Forgotten

Music: Birdy – Skinny love The unity of freedom has never relied on uniformity of opinion. John F. Kennedy

POV Elsa Отдаленные воспоминания вновь проскальзывают в мыслях, пытаясь выпутаться из пелены пятничного забытья. Туман окутывает иссушенные легкие вязким дымом, а в глазах мерещатся морозно-алые лучи декабрьского рассвета. На языке вертятся слова, но звуки застревают где-то в середине горла, срываясь с обмерзших губ лишь в виде мученического стона. Я лежу, покрытая первой порошей рассыпчатого снега, что, кружась над моим лицом, оседает на впалые щеки и неприятно цепляется за ресницы. Лунные волосы небрежно рассыпаны на холодной почве, еще не успевшей покрыться серыми снежинками, разбрасываемыми промозглым ветром. В онемевших ногах больше не чувствуется расползающейся дрожи, которая всего несколько мгновений назад покрывала все тело полностью, пронзая ледяными иглами зимнего дыхания. Посиневшие пальцы врываются в землю, собирая грязь под слоящимися ногтями. Я вижу пар, едва заметными клубнями вырывающийся изо рта, попутно вытесняя всю жизнь из бездыханно валяющегося силуэта. Кровь больше не циркулирует кислород в жилах, а вены застыли в запястьях, ледяными нитями сковывая кости, поросшие противной ржавчиной. Я умираю в декабре, когда до начала нового века остается всего пара часов, когда ребятишки, раскрывая сонные глаза, выскакивают из-под теплых покрывал, лишь бы скорее подбежать к окну и устремить по-детски счастливые взгляды вперед, наблюдая за разгаром зимней погоды, что дарит людям первый снегопад. Стрелки карманных часов перегоняют стук моего сердца, которое, издыхая последние удары, останавливается с каждым вдохом и выдохом. Глаза устремлены вверх, где меж величественных верхушек старых деревьев виднеются лиловые чернила, разливающиеся по ледяному бархату небосвода, озаряемого тысячами звездных кристаллов, что еще не успели угаснуть. В воздухе искрятся частички надвигающейся метели, которая закопает меня под слоем белого холодного хлопка и забудет навсегда. В голове возобновляются жалостные крики, содержащие подавленность и неимоверную муку. Молниеносные шаги рассекают установившуюся в дубовом лесу тишину, создавая эхо, что звуковыми волнами ударяется о кору деревьев, вновь возвращаясь к своему источнику. На лице, кажется, появляется искаженное выражение недовольства, ведь я думала, что умру в более благоприятных условиях. Что-то маленькое, но тяжелое спотыкается о мои отнявшиеся ноги, попутно переворачиваясь в воздухе и с грохотом приземляясь справа от меня. - Чтоб тебя! – слышу тихое ругательство, непроизвольно возникающее на губах хрупкой девушки, чьи огненные волосы режут глаза и обжигают кожу вокруг век. Она, не обращая внимания на валяющегося полутрупа, быстро поднимается, стряхивая грязные снежинки со своего изумрудно-зеленого платья. На хрупких плечах совсем юной девицы виднеется огромных размеров мешок, доверху набитый теплыми булками свежевыпеченного хлеба. Этот аромат тут же начинает щекотать мой нос, без разрешения врываясь в организм и обогащая его чарующим запахом еды. Только сейчас я заметила на себе испуганный взгляд пары малахитовых камней, искрящихся неподдельным страхом, что и объясняло подрагивающие руки девушки. Слегка поддернутый нос, увенчанный множеством девичьих веснушек, изрядно покраснел, а по пухлым щекам начинают аккуратно скатываться капли прозрачно-соленой жидкости, которые тут же леденеют на высоких скулах. Она смотрит на меня, готовая разреветься, и негромко всхлипывает. - О, господи, - рыжие волосы на ее голове начинают развиваться на воздушном потоке морозной зимы, когда осипший голос врезается в мое подсознание, оседая густой пылью. Теперь очертания девушки постепенно складываются в мозаику событий и обстоятельств, называемых воспоминаниями. Как бы трагично не складывалась данная ситуация, но в животе все равно скапливаются судороги, которые вот-вот вырвутся из меня диким смехом, озаряющим всю окрестность. До смерти смешно было наблюдать за резкими движениями рыжей, протягивающей хрупкие ручки к израненному телу. Неопределенность покрыла черную смоль расширенных зрачков. Лук в моей кисти все еще сохранял уходящее тепло, маленькими дозами передавая его в пальцы, что сжимали верное оружие. - Ты в порядке? – рыжая, видимо, проклинала себя за столь глупый вопрос, все еще пытаясь просунуть тонкие локти под мое неподвижное туловище. Она моментально остановилась, когда услышала безнадежный рык, исходящий откуда-то из-под раскрошившихся ребер. На ее обшарпанных рукавах виднелось еле заметное «Анна», что тут же противным комом встало поперек застывшего горла. - Я помогу тебе, - она говорит одними губами, пытаясь сдержать новый поток рыдания, который превратился бы в Ниагарский водопад на ее лице. Янтарный шелк слов девушки рассыпается мурашками по волоскам на спине, создавая эффект забвения во всей моей сущности. Я чувствую жар холода, электрическим током распространяющегося по коже шеи. - Анна… - шепчу, заставляя рыжую прикоснуться ко мне встревоженным взглядом. – Красивое имя… Мы видим сны, в которых, так или иначе, ограничены. Нет, этот сладкий привкус свободы внедряется в мозг, постепенно опьяняя, но безгласность запирает нас в клетке иллюзий, превращая в больных страхами. Эти страхи сковывают кисти, и только тогда мы понимаем, что цена свободы непостижима и непреступна. Она высока, как небо. Словно наркотик, разливающийся в крови и дурманящий здравый рассудок. Мы умираем. Мы заперты. Заперты…