Puppeteer

Растушеванная синева неба просачивалась сквозь пальцы, когда я смотрел на темные пятна, прищурившись и подняв руки, покрытые васильковыми венами, в воздух. Опустившаяся на землю ночь, плотным куполом окутавшая пространство, и влажное дыхание мягких, наполовину заснеженных травинок — завораживали своей прохладой, щекоча ледяные ресницы и обветренные легкие. Пристроившись на коленях Джерарда, я лежал и представлял себе небесный мольберт, хранящий на полотне вереницу звездных пылинок. «В каждом новом месте небо показывает нам себя с разных сторон. Гляди, вон Сириус», — диковинно подметил Джерард, указательным пальцем ткнув в небольшую, но яркую звездочку с размытыми, бледно-желтыми концами, другой рукой при этом перебирая прядки моих волос. Замечтавшись, я проследил за его движением, сфокусировавшись на переливающемся блеске огонька в ночном небосводе-океане. Минутные стрелки перевалили за полночь уже как пару часов назад, но сдвигаться с места мы не собирались. Невзирая на легкий озноб, после кратковременного дождя с редкими снежинками, характерного для портлендской влажной зимы, я ощущал тепло, опаляющее кожу сквозь тьму плотной одежды; его тепло. Слепки наших — ритмично бьющихся — сердец застряли на небосклоне, вписываясь в структурность и рельефность узоров из звездных крупинок. Выбежав на улицу из очередного временного убежища, — на этот раз им оказался симпатичный дуплекс — Джерард за руку привел меня к Уотерфронт-парку. Никогда не слыл почитателем любовных романов, новелл и поэм, но Джерард, подобно черному магу, околдовал меня особыми чарами, отчего взахлеб хотелось упиваться стихами и лирикой. Пока я дремал в его руках, погруженный в мерное дыхание, он почти дословно вспоминал отрывки из одной из любимых книг Кена Кизи и убаюкивающей интонацией пересказывал их мне. Застывающие капли талого снега касались подушечек пальцев и пробирались под едва намокшую джинсовую ткань. Но это никак не портило той идиллии, произраставшей между нами. С каждым новым касанием Джерард подбирался ближе к скулам, постепенно очерчивая овал моего лица — невесомо, трепетно. Переходя на губы, он замирал, а после — большим пальцем дотрагивался до колечка, аккуратно приступая к мягкому надавливанию на нижнюю губу, от чего я приоткрывал глаза и досконально изучал эмоции, прятавшиеся в еле проступающих мимических морщинках Джерарда. Он сверкал своей обезоруживающей улыбкой и направлял нежное прикосновение на ямочку между носом и верхней губой; я приподнимал голову и ловко ловил его палец, игриво прикусывая, чем провоцировал Джерарда чуть наклоняться и накрывать мои губы поцелуем, плавно скользя языком по нёбу, деснам и гладкой эмали зубов. Холод сражался с нашими спинами, но мы не реагировали, проваливаясь в черную дыру поцелуев и объятий, вскоре вскочив и помчавшись обратно, под крышу дома. Нарадовавшись неожиданному слот-выигрышу, в Портленд[1] мы добрались достаточно быстро и беспроблемно, если не считать недурную встряску во время сумасшедших объездных путей по каменистым тропам, надпойменным террасам, высоченным горкам и рыхлым оврагам на внедорожнике. Нас подобрал на своем джипстере пыльно-землистого оттенка один канук[2] по имени Джефф, с весьма паршивым чувством юмора, который угрюмо вздыхал, хмурился и с унывающим видом цокал каждый раз, когда Дэмиен пытался разговорить его и вклинить в занимательную беседу. Лицо безучастного мужчины отражало самое скучающее выражение во вселенной, а во взгляде читалась беспросветная темень, невольно наводящая на мысль, будто он вот-вот порешит кого. На пальцах его тускнели неразборчивые буквы и цифры, на голове светилась лысина с татуировкой клоунского лица в плену густой паутины, а отсутствие номеров на машине и проскакивающие жаргонные словечки толкали на премного печальные фантазии. Сурово расправляясь с рулем, Джефф докинул нас до самого озелененного города штатов, того, что славился многочисленными пивоварнями и винокурнями, ярчайшими розами и жителями-кофеманами, частыми дождями и гористой местностью, а также небывалым количеством существовавших там ранее лесопилок. Показавшаяся на горизонте гора Маунт-Худ своим великолепием и подтвердила наше нахождение в Бирване[3]. Удача не осмеливалась нас покидать, и мы сняли комнату в дуплексе у двух сестер-старушек, которые жили за разделяющей две части дома стенкой. Они радушно обходились с нами, приглашая на чай с ветчинными бейглами и «Pop-tarts» с замороженным коричным сахаром и шоколадом с крошеным печеньем. Забавно было наблюдать за лицами обеих мисс Бон, когда Джерард шептал мне что-то на ухо и приобнимал за талию во время чаепития; они нервно сглатывали подступивший к горлу ком и напяливали очки повыше на переносицу, быстро моргая, пытаясь понять: глюки ли это, вызванные таблетками от склероза и маразма, или же сущая правда расхлябанной молодежи двадцатого века? Мы дружно смеялись, давясь горячим напитком, а милые старушки заражались весельем, махали руками, мол, «ай, не важно», и продолжали жаловаться на своего соседа, который посреди ночи выводил своего бульдога на прогулку и мешал им спать. Шатаясь ночами по замерзающему Портленду, вчетвером мы выдумывали небылицы и вычеркивали на карте места, в которых уже побывали. Замечая красные стрелки, приближающиеся к Айдахо, я вздрагивал, — судорожно теребя кончики волос — предвкушая будущее, то, к чему в итоге приведут наши поиски. Улыбка Джерарда, при виде того же места, на которое падал и мой взор, накрывала его губы, — и он, преисполненный умиротворенности, мельком косился на меня. Это означало, что у нас были одни мысли на двоих — общая цель и единое телепатическое желание, — нечто, объединяющее нас, связывающее морскими узлами и петлями, но не душащее. «Погнали дальше, — резво говорил Дэмиен, полный энтузиазма, сворачивая карту и прикусывая кончик языка. — Нет, вы представьте, сколько мы уже повидали! — взмахивал он руками и ахал, окидывая взглядом округу. — Ты чертов гений, Фрэнки, куда б мы без твоей пропитанной духом бунтарства идеи, ха?», — и взъерошивал кулаком мои волосы, сгребая в охапку и стискивая плечи в объятьях. Катались мы на портлендских трамваях, цепляясь за ручки и перебегая с одного на другой, пока грозные водители не останавливали транспорт, с целью церемонно помахать перед нашими лицами кулаками и всучить листок со штрафом в кругленькую сумму. Но к тому времени мы, спотыкаясь на ходу обо все подряд, уносили ноги и дико хохотали, чувствуя себя гребаными нарушителями порядка. Кружили по закоулкам, сливаясь с мокрым снегом, лазили по окраине, по парку с видом на раскидистый мост, делили одну сигарету на четверых, кутили, шаркали изодранными подошвами по рыхлому асфальту и взбирались на крышу недостроенного здания с бутылью токайского, туда, где, прижимаясь друг к дружке, как пингвины, зачитывали наизусть, вслух избранные для себя стихи и цитаты. По большей части, Лил вспоминала Кэрролла и сестер Бронте, Дэмиен же блистал познаниями Миллера и Сильвии Платт, а мы с Джерардом в унисон, падая на спины, пересказывали все того же Керуака, еще и Пруста с Гинзбергом, глубоко вбирая в себя частицы заледенелого кислорода, выпуская белоснежный фигурный пар и подтверждая тем самым смысл всех наших приключений:

«Если не спать под открытым небом, не прыгать по поездам и не делать, что хочется, остается одно: с сотней других пациентов сидеть перед миленьким телевизором и “находиться под присмотром”»[4].

Над нами пролетали сизокрылые голуби с грустными глазами-перчинками, а где-то снизу, скрепя брусчаткой, цокали лапками-каблучками когтистые кошки и бездомные, до боли печальные псы, в сопровождении отрешенных от реальности бродяг в драных джутовых тапочках и с захламленными тканевыми пакетами в укутанных беспальцевыми перчатками руках. Что-то такое, равносильное межпространственному волшебству, витиевато протискивалось меж ребер, забирая никчемный страх, присутствующий во мне еще каких-то несколько месяцев назад — страх не перед неизвестностью, а перед потерянностью сути, себя. Джерард заламывал мне пальцы, чтобы обездвижить и укусить в шею; Дэмиен новейшими способами признавался Лил в любви, срывая мокрые травинки и стебельки и сплетая из них нечто похожее на розочку; так и бродили мы, чувствуя себя уютно даже в промозглых местах, главное — все вместе. Всепоглощающее окрыленное ощущение, витающее в сердцевине, щекочущее ресницы, горло и низ живота; непередаваемые эмоции — колоссальные, запредельные, — вот то, ради чего я пожертвовал всем; в той, прошлой жизни. То, что стало для меня больше, чем просто «всем», окружало меня, донельзя наполняя легкие и сине-красные сердечные сосуды. Эти чувства, они свистящими пулями врезались в грудную клетку, не оставляя ни сквозных ранений, ни загноенных дыр — только облегчение, энергию, смазанные маслом ссадины, дарящие духовную наполненность, независимость. «Не в том ли свобода души, если в твоей жизни существуют: истинная любовь, ради которой ступишь на край скалы и бросишься в обрыв, предавшись нежному бризу, лишь бы только не позволить никому отнять у тебя самое светлое чувство; настоящая дружба, ради преданности которой погубишь всех врагов в виде лжи, предательства, жадности, зависти, алчности и лести; и земля под ногами, обойти которую можешь вдоль и поперек, лишь бы найти свое место?», — задумывался я, делясь мыслями с самыми дорогими для меня людьми, устремляя взгляд вдаль, на аквамариновый горизонт, вышитый из голубизны шелковых лент на гобелене. Выплевывая окурок и заводя руку мне за шею, Дэмиен, судя по выражению лица готовый вспорхнуть ввысь и настрочить целую поэму от переизбытка вдохновения, глядел мне в глаза и, чертыхаясь, второпях выдавал: «Черт, черт, как же я тебя люблю, дружище! Еще с той первой нашей бутылки хереса понял, что вот он — единственный друг всей моей жизни», а затем и Лил, грея ладони об остывающий термос с кофе, делилась своей широченной улыбкой, хлопала длиннющими ресничками и осипшим голоском лепетала: «О, Фрэнки, тебе обязательно стоит занести эти слова в книгу!». А Джерард, все так же бестревожно искря медовой улыбкой, срывающейся с уголков губ, подходил ко мне, щелкал по носу и, крепко-крепко обнимая потом со спины, выдыхал: «Спасибо тебе, малыш». Видели мы, расположившись в прибрежном, отдаленном от городского центра кафе с постоянным вещанием по маленькому синему экрану приторного шоу Опры[5], по ту сторону высоченных окон, покрытых разводами, весьма интересного молодого мужчину. Стоял он в шляпе, пряча за спиной крупную пурпурную розу, около телефонной будки, и время от времени поглядывал на золотистые часы, приподнимая правую руку и осторожно сдергивая манжет с расстегнутой запонкой и с каким-то отчаянием озираясь по сторонам. Но вскоре, когда мы уже расправлялись со второй порцией картофеля с горошком, к незнакомцу с розой подоспела совсем юная девушка, как грациозная салемская ведьма с покатыми плечами, в похожем на сутану черном платье и темно-фиолетовом берете, и они обменялись кроткими взглядами и скромными поцелуями в щеку, после забежав в кафе. Подарив розу девушке, мужчина буквально засиял и, раскрыв стеклянную дверь со звенящими голосами колокольчиков, звонко пропел песенку «Singing in the Rain»[6], как “черно-белый” киноактер, и снял свою стильную шляпу. Я любил наблюдать за людьми, перенимая повадки некоторых из них для героев своей книги; это было любопытнейшим занятием, вот так вот смотреть на кого-то, а дальше мысленно представлять и обдумывать коварнейшие детали их характера, жизненных приоритетов и закутков сознания; придумывать им увлечения, дополнять манерами и начинять заумными или глуповатыми словечками. Многие из них затем блистали на страницах моего блокнота в виде букв и загогулин посредством серого толстого карандашного грифеля.

***

За несколько дней до Рождества мы подобрались к Вашингтону[7]. После насыщенного времяпрепровождения в Портленде, запасшись в дорогу солеными снеками и портлендским пивом, мы вышагивали по главной трассе, каплями слабого алкоголя разгоняя по крови тепло, дабы избавиться от цепких мурашек, разносящихся по коже от холодных, но ласковых прикосновений ветра. «Вы, парни, просто так едете, или куда-то конкретно?»[8], — сосредоточенно присасываясь к горлышку бутылки, с одышкой из-за быстрых шагов, саркастическим тоном спросил я у первых встречных на бархатисто-синей шеви тридцать шестого, посредством моих хаотичных рукоплесканий которые остановились около нас, радостно высовываясь из окон. Их было четверо, как и нас: губастая негритянка в мудрено завязанном на голове персиковом платке за рулем, и трое парней — ее бледно-шоколадные друзья-мулаты и латиносы, норовящие заглянуть миловидной приятно-пухленькой девушке под шерстистый кофейный свитерок, скрывающий округлые формы, а затем занырнуть и в приталенные брючки. Я уж было подумал, что придется ехать на крыше или в багажнике, но позади них почти сразу же затормозил мощный форд, из которого выглянули, как оказалось, еще парочка их темнокожих белозубых дружков со слепленными из африканских косичек прическами. Ну, мы и забрались к ним в тачку, закинув рюкзаки и поделившись с ними пивными остатками, за что они без устали гнали вперед, навстречу предрождественским ветрам и снежным легким бурям. Всю дорогу на нас сыпались мелкие снежинки и успокаивающие напевы Боба Марли из магнитолы, отчего мы все так впадали в одурманенное состояние, и с балдежом, невзирая на прохладу, распахивали окна и по-королевски распевали всем известные мелодии, примеряя на себя роли истинных растаманов, только вот кубинских сигар и кальяна не хватало. «Милинда моя, ой, парни, как я ее хочу, — врубая песню на полтона тише, мечтал Лесли, кивая на впереди едущую шеви и жалобно стеная. — Мы едем в Вашингтон, там перекантуемся в сквоте одном, да и дальше мой план в рождественскую ночку признаться ей во всем. Только и думаю, что о сочных ее губах, пылких огненных ладошках и блестящих, как ледяной свет, глазах», — с блаженством вздыхал он и скрещивал пальцы на груди, моля своего личного бога о том, чтобы чувства оказались взаимными. Лесли, будучи погруженным в свои фантазии, ничего не имел против того, что я, поддаваясь влиянию опиумной музыки, периодически целовал Джерарда; а вот водитель-то, чувак с завитушками на затылке и висках по имени Мюррей, изредка, недружелюбно так поглядывал на нас (в частности, на меня — зачинщика, так сказать, “непристойной” сцены) через зеркало, пожирая презрительным взглядом, ноздри раздувая широкие яростно и закатывая глаза, мол, «что за беспредел, сукин ты сын, мазафака!». Подкинули они нас до Вашингтона, до крупнейшего его города, Сиэтла; даже и, к слову говоря, на клочке бумаги еле разборчивым почерком мизерными буковками накатали адресок того самого места-для-ночлега, сама Милинда аж, вскинув тонкими бровями, обворожительно проговорила со слащаво-певучим акцентом: «Заглядывайте, как захотите, там всем места хватит!», и смеялась так жгуче, с оттяжкой, приоткрывая пухлые бежевые губы и щелкая пальцами в воздухе, как гетто-мама; и вечные эти их «hey-yo, c’mon, bro». О, этот преспокойно-беспокойный, такой неоднозначный и двуличный, Сиэтл встретил нас слегка белесым пейзажем; с зарывающимся в волоски и лоскутки тканей рассыпчатым снегом, вздымающимися от хлесткого дыхания ребрами и обветренными губами, — едва заметными заиндевелыми трещинками. И высадились мы из форда, на полусогнутых бредя и ладони дыханием согревая, куцыми шажками, (с розоватыми кончиками носов), гвоздями вросли в хрустящую шершавую поверхность — с проступающими подле резиновой подошвы лужицами — возле телефонной будки, чтоб передохнуть. Дрожащими ручонками Лил разгребала охапку снежинок с засаленных от влажности кудрей и дохала, хлопая сонными глазами и выискивая теплое местечко. «Так, курс держим севернее, глинтвейна бы нам», — неунывающим тоном вдохновлял нас Дэмиен, сжимая Лил в объятиях и грея ее руки в своих. В самом-то деле снег практически таял в воздухе, смешиваясь с жуткой влажностью и образуя сырые ошметки паучьей сети перед глазами, только ветер подбавлял дегтя, коварно сцепляя замок когтистый на наших шеях; так что в ближайшей забегаловке, сверкая синюшными взглядами, мы, отдышавшись, попивали горяченького. За обе щеки уминали бекон и сыр вперемешку с шоколадным печеньем, ну и раздумывали, куда податься, дабы не окоченеть совсем. Но прежде, согретые и сытые, бороздили по сиэтловским просторам, разглядывали украшенные всевозможными рождественскими атрибутиками витрины, заходили в маркет один и прикупили себе шапок Санты, пачки мармелада и апельсиновой шипучки. По улицам шныряли люди, затариваясь подарками, сломя голову несясь с большущими коробками с атласными бантами; а дети, чьи зоркие пестрые глазки отображали весь тот искренний и чистый, — наивный холден-колфилдовский блеск — скакали по кругу, кидались в родителей сыпучим снегом-пудрой и звонко улыбались, широко-широко, демонстрируя милые ямочки на персиковых щечках. Они хватали мам за подол юбок или болтающиеся брючины и пальчиком указывали на объемные фигуры оленей Санты, развешанные на телефонных проводах, и диснеевских мультяшных персонажей в цветастых костюмах, и распахивали глазки, хлопая ресницами, с детским предвкушением разглядывая праздничные вывески, на которых созданные из капкейков и колокольчиков поющие буквы гласили: «Merry Christmas!». Сиэтл действительно дышал умиротворенностью, вплетая в свои сети огоньки, кобальтовые, янтарные, хвойные и малиновые узоры, рождественские мелодии и присказки, неоновыми лучами расстилаемые по бледному небу, погружая горожан в бездонный океан ожидания чуда и самого светлого и теплого дня в году. Особенно это подтверждалось по вечерам, когда горизонт, залитый фосфоресцентными пигментами и корицей, превращал округу в пластилиновую страну: легко вылепливая и выкраивая из мягкого тягучего материала размашистые домики, кирпичные дорожки, фарфоровых человечков, пластмассовые фигурки ушастых накрахмаленных кроликов — царство, похищенное лапами предрождественского возбуждения. Талые мысли, повсюду дым, образованный всеобщим дыханием, и спрятанные по карманам и перчаткам руки. Пальцы мои утопали в ладонях Джерарда, пока мы, зарывшись под освещенное огнями покрывало ночи, шли за ребятами по липкому снегу, с периодичностью превращающемуся в отражающую наши головы воду. «Чего ради топать куда-то, когда вот, — вспомнил я, достав из кармана смятый клочок бумаги с адресом, когда мы сидели на скамье перед магазином детских игрушек и пили горячий шоколад, — а сквот это весело». Услышал я в ответ задумчивое «хм» крутящего во рту окурок Дэмиена, окрыленно-предвкушенное «вау» от кутающейся в капюшон и санта-шапку Лил и получил поцелуй-вознаграждение от Джерарда; и отправились дальше. Все дни до Рождества мы торчали в сквоте с влюбленным Лесли, цветущей Милиндой, вечно грубым Мюрреем и еще десятью их друзьями-сквоттерами. Тем самым местом оказался заброшенный общественный центр, изнутри представляющий нечто похожее на переплетенные меж собой узкие коридоры игрового квеста, изрисованные граффити, обклеенные жвачками и изодранными антиполитическими плакатами. Но там, где на соломенных ковриках и матах с байковыми одеялами разместились наши мулат-и-латино-знакомые, находилась совершенно другая, выбивающаяся из общего фона комната. На крошащихся стенах висели африканские маски и пятнистые накидки и рюши из материала для штор, а большие, заляпанные воском подоконники были заставлены емкими коробочками с эфирными маслами, ароматическими палочками, — что, вместе с притухшими свечами и погасшим светом (вернее, полным его отсутствием), создавало атмосферу какого-то инди-африканского рая. Милинда, повязывая платок на пояс поверх вельветовых брюк, рассекала руками в воздухе, покачивая широкими бедрами, танцевала под индийские еле слышные напевы и глотала из горла красное бургундское; она вела себя так, словно не замечала никого вокруг, но в то же время отлично понимала, какое впечатление ее шоколадное тело производит на находящихся вблизи парней, в такт склоняющих головы и выкрикивающих ее имя. Мюррей все ходил, растопырив пальцы и упираясь кулаками в бока и рассматривая свои художества в специальном для этого закутке, сотрясая спокойствие комнаты звуком перекатывающегося в баллончике с краской шарика. Я бренчал себе на струнах, таящих в себе гул вездесущих искорок счастья, глядя на Лесли, наслаждающегося танцем Милинды, и на Дэмиена, за неопределенной надобностью размазывающего пятна красок прямо рукой по заклеенному фольгой и газетами окну, пока Лил наводила чай и болтала с пареньком-камерунцем о значении каждой расположенной на стене маски. «Чую, Рождество будет насыщенным», — говорил Джерард, развалившись около меня, разбирающегося со скрежетом струн, и заводя руки за голову. А я, сообразив верную очередность аккордов, чуть облокотился на руку, проминая под собой зеленый мат, и, мысленно затыкая уши, дабы не сбиться из-за разносящихся по пространству уже рэп-мелодий, я вновь спел. С замиранием сердца Джерард ловил мои ноты, он притаился и слушал, а меня завораживало выражение его лица, наполненное искренностью и преданностью. Громкоголосо менял слова в последних строчках: «…I’m going crazy, motherfucking crazy. I WANT your feeling»[9], и он плескался в лучистых нотах, отсвечивающих от гранатовых прядок, дробно смеясь и дыша, затем, вырвав гибсона из моих рук, толкнул меня на мат, уронив колбочку с палочкой кипарисового аромата, и сладострастно впился в губы, позволяя мне касаться его шеи, пальцами вычерчивая вытатуированные слова. Шатающийся неподалеку Мюррей, злостно направляя на нас удручающий взгляд-стрелу, подобрел: вместо обидных пререканий прыснул мне в спину и Джерарду в шею каплями фиолетовой краски, залившись смехом и потирая завитушки свои: «Ладно вам, романтики, так и быть — одобряю». А я ему, катаясь от хохота по мату и коврикам: «Иди ты» — «Вот еще, удумал. Спасибо за благословение», — с сарказмом подключался Джерард, стирая с шеи краску, в шутку поваливая Мюррея на маты. Сочельник мы провели на катке, поблагодарив компанию сквоттеров и распрощавшись с Милиндой, Лесли и Мюрреем, оставив их, чтобы не мешать Лесли с его главной задумкой. Катались, кружа по льду, кидаясь рыхлыми кучками снега, падая, врезаясь друг в друга, греясь нескончаемыми стаканчиками кофе и вспоминая, как в школе перед праздником выбегали счастливыми из кабинетов и летели в кучи снега, бросая рюкзаки и сумки, встречая тем самым долгосрочные каникулы и уплетая бутерброды с арахисовым маслом один за другим. Мы даже стали случайными участниками хоккейного соревнования, устроенного подростками, включившими нас в свои команды. В наступивший, долгожданный день икс, пристроив вещи в камере хранения на вокзале, чтобы потом добраться до Глазго[10], пришли мы в приметный своим ярким стендом и высокой елью с шариками в форме красных надкаминных красных носков и чулок бар. Поначалу из посетителей были только мы, пригубленный пивом бородатый мужчина и женщина лет пятидесяти с пепельными волосами с толстым томом безымянной книги в руках. Поэтому все это первоначально складывалось в одну большую картинку того самого бара, отмечать Рождество в который идут лишь те, кто одинок и беспросветно жалок и хмур — потерянные или потерявшие, забытые или забывшие, ненужные или те, кому никто не нужен. Мистер Чеспи, хозяин бара и по совместительству бармен, заядлый любитель своего дела, отвел для нас столик у стены на противоположной от окна-калейдоскопа стороне. Он беспробудно натирал до блеска и без того сверкающие чистотой бокалы, оттопыривал нижнюю губу и, засасывая воздух, непроизвольно хлюпал слюной и цокал, оттягивая пальцами концы длинных усов. Но пока народ не изъявлял желания появляться у Чеспи за пазухой и из-под лацкана доставать припрятанный втайне от всех своих любовниц затертый косяк, мы подходили к барной стойке, наклоняясь чрез нее и слушая задушевные мыслишки мистера Чеспи — с прищуром мудреца, простуженным голосом и бруклинской гнусавинкой он вещал, подливая нам пива. Сам при этом прикладывался к кружке-другой пенного, да и в манере эдакого Буковски говорил о женщине, которая в молодости своим жестким характером и пылкой любовью растопила его донжуановское сердце-ледышку. «До сих пор помню лишь ее, хоть и женился на другой, — полоща рот горечью пивною, выдыхал он рвано. — Советую вам — (и цокал опять, хлюпал так, зз-зз) — любовь всей своей жизни из рук не выпускать. Упустите — и до скончания веков не видать вам чувств, — только развязных невесть-где-с-кем-и-почему физических притираний, потому что “так надо”», — изображал он пальцами воздушные кавычки и взбадривался, до конца осушая пузатую кружку, тряся головой и фырча: «Ух, хорошо, хо-хо!». Под вечер Чеспи нацепил себе на шею рваную мишуру и, присвистывая, встречал повалившихся как снег на голову гостей; музыка становилась громче, и каждый невольно притоптывал ногой в такт буги-вуги Санты[11], отчего содрогался деревянный пол вместе со стоящими на нем эльфами, гномами и глиняными горшками с комнатными кипарисами. На столах в вазах и на небольших тарелках вмиг стали появляться «rocky road candies»[12], имбирные человечки, банановые маффины, пекановые пироги и гусиные ножки в лимонном и яблочном соках. Все дружно пили эгг-ног[13], в том числе и мы, чередуя глотки полезного с глотками более приятного в виде алко-добавок. Постепенно народу все прибавлялось, а шумных компаний, смеха и развеселых людей, укутанных в эльфийские шарфы, становилось больше. Одинокие посетители переставали быть таковыми, смешиваясь с искрами веселья и разноцветных огней, заражаясь энергией чужих эмоций и приятного света, поднимая в ответ на приглашение за чей-то столик стаканы с ромовым пуншем и озаряясь улыбками. Звенели колокольчики, как с оленьей упряжки Санты, мистер Чеспи без конца сновал туда-сюда, внедряясь в разные коллективы и подначивая к остротам и новым заказам. Где-то среди болтающего без умолку народа, почти что в самом центре, за продолговатым столиком пристроились весьма удивительные ребята, заинтересовавшие мой писательский интерес с первого взгляда: девушка-филиппинка с раскосыми вишневыми глазенками, видная, с густыми бровями и широкими скулами; рядом с ней, потирая ее плечи и зычно смеясь, рассиживал явный такой баск с щетиной, распрекрасной иссиня-черной шевелюрой и жилистыми руками. Помимо несочетаемой, казалось бы, парочки, за столиком с ними, вальяжно развалившись и достав карты, с таким зачесом и кудрявой челкой, располагался паренек в треугольных очках с кучей веснушек и родинок на лице, чересчур тонкой полоской губ и со шрамом-ожогом на подбородке. К ним-то мы и подошли, посеяв зерно нового знакомства. Девушка, та бледная филиппинка с отбеленными зубами и тоненькими волосинками, оказалась приятной собеседницей, ярой фанаткой Хичкока и всего сверхъестественного, задающей кучу вопросов — по имени Сандра. Мускулистый красавец Саид был ее парнем; что касается дерганого чувака, то он, как близкий друг, пришел с ними встретить праздник, за неимением альтернативного варианта и ввиду отсутствия семьи. Его-то и звали Кларк, но ребята, хихикая и пригубливая шоколадное пиво и вишневый сидр, окликали его Эйсом[14] — и все из-за его любви к картам, именно — к фокусам; подобно Макмерфи[15], он все время таскал с собой в кармане затертую колоду, как личный символ удачи, и, нахально так улыбаясь и подмигивая, пытался со всеми порубиться в партию-другую, не забыв при этом пошептаться с каким-то там картежным духом и показать фирменный трюк (нам прямо так и сказал: «Ну, кто осмелится? Загадайте-ка любую карту, и она тут же окажется перед вашими носами на столе, ей-богу!»). Только «эйсовские» эти штучки его не подействовали на меня, когда я, задумав девятку червей, рассмеялся Кларку в лицо, по-доброму конечно, потому как вытащил-то он совсем другое (королеву пик). «Да у тебя мысли-то не читаются, ты какой-то мутный сидишь тут, вот и сбились все мои каналы в голове, тьфу на тебя!», — оправдывался Эйс (в накренившихся набок от перевозбуждения очках), пожимая плечами, мол, он здесь не при чем, и скрещивал на груди руки, плавно так прикидываясь ничего-не-слышащим-ничего-не-видящим и переключаясь на другого, липучкой приставая с фокусами дальше. Дэмиен ему по носу и по лбу щелкнул пару раз — все по той же причине из-за неудач гребаного фокусника-картежника, нарекая себя Королем Магии Разоблачения, паясничая и изображая собой ниндзя-убийцу, перехватывая эйсовскую колоду и демонстрируя какие-то левые трюки «по-адамсоновски», приговаривая: «Вуаля, — вот тебе и валет бубновый, и четыре туза пресловутых, — тоже мне, фокусник!»; Карл закатывал глаза, протирал стекла на очках и обиженно отнимал у Дэмиена карты. А Сандра с Саидом все непрестанно твердили о побеге в далекие края, о том, что вырвутся и разорвут к чертям все старье, мол, в прошлом было за что трястись, за грешки малость какие (как Бонни и Клайд прямо-таки): «К черту все, — свалим мы в Канаду, — вытирая с губ пену и прикуривая, твердо намеревался Саид, чему Сандра поддакивала, стягивая края плетеной кофты с запястий и полностью пряча в них руки, беглым взглядом окидывая лицо парня и зарываясь пальцами в его волосы. — Да и плевать на все, что было. Впереди — шаг в свободную жизнь, без проблем с законом». И сладко так потягивался, тушил тлеющую сигарету, поглядывая на искрящиеся оранжевые огонечки и переходя к распитию эгг-нога, который мистер Чеспи мгновенно поставил перед нашими носами и, прихрамывая в чугунных башмаках, удалился с хохотом Санты: «Хо-хо-хо». Я же, слушая ребят и параллельно сплетая нитевидные замки из наших с Джерардом пальцев, предварительно сгоняв в соседний от бара магазин и купив миленькую открытку с Бэмби, заложив за ухо карандаш, строчил маме небольшое письмецо — поздравление с Рождеством; приписав также пару слов о том, что все в полнейшем порядке (даже более чем) и напропалую, безо всяких сомнений, но кратко сообщив о том, что между нами с Джерардом. И бросил, аккуратно склеив слюной конверт, в почтовый ящик: но без обратного адреса, — в открытке я оповестил маму, что, в связи с отсутствием пока что постоянного места проживания, все остальные новости я сообщу ей по мере возможности; а пока так. Я был счастлив, что отправил маме открытку, даже если знал, что дойдет она до нее не в этот же день. Джерард потерся носом об мое плечо, чмокнув, и сказал, что я поступил правильно. Любил я сокровенность момента: именно в письменном виде поздравление казалось для меня чем-то более возвышенным, нежели посредством электронных проводов и черной телефонной трубки в разбитом вдребезги автомате. Какое-то время спустя, столы уже пестрели остатками еды, фантиками и цветными разводами от напитков, а веселье продолжало разгораться. Внимание мое неустанно было приковано к тому, как вырядившийся в Санту чувак скакал на барной стойке и вопрошал: «Где мой Рудольф?»; Джерард в это время наклонился через столик, чтобы лучше разобрать слова в потоке громкой музыки, и болтал с любопытной филиппинкой, интересующейся названием и оттенком краски, которую ему нанесли на волосы. Как вдруг откуда-то взялся Дэмиен, подлетев сзади и обрушив свои нелегкие хлопки ладонями по моей спине и плечу Джерарда: ухитрившись раздобыть у хозяина бара рождественскую веточку омелы, он поднял ее у нас над головами и заговорщически прощебетал: «С Рождество-о-ом вас!». Сообразив, чего добивается неугомонный друг, я откашлялся и почесал затылок, поворачиваясь в сторону Джерарда; он в свою очередь заерзал на стуле, смущенно переворошив гранатовые волосы, и перехватил мой не менее смутившийся взгляд. Тем временем на фоне заиграли строки «Last Christmas I gave you my heart...»[16], а Лил и наши новые знакомые в трепетном ожидании уставились на нас, чуть ли локти от волнения не сгрызая. Следуя традиции, я поднялся со стула, приблизившись к Джерарду, и, проведя мизинцем по его щеке, медленно поцеловал, даря ягодный вкус съеденного пирога и алкогольной пряности. Песня продолжала крутиться в воздушных массах, руки Джерарда порхали по моим бедрам, Дэмиен в изумлении отпрянул назад, вцепившись в омелу, Лил подскочила к нему, обняв, а остальные наблюдали за нами, ненасытно поглощающими мякоть губ друг друга. Где-то вдалеке послышался звон разбитого об деревянные половицы хрусталя, затем — воодушевленные аплодисменты Сандры, Саида и Кларка (он умудрился вскинуть руками и уронить перед нашими ногами всю свою колоду карт), и восторженный визг Лил, сморкающейся в именной платок Дэмиена. «С Рождеством, Фрэнки», — оторвавшись от меня, шепотом произнес Джерард, утыкаясь носом в мое плечо и ключицу, багровея и озираясь по сторонам. А я, почувствовав себя счастливейшим человеком на свете, схватил его за руку, сцепил наши пальцы в прочный замок и надрывно запел следующую песню, поздравляя всех присутствующих в баре: «Jingle bells, jingle bells, jingle all the way!». И зажглись искусственные канделябры, бронзовые огоньки которых горели подобно тоненьким, почти просвечивающимся крылышкам порхающих мотыльков, и взлетали так высоко-высоко под потолок их тени, сталкиваясь с магией рождественской ночи, радуя каждого в уютном зале в волнах приглушенных цветов подарками в виде заразительных эмоций и чувств, заполняющих сердца теплотой, искренностью и надеждой. Даже тем, кто не особо отличился среди года, достались не черные угольки и пепельные их остатки, а сливочные слитки и шарики мороженого, и золотистые снежинки за окнами. Так мы и встретили самое лучшее Рождество, выйдя на улицу все вместе и ловя ртами снежинки, которые были подарены небесами и Сантой, летящим со своими преданными оленями по дорожке из лунного света. «Хо-хо-хо!»

***

В Монтану мы прибыли на поезде; и вновь резкая смена климата и перепад температуры с сиэтловского прохладца на теплый сухой восточный воздух сказались на нашем быстром перевоплощении из эльфов и продрогших оленей в облачившихся в одни майки-футболки и подвернутые штаны путников. На захудалой станции опустевшего городишки кроме жующего колосок мужчины в шляпе как у Данди[17] никого не было; перекати-поле и тот улетел восвояси, не желая иметь дело с бесконечными песочными долинами и затхлым воздухом из частичек угля и солярки. Единственным выходом для нас, протирающих от пота лбы и бьющих кулаком по ладоням в раздумьях, было лишь прошвырнуться мимоходом по изломленным скрипучим деревяшкам и примоститься около Данди на ржавой трубе, чтобы выяснить, как бы нам добраться до ближайшего от деревушки города. «А, стопщики эти, что ли, вы? — прохрипел мистер, выглядывая из-под полей шляпы и пуляя травинкой в рядом стоящую разрезанную напополам бутылку. — На кой черт пожаловали в богом забытую дыру, кхе?» — сдвинув брови, наморщившись, он закинул ногу на ногу и попрятал большие пальцы за джинсовые кармашки. Мужчина, явно недовольный, но с какой-то проступающей сердобольностью в глазах, с лихвой прозорливый, надменно пялящийся на нас, харкнул на половицу, попав ровно в прогрызенную мышью дырку; провел языком по иссохшим губам и поднялся с покачивающегося стула, заходя за угол. «Вы что там, заснули, или как? Вам бы свалить отсюда подобру-поздорову, а то ж ведь на станцию вон в прогнивший сортир приглашу ночевать. С крысами-то, а?», — выглянув из-за угла, гнусаво изрек он отшлифованную речь и с отхлынувшим от зубов вздохом, подобно старому скряге-моряку, указательным пальцем нехотя поманил за собой. На своем тарахтящем грузовике со здоровыми бобинами с кнутами и веревками в кузове он, небрежно шмыгая и сморкаясь прямо на землю, усадил нас среди хлама и погнал так, словно вёз мешки с камнями или вовсе свиней. Смеялся там чему-то своему и приговаривал, чтоб мы помалкивали, мол, звуки его барахлящей «малышки» ласкают ему слух. С горем пополам и рассыпными ругательствами, содрав с нас при том десятку баксов, Данди подкинул нас до Глендайва и унесся прочь, загрязняя воздух дизельным топливом своей умирающей «малышки». Пробыли мы в городке с гористым пейзажем пару дней, ночуя в лесистой местности с группой друзей-туристов, которые учтиво поделились с нами лишними местечками в палатке и спальниках. Завертывались ночами в эти резиновые с тканевыми прослойками штуковины, под самыми звездами растекаясь по песку и траве, раскидывая руки и заводя за голову с придыханиями «Ах, вот она — жизнь!» и «М-м-м, блаженство кроется в созвездиях». В озере Святой Марии на территории национального парка барахтались, как малые утята; я и Джерарда в воду толкал, а потом хватал за руку. Выбегали мы, прятались за раскидистые деревья или каменные отколотые глыбы и, звонко сталкиваясь носами и губами, не оставляли на телах друг друга ни кусочка, который не покрывали бы укусами, поцелуями, шелковистой щекоткой волос и мелкой дрожью пальцев. Фонтанирующее из глоток счастье криками перебегало по туманной ряби и цветочному аромату, связывая невидимые нити и образуя из них узоры любовных утех двух сумасшедше любящих и страстно желающих. Природа как никогда вдохновляла и делилась электрическими зарядами, и как радиолампы гудела насекомыми, превращая нас в заводные игрушки, которые вечно любят, горят и дышат. Даже и в парке Макошика побывали, полазили по «кладбищу динозавров», где частенько археологи откапывали костяшки громадных созданий, существовавших миллиарды лет до нашей эры. Лил мелкими шажками перебегала по шероховатым камешкам и песку, фантазируя: «Вот я бы, найдя останки трицератопса, повесила б в рамку на стену, ну и любовалась бы, представьте только!» — «Жаль только, что из костей не собрать обратно динозавра, не оживить его, — а то бы я прокатился», — поддерживал Дэмиен. «Ага, только он навряд ли стал бы тебя, Флинтстоун[18], возить на своем чешуйчатом горбу; в желудке только», — встревал я, и все мы после моих слов покатывались со смеху, кидаясь песком по ногам друг друга. Затем, проездом мы были в Вайоминге, повидав во время пути на автобусе дальнего следования лося, грузного и величавого, он тихонько себе стоял у замшелого кустарника и грыз листья, вяло и устало глядя на проезжающий мимо транспорт, сбивающий его с ноток покоя. А задержались мы, снова столкнувшись с едва наступившим холодом, в Солт-Лейк-Сити[19]. И приехали туда уже в девяносто шестом, в пути встретив ночь с тридцать первого декабря на первое января. Прохлаждаясь, гуляли по городу, на окраине рассматривая впечатляющие виды, полупустынные, на Скалистые горы, далеко-далеко, за шкалой горизонта, казалось. В один из дней, когда мы уже полностью обосновались в прилегающем к обочине шоссе мотеле, а ледяной ветерок вперемешку с солнечными лучами продолжал разгуливать по округе, зашли мы в кофейню, решив перекусить да и погреться. Уплетая бейглы куриные с сыром, кукурузные хлопья с молоком, бесхитростные овощные салаты и запивая все это какао, мы как обычно не скучали: говорили обо всем подряд, выстраивали кое-какие цепочки своего маршрута и с полнейшим восторгом вспоминали, сколько нам уже удалось проехать, и что, собственно, будет дальше. Я обнимал Джерарда за плечи, а Дэмиен, разложив на столе нашу карту, изучающим взглядом пронзал бумагу, дрожащей (не от страха, — от нервного волнения) рукой вычеркивая пункты назначения. Как вдруг дверца на входе резко отворилась — зашла довольно высокая кареглазая девушка с темно-русыми волнистыми волосами до поясницы в свитере с длинным горлом и голубых джинсах, она согревающими движениями терла нос и спешила за стойку, отчего сразу стало понятно, что она работница в этой кофейне. Я и носом не повернул, глянул раз на нее — и все, продолжил согревать внутренности какао, рассматривать карту и прижимать к себе Джерарда; но внезапное, чересчур хлесткое и стремительное его движение заставило меня не на шутку переполошиться и облиться чертовой вязкой коричневой жидкостью. «Эй, что с тобой?», — заволновался я, тихо тряся Джерарда за плечо, но реакции не последовало: он застыл на сидении как вкопанный и распахнутыми то ли от удивления, то ли от свирепости, то ли от ужаса глазами безотрывно смотрел в сторону вошедшей девушки. Дэмиен с Лил мигом повернули головы, следя за взглядом Джерарда, оторвавшись от дел, а я все тряс его за ставшую ледяной руку. Сглотнув, он обернулся на ошарашенного меня и не менее напуганных друзей и еле слышно пробормотал: «Я сейчас». Смотря вслед Джерарду, я видел его несмелые шаги, судорожные ковыряния заусенцев и встряхивание волосами. Сказать, что я был в шоке — ничего не сказать. Как потом выяснилось, та самая девушка оказалась его сестрой. В моем сознании сразу же стали всплывать обрывочные фразы Джерарда, когда еще в Бриджпорте он поведал мне свою печальную историю — о сестре Люси, которую отец забрал и увез в Юту. Ей уже стукнуло девятнадцать, она не смогла никуда поступить, и именно поэтому работала в кофейне, которую открыл отец. Подойдя к стойке, Джерард долго всматривался куда-то перед собой, пока длинноволосая девушка прихорашивалась и надевала фартук. Когда она обернулась, машинально задав традиционный вопрос «Что желаете?», Джерард, я видел, не сводил с нее глаз, и молчал, пронзая взглядом, полным боли, отчаянья и обреченности — как воспоминание о том дне, когда его кинули, — предали. Я в полном непонимании наблюдал за разворачивающейся сценой, и мне самому словно ударили прямиком в сердце шилом. «Все в порядке?», — спросила девушка, но стоило Джерарду вымолвить «Люси», как кареглазая вмиг изменилась в лице: побледнела, посинела, позеленела; выронила в конце концов из рук стеклянный чайник, зажав ладонями рот и выбежав из-за стойки. Встреча брата с сестрой спустя восемь лет оказалась не сахарной, как бывало бы в кино, а горькой, болезненной, как многочисленные укусы пчелиного роя, оставляющего свои жала под кожей. Не было ни объятий, ни тем более теплых слов, — лишь сменяющиеся презрением растерянные взгляды. Джерард недолго говорил с ней, ведь, по сути, молчание крайней степени неловкости в их случае портило всю ситуацию. Люси без конца теребила распушенные рукава свитера и прятала глаза, и оба они переминались с ноги на ногу, не найдя подходящих слов. Слышал я, он спросил только: «Как отец?», получив на это неразборчивый ответ. И все-таки — в порыве нахлынувших воспоминаний и разгоревшейся в груди боли — Джерард прижал к себе девушку, едва поглаживая ее по длинным волосам; а у самого в уголках глаз стойко держались комки слёз, так же, как и у его сестры. Я, Дэмиен и Лил, мы, онемев от происходящего, с траурными лицами смотрели в пол, не в силах что-либо произнести, потому что наблюдать за настолько душераздирающей картиной являлось более чем непростым испытанием. Едва улавливал я тихие всхлипывания Люси и шепотом «прости» и томные поцелуи в волосы. «Прости, прости…», — еще раз проговорила она и убежала прочь, собирая осколки от чайника, покрываемая благим матом от лица женщины, появившейся с кухни. Отрешенный, Джерард вернулся обратно за столик, встал возле нас, а я вскочил на ноги и обнял его — без слов; так, чтобы он почувствовал мою поддержку. Без опознавательных слов и знаков я знал, как нужен ему в этот момент, поэтому я, взяв его за руку и кивнув Дэмиену с Лил на выход, повел его к двери. Люси с изрезанными пальцами и мокрыми от слез глазами смотрела нам вслед, не имея никакой возможности что-либо изменить. «Не ее это вина. Я не таю на нее обиды и не держу зла, — закуривая одну за другой, говорил Джерард. — Если бы не отец… В общем, я давно простил ее, но ничего уже не изменить, — я и не хочу; моя семья это вы», — выпуская дым, дрожащими пальцами он очерчивал мысленный круг вокруг нас с ребятами, и мы обменялись проступающими слезами счастья, поддержкой и искренними объятиями, доказывая крепость нашей дружбы; и любви. Расправившись с дольками грусти и собравшись с силами, мы направились в мотель, чтобы полежать, собрать вещи и отыскать еще один автобус. Всю ночь мы обсуждали то, что будет дальше. У каждого из нас, я чуял, замирало от предвкушения сердце, блестели глаза от необузданных эмоций, и колотилось все внутри, давая понять — вот оно. Шаг, два, три, — и мы окажемся в последнем штате, отмеченном красной стрелкой. Как знать, что будет? «Мы скоро будем в Айдахо, — шептал я Джерарду, гладя его по волосам, когда мы сидели перед окном и придумывали дальнейшее развитие событий. — Представь только, сколько всего мы прошли», на что он отвечал, целуя, как ему нравится, мои пальцы: «Ты допишешь книгу, а я возьмусь за кукол. Когда мы найдем то, до чего практически добрались, — укажешь мне на ключ к свободе». Наутро мы спустились вниз к реке Колорадо[20] с зеленой бутылкой в руках. Обнявшись за плечи, как команда пиратов, взглянули на огромное небесное светило и подошли к самой воде. Дэмиен достал из-за пазухи карту, на которой толстым маркером я подписал «The way of Freedom»[21]; аккуратно свернув ее, пропихнул кулек в горлышко, — и мы, дружно коснувшись по очереди бутылки, кинули ее в реку, пустив по резвому течению, чтобы поделиться с неизвестным странником секретом поиска свободы. Так мы и отправились в Айдахо.