, не имея за спинами ничего, кроме разодранных от постоянных перекидок рюкзаков с весьма дурнопахнущим содержанием, и нескольких сотен баксов на четверых, ступили на землю горного самоцвета — Айдахо. Изначально, прибыв в столицу — Бойсе, — в долину реки Снейк, я испытал дежавю: вновь растерянность, но уже более приятная, нежели зыбучее волнение перед отбытием в университет Мичигана; и жутко щекотливое чувство внутри. Мы буквально вросли в асфальт, стоя посреди улицы и глазея на прохожих, здания и расчерченные на дороге полосы. Если бы кто спохватился и нарисовал нас в тот момент, выглядело бы это примерно так: впереди всех, громко чавкая излюбленным «Дональдом» и потирая стекла солнечных очков, вальяжно выставив одну ногу вперед и рукой зачесывая назад темно-русую шевелюру, стоит Дэмиен; рядом с ним, то и дело одергивая вниз подол теннисной юбки, мнет пальцы беспокойная Лил; я, облокотившись на фонарный столб, поправляю гребаный чехол гибсона, который никак не хочет стоять ровно; и Джерард, драматично прикладывающий ладонь ко лбу, напевает что-то, судорожными движениями отыскивая в рюкзаке мандариновые леденцы. Солнце тогда чертовски напекало, — что вдобавок усугубляло мозговой процесс — а мы и вовсе не знали, как быть, что делать; отправив карту нашего маршрута плыть по течению, мы будто выбились из колеи, потерялись в пространстве, немного не догоняя, что, черт возьми, происходит. Мы обживались, поселившись на первое время в неприглядном районе иммигрантов, вдали от центра города, у одной приятной, понимающей женщины, миссис Уоррен, и строили планы. Целые дни я мог сидеть за столом и, сгорбившись, писать рассказ, а Дэмиен, прикусывая язык, располагался рядом на подоконнике и, вспоминая обо всех наших приключениях, выдумывал свои гонзо-статейки, потешаясь над собственным умением саркастически подмечать явные на первый взгляд вещицы. Я безумно радовался, когда Джерард на первых порах приобрел самую толику материалов, заново начав увлекаться любимым занятием, по которому так скучали руки. Все, казалось, шло своим чередом, мы во многом помогали приютившей нас женщине, которой как раз требовались помощники по хозяйству (кормили свиней и коров, высаживали чеснок, фасоль и томаты), но понимали, что всегда дела обстоять так не могут, и что обременять ее мы, естественно, вечно не посмеем. Именно так начались те значимые события, которые впоследствии привели нас к нашим местам под солнцем. Шли месяцы, мы с Дэмиеном и Лил временно устроились в круглосуточный бар, где по вечерам я отыгрывал на гитаре каверы на Pearl Jam, Alice in Chains и Garbage, Дэмиен выступал в роли солиста, подпевая мне всякие «м-м-м», «а-а-а» и «о-у-е-е», за неимением блестящего слуха, Лил же долбила по барабанам (как мы ее учили когда-то), — тем самым, веселясь, вспоминая дни в общежитии (когда попытки забавы ради создать группу не увенчались успехом) и получая от этого явное удовольствие, пускай и выходило у нас не так все гладко. Хотя постоянным посетителям бара, одиноким волкам и лисицам, подогретым текилой и мартини, было откровенно плевать на то, что мы делали; так, лишь фон, — не более, для их опьяненного разума. Заглядывающие в затуманенное сигаретами заведеньице, они рассаживались по разным углам маленького помещения, безучастно пронзая перед собою пространство и периодически постукивая грязными ногтями по стеклу очередной пивной кружки. А мы в свое удовольствие дурачились, кое-что меняли в текстах, порой вставляя что-то свое, тем самым можно было проверить: слушает кто или нет; как итог — улавливал шуточные напевы лишь бармен, щелкающий пальцами и подмигивающий нам, мол, он заценил прикол. Джерард же, чтобы и к нам поближе быть, да и не скучать, устроился в этот же самый бар под названием «Iron Bull» официантом, дабы подзаработать для приобретения тканей и остальных штуковин для будущих кукол. Он, причудливо шныряя мимо круглых столов, закатывал глаза и разносил напитки простакам, заходящим втихую надраться после надоедливой и выматывающей работенки. Пока я вызволял из-под жестких струн очередную гранж-мелодию и тихо напевал слова, а Дэмиен с Лил вытворяли нечто непонятное, Джерард слонялся по душному залу и украдкой поглядывал на меня, теребя смешной оранжевый фартук и облизывая губы; улыбаясь, я порой сбивался со строчек, (наперекосяк), ломаными нотами переходя с песни на песню, а иногда и вовсе замолкал, лишь пальцы продолжали порхать по инструменту и зажимать аккорды, плавно передвигаясь по нужным ладам. Так пробежало полгода: по вечерам мы суетились в баре, днем — каждый занимался своим делом; я непрестанно работал над книгой, доводя начатое до конца и оставляя за собой в мусорной корзине гору исчерканных листов; Дэмиен писал статьи, подумывая в скором времени попытать счастье в какой-нибудь местной газетенке; Лил помогала миссис Уоррен по дому, а Джерард, прикупив еще чуть больше материалов, вовсю трудился над первыми куколками. Мы знали, на что шли, к чему стремились; искали свой рай, дом и море — море в душе, сердце и разуме. «Я открою кукольный театр», — заявлял Джерард, когда под звездным небом мы сидели с ним около загона с коровами, смакуя кукурузный коктейль и разделяя плитку шоколада на двоих. И я верил в него, верил в то, что всеми силами мы претворим свои мечты в реальность; сам я, безусловно, хотел одного — выпустить книгу, в которой будет все то, что я собирал в течение долгого времени, то, о чем я так хотел прокричать на весь мир, донести до гребаного космоса; и поделиться тем, в чем заключаются истинные ценности жизни. С каждым днем я ощущал неимоверный приток энергии, осознавал свою сущность в лучшем свете и понимал, насколько я счастлив; чертовски влюблен и любим. Проводя все время вместе с друзьями, мы еще сильнее сплачивались, делились важными размышлениями и уже в открытую мыслили о том, что, накопив достаточную сумму, прорвемся дальше, куда так желаем. Не в силах остановиться, я и ночами, чуть ли не захлебываясь чашками кофе, писал книгу, наполняя живыми эмоциями каждую страницу, а Джерард, откладывая в сторону все иголки с нитками, пока Дэмиен с Лил от усталости засыпали прямо на полу, подходил ко мне, чувственно целуя в голову и шею, и усаживался рядышком, молча наблюдая за моим творческим процессом. Глаза наполнялись кровью, внутри все содрогалось от предвкушения, а руки эпилептически дрожали. Со стороны я походил на безумца, сбежавшего из комнаты с мягкими стенами, но именно так, уносясь из реальности посредством эскапизма, я полностью погружался в собственный выдуманный мир книжных страниц; карандаши заканчивались со скоростью света, приходилось хвататься в нервном припадке за точилку; стружки летели на стол, под ноги, на одежду, повисали в воздухе вместе с пылью, когда от перенапряжения в глазах уже мошкара проносилась, и ребристой рябью переливалось лунное свечение. Массируя мои плечи, Джерард, взволнованный моим состоянием, тихонько отставлял от меня кофейные чашки и укладывал спать, уверяя, что буквы никуда не убегут; и я, выматываясь, слушался и мгновенно отключался. Он все улыбался, довольный, и, держа мою ладонь в своей руке, шептал: «Сумасшедший писатель, — за это я особенно тебя люблю; ты сотворишь нечто гениальное, я не сомневаюсь», и ложился рядом, пряча под подушку недоделанных красавиц-марионеток. Спустя год все в корне изменилось. Заработав достаточное количество денег, мы совершили огромный шаг вперед. Поискав отдаленное от суеты и грязи место, посоветовавшись притом с миссис Уоррен, как со знающим человеком, мы смогли сделать это — поселиться в округе Кастер: Джерард и я, мы купили крошечный, но чертовски уютный домик для нас двоих, а Дэмиен с Лил — неподалеку обзавелись своим жилищем. Весь набор эмоций, что переполняли меня, чувств, что выплескивались наружу, невозможно было передать словами. Как только я ступил на порог нашего дома, сразу же выглянул в окно, вид из которого открывался на — бесподобной красоты — каньон, вместе с речной долиной и весьма впечатляющими пейзажами в целом. Все то, что происходило, распаляло во мне еще больший азарт; в нашем доме не было ничего, кроме голых ободранных стен и обычной ванной комнаты с отсыревшим кафелем. Другой бы давно махнул рукой и уполз от отчаянья в овраг к койотам на съеденье, — но только не мы. Светясь счастьем, я как умалишенный носился по скромному «поместью» и выстраивал мысленно картинки того, как здесь все обустроить. «Ты веришь в это? Это наш дом, наш гребаный дом!», — цепляясь за шею Джерарда, сотрясал его своим пылким голосом. Я был на грани нервного срыва и истерики — скорость течения эндорфинов в крови зашкаливала, — и впивался в его губы, насквозь пропитываясь особым, пряным запахом; и ронял его на скрипучий пол, кое-где с прогнившими половицами и мышиными следами, и целовал, — грубо, отчаянно, до боли трепетно и страстно, — срывая с нас обоих одежду, как какой-то дикарь, и посредством трения мокрых тел передавал то, что ощущал я сам. Жизнь, как и работа над книгой, кипела. Еще немного подзаработав на каверах, мы покончили с этим, перестав ездить в Бойсе. Бегая друг к дружке в дома, все еще пестрящие лишь паутиной, пустотой и эхом, мы рассаживались на матрасы по полу, пели песни и пили кактусовую водку, после чего выбегали полуголые на улицу, туда, в долину к реке, и разбойничьим воем кричали, тревожа покой каньонных жителей. Истинное счастье заключалось в том, чтобы всем нутром ощущать тот самый дух на границе с безумством. Как-то я добрался до блошиного рынка, а вернулся с улыбкой до ушей и трясущимися от желания поскорее выпустить книгу руками — резко отперев ногой дверь, и без того еле держащуюся на сопливых креплениях, на пороге дома я появился с печатной машинкой за пять долларов в руках. У стены с пятном в виде зигзагообразного носорога сидел Дэмиен, зажимая зубами сигарету и держа на подогнутых коленях стопку бумаг; он уставился на меня и присвистнул: «Ну, Керуак, дерзай», — вновь нарочито дерзким тоном назвав меня именем писателя, усмехнулся он и, вскочив с пола, выхватил из рук мою священную машинку и помог поставить на матрас с одиноко торчащей пружиной. Джерард в тот день лежал на ступенях лестницы с кудрявой куклой в руках, — той марионеткой, которую ему удалось выстругать спустя столь огромный промежуток времени; а Лил была в их с Дэмиеном доме, выметая пылищу и визжа при виде усатых таких таракашек, которые явно не хотели выселяться. «Меня не трогать, ушел с концами», — написал я на листе и прицепил себе на спину, усевшись на пол и, размяв костяшки пальцев, смачно похрустев, вытащил сокровенные листы с текстом, принявшись переписывать те печатные листы, оставшиеся из Бриджпорта, и те, что калякал в течение всех поездок (карандашные писанины из блокнота). Но все-таки, отвлекшись на известие Дэмиена, я не мог не подпрыгнуть от радости за него: «Завтра пойду пробоваться на роль писаки-журналюги, по стопам Томпсона же, сечешь? — зычно выплескивал он. — В центре есть одно издательство, ну, как его… в общем, плевать мне на их название, главное, что подам я в скучную газетенку свои эссе-наблюдения, как с тем театром, а? — причмокивал он сигаретой, а я кивал, мол, ага. — Разбавлю-ка я их серый запас новостей своим полнейшим сюром, ха, будет им!» — и уверенной походкой, поддев пальцами подтяжки, покрутился на ноге, передал мне в рот тлеющий окурок и двинулся с кипой бумаг в сторону своего дома к Лил и тараканам. «Будешь играть в моем театре», — а это уже, утвердительно, оттягивая каждое слово, говорил Джерард, поставив перед моим носом новоиспеченную принцессу-кудряшку и обнимая за плечи. «Главный герой моей книги — ты», — когда я наконец открыл главную тайну Джерарду, поведав ему о том, как практически с самой первой встречи задумался о столь важном персонаже, как он поразил меня и привнес большой вклад в развитие всей идеи в целом, он пробуравил меня взглядом, полным великой благодарности, и произнес то, что заставило колени подкашиваться, а сердце ходуном ходить: «А ты — главный герой моей жизни». В тот самый день, закончив печатать, поставив долгожданную последнюю точечку, я выбежал на улицу, повалился на землю и закричал, подобно гулу воронки сильнейшего торнадо, так, как никогда раньше не кричал (разве что ночами признаваясь в любви Джерарду…). У меня случилась та самая истерика: меня трясло, как окоченевшего, я дрыгал ногами и заламывал пальцы, а из глаз по щекам густыми тропами сочились слезы, те мыльные капли, означающие одно — победу; победу над собой, над своими страхами, упорной борьбой с которыми я попрощался раз и навсегда. И я, извалявшись в грязи, распугав и Джерарда, и даже прибежавших через дорогу Дэмиена с Лил, вскинул руками и с обезумившими огромными глазами, задыхаясь, протараторил: «Я иду в издательство, я, мать их, докажу всему свету, что значит быть собой! Даже если меня когда-нибудь клеймят самым неудачливым неудачником из всех — я всегда буду честен перед самим собой!», и рванул в дом, стащив с пола бумаги, как будто на них напечатаны были не буквы, а молитвы, и даже не удосужившись привести свои лохмотья и космы в порядок, отправился в издательство. Дэмиен чесал макушку; он-то сделал свое, но пока ожидал ответа из газетенки той, так что, хоть и скрывал волнение, не меньше меня возбуждался при одной только мысли засветиться в журналистской среде. Эти грузные шаги, суматошные потирания переносицы и чертовы прилипшие к ногам носки и кеды, которые я впоследствии стянул к чертям и поплелся босиком. Выглядел я судорожно, нелепо, когда, вломившись в приличное здание, кишащее «бумажными» людишками в очках на веревке и стиляжных пенсне, оказался под пристальными взглядами сливающихся для меня в одно большущее пятно персон. Мне и в голову не пришло, что смотрелся я полным психопатом — с кедами в одной руке и с толстенной пачкой бумаг, прижатыми подмышкой. Дышал я, как паровоз, гудел, пускал слюни практически; невтерпеж было добраться до заветной двери. Честно сказать, то, что случилось дальше я, хоть убей, не помню. Все остальное проплыло где-то за зрачками, просочилось под кору головного мозга и вынырнуло через желудок от нервных дерганий и рвотных позывов. Никогда прежде я не испытывал такого дикого смятения и смешения чувства, чтоб его. Обрывочные фразы, поддакивание и кивание головой какой-то женщины в строгом костюме, с длинным носом и в парике, затем — мгновенная чернота, переваривающаяся, потом кипяток в извилинах, радуга киношная и… «Дьявол! Вы как это сделали? Мистер…?», слова, какое-то шушуканье, отодвинули стул, а дальше… Как те самые у больничной койки анестезийные трубки, баллоны кислорода, наркозно-дыхательные аппараты, дефибрилляторы и пищащий кардиомонитор, на котором — выходящие за границы изогнутые линии. ВОТ, что я помню; как колотилось сердце, как конечности онемели, а за шиворот будто воды налили, причем ледяной. «Мистер, с Вами все в порядке? Эм…», и я вышел из отключки, прощупав собственный пульс, и увидел, убрав с лица непослушные прядки, всю ту же женщину, уже озабоченную моим неадекватным состоянием; она махала у меня перед носом каким-то несуразным платком, который потом отдала мне, а я за каким-то делом обмотал его поверх левого запястья как бинт. И трясла передо мной моими же бумагами, явно восторгаясь и хлопая глазами — хлоп-хлоп — словно не текст увидела, а Святой Грааль. А дальше тишина, как сказал бы Шекспир… Не было никаких лучей славы, никакого бассейна с золотом (я этого и не ожидал), но когда мне сообщили, что для первого раза выпустят мою рукопись тиражом в сто книг, но в простой однотонной, мягкой обложке, я разгромил от порыва эмоций в нашем доме кусок стены, ударив по слабой доске кулаком. Я бился в кровавой истерике несколько дней кряду, не выпуская из объятий Джерарда, и без конца получая искренние комплименты и слова гордости от Дэмиена с Лил. Парил от осознания, что чудеса случаются. И от того, что сотворил я все это своими руками; вложил душу, целиком, без малейшего остатка. Но в гору дела пошли вскоре еще быстрее — у каждого из нас. Местная газетенка отвергла идеи Дэмиена, но зато, не зарываясь в депрессивный настрой и тому подобное, с четвертого раза ему удалось пробиться в неплохое издательство Айдахо, за что он получил место на развороте одного из лучших журналов этого штата. Заголовки газет стали пестреть скандальными словечками «некоего Адамсона», напропалую рвущего по швам ложь и фальшь, оголяющего чистую правду, до блеска натертую сарказмом и едким отношением к одураченному народцу. На прилавках книжных магазинов появлялись простые белые буквы на темно-серой обложке: «Freedom between fingers by Frank Iero», и, когда тираж увеличился, в связи с высокой окупаемостью, те же «желтые» газетчики не забывали разносить очередную сплетню, мол, «Фрэнк Айеро — новый Керуак, или спятивший писака?» или «”Свобода меж пальцев”: миф или основанная на реальных событиях история?», ну и «Кто же это: новоиспеченный битник? хиппи? или спившийся бездельник?». О Джерарде, стоило только арендовать ему небольшое помещение на вырученные деньги недалеко от центра Челлиса и во всей красе создать кукольный магазин по совместительству небольшой детский театр, тут же стали слагать легенды жирным шрифтом, что лишь подтверждало скоротечное распространение всех новостей в маленьких городках: «Кукольный театр и магазин в одном флаконе — будет ли детям от этого лучше?», «Кукловод или извращенец под прикрытием: стоит ли родителям опасаться недетской игры?», «”Sun’s Way”[1] — что означает название?». Мы хохотали, читая весь этот бред, но счастье от всего этого лишь заполняло наши легкие пуще прежнего, комками, влажными частичками и горящими искрами. Со временем, привыкнув к такому обилию информации, мы с Джерардом постепенно стали заполнять наш дом всякой всячиной; по мелочи. Например, притащили с того же блошиного рынка двуспальную кровать с винтажными подушками этнической обивки и ловец снов; торшер, который Джерард изрисовал привидениями в простынях; пару кресел веселенькой пятнистой расцветки; чайник с алым соцветием; кухонный кругленький столик. У нас и холодильник с микроволновкой появились, но в доме нашем не было разграничений комнат вроде: вон там справа кухня, а это спальня, за стенкой гостиная. Нет, думал я, долой обыкновение. В нашем доме, стены внутри которого мы сами затем покрасили в цветные полосы, не обращая внимания на неровности, появились и исправный душ, и целехонькие окна с жалюзи и короткими шторками. Все остальное, подобно хаосу в голове Эйнштейна, мы распределили по разным островкам пространства, заделав дыры в полу и постелив туда подержанный персидский ковер, который урвали мы за пару баксов там же, где и другие вещицы. Глаза горели, кадык не успевал меняться местами с проглатываемой слюной; а мы, уставшие после перетаскивания выкрашенного собственноручно в бурый цвет с мазками граффити-стиля шкафа, валялись на вычищенном ковре и прижимались друг к другу лбами, рвано целуясь и заливаясь смехом — от осознания неосознаваемого. Да и Дэмиен с Лил не отставали: выпроваживали до конца крыс, мышей и тараканов, заделывали дыры и скрипучие половицы, цветы на веранде поместили, побрызгали везде ароматом ванилина и горькой какой-то чертовщины, которая, по словам Лил, злых духов отгоняет, и к тому же забор присобачили к поломанным деревяшкам во дворе. Вот я навеселился, наблюдая за тем, как Дэмиен забивал каким-то странным подобием молотка доски, чертыхаясь и проклиная все на свете строительные материалы, а Лил как цапля, ей-богу, крутилась вокруг вспотевшего Адамсона, веля ему отодвинуться то туда, то сюда, мол, чтоб приглядеться к месту будущих цветочных клумб. Умора стояла такая, что зубы скрипели, а Джерард выходил себе преспокойно, садился рядом со мной на ступени перед домом и, потешаясь, глядел на Дэмиена в одних джинсовых шортах с подтяжками, усмехаясь, мол, осталось ему изучить сорта цветов. У нас и мансардное окно имелось, под которым располагалась кровать, потому что спальное местечко выкроили мы на чердаке, собрав весь хлам, распрощавшись с пауками и прочей живностью, сделав там освещение получше, и проводя беззаботные ночи под звездным небом. Мы целыми днями могли не вылезать из постели, только иногда, чтобы чай сделать, кофе или хлеб с «нутеллой», а там и ночь вновь наступала; я так и продолжал, выпрыгивая из объятий Джерарда, бить по клавишам печатной машинки, придумывая уже коротенькие зарисовки, выделывая в буквенном варианте свои мысли, посвящая целые строки, любовные эссе ему одному. А он, нацепляя на бедра пропитанную любовью простынь, укрывался в своем уголке со столом и швейной машинкой, и вышивал из мулине, шерсти и других материалов новую куклу, вселяя в нее новую жизнь, открывая дыхание. Когда магазин его уже полностью заработал, а на витринах стало появляться все больше маленьких чудес, народа становилось уйма: родители, углядев в Джерарде талантливейшего молодого мужчину, который души не чает в детях, приводили своих чад за ручки, а сами отлучались ненадолго по магазинам, пока Джерард демонстрировал любопытным зрителям свои коронные представления. Там и я бывал практически все свое время, вместе с Джерардом развлекая детишек и слушая эти постоянные тоненькие голосочки: «Дядя Джи, дядя Фрэнки!», играя им на гитаре различные песенки; а вскоре, разобравшись со всеми домашними прелестями, и Дэмиен с Лил стали захаживать — так мы вчетвером и прослыли главными профессионалами по игре с детьми не только в Челлисе, но и во всем Айдахо почти, так как слухи до остальных мест дошли ой как скоро. Телевизор мы наотрез отказались покупать, как и радиоприемник; обошлись лишь новеньким магнитофоном и дисками с музыкой, которые крутились у нас практически круглыми сутками, разбавляя пространство любимыми произведениями. А телефон вот прикупили, и я смог со спокойной душой перезваниваться с мамой. Она, к слову, оказалась несказанно счастлива, когда я впервые с того раза, как отправил рождественскую открытку, позвонил ей. Пищала, кричала, рыдала мне в трубку, не в силах поверить, что вот он я, ее сын, звоню ей собственной персоной и сообщаю о том, как обустроился, как чертовски счастлив я, и делюсь с ней новостями и о книге, и о Джерарде, и о Дэмиене с Лил. А она все ахает да ойкает, гикает, всхлипывает, но потом, когда причитания и нервные слезы и стенания заканчиваются, она, тихонько: «О мой бог, сынок, как я за тебя счастлива, — и вновь тонкая слезка. — Я… я, ох. Ты не представляешь, как я люблю тебя, Фрэнки. Твоя открытка хранится у меня в той коробке, в которой все твои детские поделки и рисунки, помнишь? Ой, — выронила трубку, и звук такой, клац-клац, зубами. — Послушай, я никогда тебя не осуждала и не-не со-собираюсь. Я-я… — и стала заикаться от прошедших слез. — Я искренне счастлива за вас, — по голосу слышно было, кого она имела в виду». И повесили мы оба трубки; я — вдвойне счастливый, она — успокоившаяся и улыбающаяся. Пообещал ей выслать некоторые снимки из путешествия, а она в свою очередь (чему я был неслыханно рад) поведала о том, что встретила мужчину, который теперь разделяет с ней на двоих счастье. Как-то мы устроили вечер просмотра наших приключений, забравшись все вместе на чердак (уже к Дэмиену с Лил) и поставив на стол камеру, стали смотреть. Мы вовсю хохотали, запивая смешки горячим шоколадом, заедая пастилками ягодными, а потом вприпрыжку спускались вниз и в ночи залетали в реку, поддаваясь крыльям ветра. Проявив и фотографии тоже, мы с Джерардом, блистая изобретательностью, по всему дому налепили коллажей из снимков, тем самым украсив скучающие стены; точно так же поступили и наши соседи, причудливыми ромбами и квадратами изрезав фотокарточки и развесив их на стене при поднятии по лестнице на второй этаж, на холодильнике под магнитами в форме фруктов, на дверях, на зеркале в ванной прямо на аптечном шкафчике и даже, черт возьми, на потолке. У нас появился и отдельный стеллаж для поделок Джерарда, а на моей подушке всегда обязательно лежала та самая куколка, которую он от всего сердца отдал мне, поделившись своею душою. Тираж моего писания увеличивался, но денег я все равно отхватывал не так много, но я не за этим писал, — а за тем, чтобы на душе разливался медовый сироп, а не закоченелая кочерыжка с гвоздевым наполнением билась об стенки сосудов. Дэмиен бороздил просторы гонзо-журналистики, щеголяя с вздернутым кверху носом и отмачивая остроты; дело Джерарда, наше с ним дело, процветало, и покупателей-зрителей прибавлялось, отчего и самих кукол становилось гораздо больше: половину выручки он тратил на расходные материалы, половину — на благотворительные фонды в поддержку детей, плененных несоизмеримыми с жизнью болезнями. Однажды Джерард вовсе вернулся домой, пока я чистил гибсона, с миленьким биглем с носом-кнопкой, который сразу же накинулся на меня — и как давай лизать подбородок. «Он за мной от самого магазина бежал, ничейный», — пожимал плечами Джерард; и на следующий день в нашем доме раскинулся собачий рай с деликатесными кормами и миской-поилкой с водой в форме огромной такой лапищи. «Холли, во!» — подняв указательный палец вверх, воодушевленно заявил я после трехчасовой чистки шерстки, лап и клыков отныне нашего домашнего питомца. Брыкался он мало, подставляя ушки и мордочку под теплые ласковые струйки воды, а я, сообразив, что песик-то женского рода у нас, придумал любимице кличку, с коей Джерард вмиг согласился. Холли рыскала по дому, пытаясь разодрать половицы, носилась сломя голову по комнатам, забиралась к нам на кровать, когда мы шумели там под одеялами, а потом выскакивала на улицу и прятала косточку, находя заодно и норы сусликов, бедных, за которыми заимела привычку гоняться и облизывать шерстку, дыбом встающую. Джерард также выполнял обещание, данное когда-то мне, — он часто показывал, учил меня, как изготовлять кукол. Мы садились с ним на пол под мансардным окном, сдвигая кровать в сторону, и он, придерживая, управлял моими руками, чтоб нагляднее было. Выходили у меня, конечно, далекие от идеала и мастерства Джерарда куклы; но он все равно лелеял тех созданий, сотворенных мною, даже выставлял на продажу, в знак того, что ему действительно нравилось, что я делаю. Ловко справляясь с пуговицами и нитками, я выкраивал для кукол глазки и носики, а из мягких шершавых тканей получались симпатичные заплаточные платьишки; в волосы из шерсти по своему усмотрению я вплетал гладкие цветные ленточки или нити — для косичек. Старался изо всех сил, прикусывая щеку и слушая полезные указания, советы и наставления Джерарда. Получалось всамделишное обоюдное занятие, благодаря которому мы сближались еще больше, а затем и деток радовали необычными игрушками. Завороженный, я с восхищением наблюдал за тем, как Джерард перевоплощается в кукловода, как горят его глаза и щеки, и сумасшедше бьется сердце, а пальцы порхают по лескам и гладят кукольные лица; пока я выдумывал соединение аккордов для детских представлений, он творил, отображая свою светлую душу на кукольные божества. В этом был весь Джерард — драматичный, яркий, загадочный, захватывающий дух и… сказочный. Лил в свою очередь, посещая «Sun’s Way», внимательно разглядывала каждую марионетку, и хитрющей улыбкой озарялась; присматривалась. Неспроста она это делала, оказывается… Как-то Дэмиен, видимо, не стерпев таить в себе взрывные эмоции после изменившей его мир новости, залетел в магазин, как раз когда мы с Джерардом достраивали кукольный домик из картона и папье-маше, и кинулся нам на шеи (никогда не видел его настолько взбудораженным): «Я стану папой! Гребаным папашей, вы слышите!?». И понеслись мы обниматься, да так сильно, что гудела спина и трещали ребра по швам, а голоса от громкой радости осипли. Дэмиен берег Лил как зеницу ока, и мы с Джерардом помогали ей: срывали растения и делали травяной настойный чай; Джерард лично для нее изготовил куколку и перед ее небольшим тогда еще животиком, как перед малышом, устраивал театральное шоу; убирались в доме и водили к ней Холли, чтобы она посидела с ней и успокоилась. Ну и Дэмиен, он так вообще с ума сходил — носился как угорелый, чтобы во всем угодить девушке, руки ее целовал и обнимал за талию, поглаживая живот. А я читал специально для Лил вслух страницы собственной книги, — слушали они меня все, а Дэмиен ухмылялся так и, преисполненный еще и радости за меня, хвалил: «Да по твоей книге можно роуд-муви снять!». И сидели мы у нас (или у Дэмиена с Лил), расстелив кучу простыней по полу, и играли в «монополию»; при Лил мы и курить даже не думали; грызли шоколад с орехами и кормили девушку множеством фруктов. Не за горам был тот день, когда Дэмиен, устроив сюрприз для Лил, учудив стол на доски разобрать и сварганить из него удобные сиденья в тени дуба, вырядился в старый костюм с бабочкой набекрень и, подготовив свечи, вывел любимую на улицу — и под зорким взглядом гигантской луны сделал ей предложение. Лил расплакалась, упав в его объятия и с самой лучистой улыбкой позволила окольцевать себя выкупленным в ломбарде украшением. Это было чертовски искренне; по-настоящему. Не важны были все эти фальшивые блестки алмазов, накрахмаленные рубашки и дорогущие рестораны с этой дурацкой последовательностью столовых приборов, пластиком и золотом в шампанском — истинную любовь не заменишь никакими богатствами, сколько бы их ни было. Ни при каких условиях. Мы с Джерардом не могли нарадоваться; бегали туда-сюда, помогали с приготовлениями к знаменательному событию. Свадьба вышла, как и все наши приключения, — спонтанной и удивительной, не поддающейся никаким правилам и запретам. Вырезав из цветной бумаги конвертики, Дэмиен и Лил подарили нам приглашения, запихнув в почтовый ящик. Все это казалось большой забавой: дома стояли-то друг напротив друга через дорогу, а мы будто такие серьезные соседи — «Вот, приглашаем вас на свадьбу, семья Уэй-Айеро», и довольное подмигивание Дэмиена прилагалось. И летели ткани на кровать, и нитки были разбросаны по полу — Джерард изъявил желание сшить для Лил платье, с чем она ему охотно помогала. Но не простое платье, как у среднестатистических невест, — а безбашенный в итоге наряд, стопроцентно подходящий именно под характер Лил. Даже сама свадьба получилась такой, какую хотели ребята — безо всяких церемоний, кроме официальной части у алтаря. Нашли мы в Челлисе маленькую церквушку, священник в шоке выпучил глаза, стоило ему раз взглянуть на молодоженов. Лил облачилась в короткое, белое с ленточными переплетениями платье, струящееся мягким ситцем, на плечах ее висела косуха с черепом на спине, на ногах красовались вязаные серые гетры и потертые пылью каньона кеды на косой шнуровке (к тому же на правой ноге пестрела белая подвязка с черным бантиком), в руках она держала маленький букет из чайных роз, а густые волосы рассеивались по ветру, образуя штормовой эффект прически; губы ее украшала миндального цвета помада, а глаза, обрамленные черной подводкой, сияли как никогда раньше. Жених же, ну вылитый лондонский денди, стоял, зацепившись большими пальцами за кармашки, в бежевых штанах, подвернутых на лодыжке, притоптывая коричневыми ботинками со шнурками навыпуск и торчащими язычками; идеально скроенный темно-серый пиджак с три-четверти-рукавами подчеркивал отлично сложенное тело, под ним — белая футболка с болтающимися на шее длинными серебристыми цепями. Ну а мы с Джерардом смотрелись как панки-джентльмены (притом, что Джерард сбрил себе почти полностью левую сторону виска, оставив шикарные пышные переливающиеся прядки на правой, а я вновь укоротил стрижку). Я поправлял рэй-бэны на макушке, а руки блуждали то по свежевыглаженной белой рубашке с черным галстуком, то по иссиня-черным узким джинсам, свисающим вместе с шипованным ремнем с бедер; а Джерард, откопав рубиновую бабочку, нацепил смольную как крыло ворона рубашку с темно-синими джинсами, идеально облегающими его в меру стройные ноги. «Дэмиен Рональд Адамсон и Лилиан Вирджиния Моррис…», — начал было священник, но в пустой церкви у алтаря тут же раздался вопль Дэмиена: «Стойте, стойте, можно я толкну речь?»; и Отец просто не нашел причины для отказа, мечась ошарашенными взглядами по нашим прикидам, обеспокоенный. «Лилиан, готова ли ты провести со мной всю свою жизнь, наполненную ароматом песчаной долины, скрежетом колес по закромам земли, не имея при этом изумрудных украшений и не ожидая по вечерам возвращения примерного муженька-клерка, который сопьется и застрелится в загоне со свиньями? Обязуюсь радовать тебя каждый день букетом из шоколада и любить нашего малыша так же трепетно и чертовски (простите, Отец, за приукрашенный словарный запас) сильно, как тебя. У твоих ног будет все, клянусь: река, озеро, горы и солнце над каньоном. Я люблю тебя, Лил Моррис. Ты будешь моей женой?». Держа Лил ладонями за руку, он говорил все это, а после слились они в поцелуе, скрепляющем их души на Небесах. Ей-богу, даже священник прослезился, а Джерард закрыл рот и нос руками, я же хитро закусывал губу, жевал колечко, гордый за своего лучшего друга. Выбежали они, держась за руки, а мы — за ними. Устроили вечеринку: Лил захотела слушать весь день напролет, беспрерывно «The Killing Moon» и «Queen Bitch»[2], а потом мы прямо пальцами из банок «Jif» зачерпывали арахисовое масло, «Oreo» жевали и хрустели крекерами «Cheez It». Во дворе дома семейства Адамсон на толстом дубе висела пиньята в форме огромной склизкой медузы; завязав Лил глаза и раскрутив ее, мы следили за ее смехотворными движениями и размахиваниями палкой. Ночью валялись около того самого древнего дуба, а вокруг из разбитой пиньяты по траве были раскиданы рассыпавшиеся призы: красящие язык леденцы, шоколадные батончики, орешки, конфетти и взрывающиеся слабым «бах» хлопушки. Дэмиен гудел в какую-то дудку, я даже спел для новобрачных про мечтателя Оззи[3]. А Лил, отведя Джерарда в сторону, за дерево, отдала ему букет чайных роз, прошептав: «Я люблю вас. Берегите друг друга», и чмокнула в щеку, крепко потом обняв и пообещав, что я и Джерард, мы станем крестными их малыша. Наслаждаясь свежестью и дурманом ночи, размышляя о том, что произошло за все это время, я прижимался к Джерарду и ощущал то самое освобождение. Свобода скользила меж пальцев и я с легкостью мог плести из ее веревочек и нитей какие угодно узоры. «Я люблю тебя», — твердил я без конца, не в силах насытиться Джерардом сполна; постоянно хотелось большего, и я не отрывался от него — ни днем, ни ночью. Он дал понять мне, что такое жизнь, и что за «ключ к свободе» должен оказаться навеки в моем кармане. «Любовь», — шептал я, отвечая на его вопрос о главном. Он сиял; а наши волосы, пальцы и плоть — все сплеталось воедино, в одно целое. Пока Холли где-то внизу топала и постукивала лапками, гоняла сусликов и резво дышала, мы таяли друг под другом как масляный пластилин, а наш чердак пропах мускатным орехом. Свобода имела запах — его тела; и цвет — его волос: гранатовый, с бархатисто-бордовым отливом. Рвано выдыхая, мы, горящие, лежали под мансардным окном, а в глаза забивались осколки звезд; я хватал с полки одну из любимых книг и, перебивая разносящиеся по всему дому слова с дисков Sonic Youth и Pulp, наизусть зачитывал цитату, отражающую то, что всеми фибрами души я чувствовал, находясь рядом с Джерардом; отыскал то самое место под солнцем:

«…мне интересны одни безумцы, те, кто без ума от жизни, от разговоров, от желания быть спасенным, кто жаждет всего сразу, кто никогда не скучает и не говорит банальностей, кто лишь горит, горит, горит, как фантастические желтые римские свечи, которые пауками распускаются в звездном небе»[4].

***

…Дойдя до озера, пропустив вперед беснующуюся Холли, которая так и норовила промокнуть в гуще воды, мы уселись на гальку и устремили взгляды, пораженные красотой, вдаль. Перед нами раскинулось безупречной глади и спокойствия озеро, похожее на кровный отросток океана, лишь огороженный бесконечными камнями, землей и сгустившимися травами на своем дне. В легких бушевал нежный ветерок, а перед глазами плыли пузырьки, вызываемые до конца высунувшимся из-за линии горизонта солнцем. Джерард, зевнув и сладко потянувшись, повернулся ко мне, не обращая внимания на лай неугомонного пса, который залез все-таки в водоем, и прижался щекой к моим губам. Чуть потершись и поерзав на камнях, он усмехнулся и приобнял себя руками, потирая плечи и предплечья, разгоняя прочь мурашки. Сонный, он походил на бледного мальчишку, скрывающего свои узкие после сна глазенки волосами. Я непрерывно рассматривал гранатовые брызги на его голове и щеках, плавно переключаясь на едва заметные веснушки у глаз, дальше — останавливая взгляд на сбритом виске и, наконец, окончательно задерживаясь на шее, на том самом месте, где извилистые буквы протыкали его тонкую мягкую кожу. Поднеся средний и указательный пальцы к рисунку, я стал медленно, осторожно водить подушечками по буквам, очерчивая каждую, словно пытался прощупать их, как если бы они были объемными и выпирающими наружу. Сморщив нос от легкой щекотки, Джерард закусил губу и, прикрыв глаза, подставил лицо солнечных лучам, выгнув назад шею, тем самым и мне давая потрогать островок кожи еще ближе. — Помнишь, что говорил Майк Уотерс? — внезапно спросил я, вспомнив об одном фильме, не переставая гладить татуировку Джерарда и слушать его млеющие стоны. Лишь вскинув бровью, — не распахивая изумрудных при свете солнца глаз — он еле пошевелил губами, пробурчав: «М, если честно, я не совсем хорошо запоминаю цитаты из фильмов, книги — вот мой конек, ты же знаешь». Тогда я улыбнулся, притянув его к себе и ласково проведя языком по черным буковкам, плавно скользя пальцами по его плечу, в итоге найдя его руку и столкнувшись с ладонью. «”Этими дорогами совсем запутаешься. Я испытываю, прохожу новые дороги всю жизнь. Эта дорога никогда не кончится. Она, наверное… идет на край света”[5] — вот что говорил он, вспомни». Наша дорога действительно оказалась бесконечной, не имеющей конца и края; обладая искренней любовью, преданной дружбой, мы были неуязвимы, а значит, ничто бы не помешало, встав на нашем пути. Дорога, ведущая к свободе, тянулась змеиной тропинкой по ветвям и буграм, по холмам и степям, по пустыням и равнинам, наделяя нас неотъемлемыми частичками, способствующими заживлению душевных ран, укрепляя силу воли и закаляя. Джерард заморгал, внимая каждому моему слову и кивая, соглашаясь с каждым из них. Наши руки тянулись к телам друг друга, как души потянулись с самого первого дня; и я вновь не смолчал: «Ты счастлив, Джи?». Наклонив голову под несуразным углом, он прищурился и задумчиво прикусил внутреннюю сторону щеки, настороженно изогнул брови, но вскоре, расслабившись и поделившись со мной радужной улыбкой, ответил: «В тебе есть все частички полного представления о счастье». Поднявшись с земли, он схватил меня за руку и потащил за собой; Холли все еще плескалась в озере, игриво тявкая и распрыскивая вокруг себя капельки, в отражении которых, если приглядеться, плавали очертания нахмурившихся гор и массивные кроны нахохлившихся деревьев. Рьяные звуки поцелуев врассыпную разносились по воздуху, когда мы, сжимая друг друга в объятиях, давали волю губам и неслись к озеру. Хохоча и сталкиваясь с ветряными стрелами, мы подобрались к воде, — и, не задумываясь, предварительно засосав кожу на шее Джерарда, я толкнул его в воду, прям в одежде. Крики вперемешку со смехом раздались над поверхностью озера, когда он вынырнул, облепленный просвечивающими до боли желанные изгибы тела тканями. «Иди сюда, безумец!», — с напускным недовольством зашипел Джерард, и Холли, словно поддакивала, залаяла на меня и стремительными гребками выскочила на берег, моментально оказавшись возле моих ног. Стискивая зубы от неприятного поначалу озноба, Джерард вылез (по пути свалившись пару раз обратно в воду, неуклюже, заставляя меня заливаться краской от гоготания) из озера и, попрыгав на мыске, чтоб вызволить из ушных раковин оставшуюся водицу, скорым шагом приблизился ко мне. Повалив меня на мокрый песок, смешанный с камешками и водорослями, он набросился на меня с щекоткой и поцелуями одновременно, не давая мне даже шанса на нормализованное дыхание. Увернувшись от Джерарда, я высвободился из его хватки, высунул язык и, вспрыгнув на месте, ринулся дальше, на ходу стягивая футболку, кеды, шорты и давясь смехом. Слыша чертыхающегося позади Джерарда, я с разбегу прыгнул в озеро, за мной и ушастая Холли увязалась, проворная и шустрая. К тому времени как Джерард добрался до меня, сняв также одежду и ботинки, я раскинулся на глади воды и ожидал его. Поцелуи — волнующие, дерзкие, сочные и настырные; прикосновения — влажные, напористые, возбужденные и бессовестные. Так мы скользили в воде, крутились и запрокидывали головы от смеха, врезаясь друг в друга губами, зубами, носами и руками. Слипшись лбами, мы в упор глядели друг на друга, задыхаясь и продолжая держаться наплаву, шепча о любви, вечности и свободе. Мы нашли себя, обрели свободу, захлебнувшись и сполна насладившись ею, продолжая бесконечно предаваться любви и мечтать, вырисовывать одну картину жизни на двоих и шелковыми нитями высекать сладострастные эпитеты, описывающие наши чувства, ощущения, эмоции. И если бы наша жизнь оказалась арт-хаусом или роуд-муви, в титрах, несомненно, играла бы песня, которую я, кружась в озере и слушая звонкие рявканья Холли, напевал во весь голос Джерарду, прижимая его к себе и закатывая от наслаждения и счастья глаза:

«Come on baby (don’t fear the reaper) Baby, take my hand (don't fear the reaper) We’ll be able to fly (don’t fear the reaper) Baby, I’m your man»[6]