Passion... по-дружески

      Смоляная грива кудрявыми прядями рассыпается по крепким плечам. Соло подходит к апогею, гитара взлетает вверх в напряженных руках так легко, словно вовсе ничего не весит, вены проступают сквозь упругую кожу, завершая картину слияния страсти и музыки. Крепкий стальной торс выгибается в дьявольском напряжении, голова откидывается назад, не давая разгоряченной публике оценить всю остроту проступившего на лице экстаза. По мышцам возбуждение захваченного процессом льва ручьями лавы стекает и вместе с отдачей разрядов тока уходит в пол, гулкими отзывами передаваясь коллегам. Ощущения врываются в не менее заведенные тела, пробуждают не менее сумасшедшие флюиды и не менее яркие эмоции. Адское порочное пламя жадно, словно дорогая опытная куртизанка, лижет пять жаждущих разрядки музыкантов, врывается в сознание и выкашивает весь разум, громко требуя слиться с музыкой, натянуться струной и забиться в агонии страсти все сильнее и сильнее. Соло подходит к концу, темп замедляется, медленно и грациозно, лев возвращается в привычную непринужденную стойку. Быстрый взгляд влево, словно нарочно задержавшийся в районе микрофона бэквокалиста, ничего не значащая и ничего не выражающая улыбка чеширского кота, на всегда призывно приоткрытых губах, и он снова сливается с музыкой, позабыв обо всем вокруг.       А Виталика уже не остановить, похоть уже овладела накаченным телом басиста слишком сильно. Организм уже обезвожен, над ним властвует жажда, высушивающая дочиста, его колотит холод и жара одновременно. Ему нужно, жизненно необходимо насытиться этой плотью прямо сейчас, сию секунду! Послать все к чертям! Отправить дрожащими руками свой бас в стойку, подойти сзади к развратной пантере, намотать на кулак густые черные волосы и притянув к себе эти алчные безразличные губы, впиться в них голодным поцелуем. POV Дубинина:       Я сумасшедший… я просто выжил из ума. Как девка шестнадцатилетняя пялюсь на мужика и не могу сдержать себя. Коварный, пошлый, но такой желанный лев сменяется перед глазами то обличием зверя из преисподней, то нежным котенком, требующим ласки. Я хочу тебя! Здесь и сейчас! И до гостиницы мы уже не дойдем…       Вовчик… Черт! Черт! Черт! Мой Вовчик. Любимый и заботливый, такой родной, такой близкий. Ну вот, как тебе изменить, демонюга моя ласковая? Вампир мой сладкий… Никак… нельзя… нельзя тебе изменять. Люблю! Дорожу! Принадлежу!       А в сознание так и врывается соблазнительным прыжком сияющая черная пантера. И манит, манит, манит… Подлец! Искуситель коварный! Да ему одного взгляда хватило, чтоб понять чего я хочу. Теперь не отступит. Теперь из азарта будет заводить и изводить, пока разрывая на себе одежду сам не кинусь на него! Не могу… потом, все вопросы и терзания потом. Землю жрать буду у Вовкиных ног, вымаливая прощения, но сегодня, сейчас, этого зверя я заполучу! End POV       Последние аккорды финальной песни, крики “А-РИ-Я”, сотрясающие зал, тянущиеся к сцене руки благодарных, любящих поклонников. Ошалевшие от двухчасового драйва музыканты, подходят к краю, с уставшими улыбками, машинально касаются ладоней счастливчиков, моментами встречаются взглядами. Последний поклон. Наконец прохлада и тьма закулисья, такая необходимая после огненной пляски. Гитары отправляются в стойки, к аппаратуре уже спешит персонал, яркие софиты сменяет мягкий свет. А бег сердца Дубинина только убыстряется! Сейчас! Вот тот долгожданный момент, сейчас уже можно. Наконец есть возможность утащить эту накаченную, бессовестную гитарную сволочь куда подальше, да куда потемнее и там наедине показать, что значит возбуждать честного русского басиста.       Сергей словно сам все прекрасно понимает без слов и даже взглядов. Так же отстает от коллег и становится ближе к очумевшему от собственных фантазий, замыкающему строй Виталику. Тут самообладание окончательно отказывает Дубинину. Он хватает Приста сзади за клепанный ремень, другой рукой распахивает первую попавшуюся дверь и одним рывком вталкивает туда льва, заламывается сам, едва сдерживаясь, чтоб легко притворить дверь, а не грохнуть ею со всей дури. Все это занимает едва ли больше секунды. Вокруг сваленные старые вещи, небольшой старый диван, несколько шкафов и полок. Каптерка или бытовка. Не важно! Сойдет! Сильные пальцы все еще держат в кулаке кожанный ремень, Серега не вырывается и не выясняет ситуацию — как пить дать, гад знал, чем дело с его закидонами и соблазнениями закончится, и теперь просто ждет развязки. Дождался, чтоб ужин сам прискакал в пасть, теперь лениво наблюдает за продолжением. Игроман чертов! Не может и потрахаться без своего азарта. Но басиста это все мало волнует. Из азарта ли, по взаимному желанию, или просто из скуки… как угодно. Только б наконец унять мечущиеся молнии порочных желаний. Рука быстро огибает мощные бедра, стремясь к паху и тут же натыкается на уже возбужденный член. Виталик не видит, но точно знает, что лев довольно скалится.       — Ты снова не устоял, — мурлычит томный голос, — Заводишься с пол оборота… Сильная ладонь накрывает руку Виталика, которую он так и не смог заставить себя убрать. Еще подрагивающие после выступления пальцы сжимаются, принуждая и басиста сомкнуть хватку. Прист вновь, как и на концерте, запрокидывает голову, Дубинина обдает будоражащим запахом от густой гривы — запахом похоти, пота, драйва и огня, настоящего возбужденного до предела самца. Пальцы гитариста смыкаются еще сильнее, из приоткрытых губ вырывается гулкий стон. Второй рукой он, так и не оборачиваясь к коллеге лицом, прижимает Виталю к своей спине, заставляя разрывающий джинсы член друга упираться в ложбинку между упругих ягодиц. Дуб охотно поддается, осознание, что желанная плоть уже в зоне досягаемости и сама очень даже взаимно хочет его, придает силу. Он высвобождается от крепких львиных лап, разум не контролирует тело, но опытные руки легко, расстегивают кожаный гитаристов ремень, не церемонясь, грубо дергают ширинку, ныряют под резинку белья и выпускают разгоряченную плоть на волю. Виталик дрожит, сжимая пульсирующий член друга. Отравленный разум уже сам не понимает, чего хочет сильнее — овладеть наглой распутной пантерой сию же секунду, не меняя позы, или отдаться своему совратителю, надеясь на снисхождение гордого хищника. Но однозначно его раздражает только одно — показушное безразличие и сдержанность Сереги. Ни единой попытки овладеть, ни единого порыва… каждое малейшее действие направленно только на распаление и так измотанного басиста, каждый ход уверенный и непринужденный — для Приста это не охота, а неспешная прогулка за сдавшейся в плен добычей.       Пальцы, привыкшие к тяжелому басу, крепко обхватывают почти неестественно твердый ствол и начинают ритмичные движения. Самоуверенный лев дает первую слабину, испускает стон пополам с ревом, вздрагивает и даже начинает движения навстречу… но… вовремя останавливается. Грациозный поворот, словно он гордый хищник на арене, а не совращаемый музыкант в пыльной каптерке. Всегда такие ясные и манящие черные глаза разглядывают измученного желанием басиста, губы растягиваются в удовлетворенной и почему-то пошлой улыбке. Широкая ладонь ныряет в темно-русые волосы, умелые кончики пальцев орудуют по весьма чувствительной коже головы, путаясь в волнистых прядях. Виталик шипит, блаженно прикрыв глаза, тянется за малейшим движением ласковой лапки, действующей не хуже любого наркотика, порабощающей и вынуждающей молить о добавке. Под этим властным взглядом спадает весь напор и остается только жажда принадлежать и надежда, что эту жажду вовремя уймет твой палач, способный как миловать, так и пытать.       Безвольность сладким сиропом растекается по телу, парализуя мышцы, сковывая движения, руки безо всякого контроля блуждают по мускулистой спине друга, губы слепо ищут поцелуй, умоляя хоть о каком-то контакте с кожей. Лев усиливает хватку, натягивает нежно-каштановые волосы, обездвиживает жертву и, склоняясь к самому лицу, обдает Дубинина горячим дыханием. Глаза басиста распахнуты, губы приоткрыты в предвкушении. Вечно несдержанный, не умеющий контролировать себя и свои желания, такой по-детски голодный к вниманию и не умеющий терпеть отказов, требующий все и в один миг Виталя. Как тяжело ему сейчас быть во власти коварной расчетливой пантеры, пылающей внутри, но демонстрирующей ледяной панцирь. Он рвется вперед, до предела натягивая волосы, зажатые в кулак гитариста, еще чуть-чуть и губы сомкнутся. Но Серега, с улыбкой чеширского кота, самую малость уходит назад, избегая даже минимального контакта.       — Блядь! Серега, не выебывайся! — Сквозь сжатые в припадке безвольной ярости зубы матерится Дуб, — Мать твою! Не девка! Харе ломаться!       — Конечно не девка! — лицо льва украшает довольный оскал, — У девки силенок не хватит здорового басилу за хаер потаскать.       Прист, так и не ослабляя хватки, надежно фиксирующей коллегу в удобном положении, склоняется и едва-едва касается пересохших голодных губ острым языком. Басист стонет, подается вперед на непослушных подкашивающихся ногах. Свободная рука гитариста легко подхватывает и прижимает к стальному торсу дрожащее тело. Широкая ладонь уверенно ложится на басистску задницу и крепко прижимает низом живота. Еле сдерживаемая молнией джинсов, пульсирующая, требующая внимания плоть, упирается в уже обнаженное бедро Сережи.       — Су-у-у-ука! — со стоном тянет слова Дуб, ни то от удовольствия, ни то в отчаянии. — Я тебе бля-я-а-а-дь клянусь! Я к чертям сейчас расхуярю фила-а-а-армонию и на пепелище перед всем городом отымею тебя!       Палач сменяет гнев на милость. Молитвы Дубинина в вперемешку с грязными ругательствами, наконец, услышаны высшими силами и ледяная стена пантерьей сдержанности с громким звоном, а точнее стоном и рыком, рушится в мелкие осколки. Губы, мысли о которых заставляли сбиваться даже на скромных четырех ладах на протяжении всего концерта, наконец, перестают быть холодными и циничными, а с жаром впиваются в гулко бьющуюся от учащенного дыхания шею. Русый хаер отпущен на волю, контроль полностью снят и Виталику, наконец, позволяют воплотить желания — вся показушная сдержанность испаряется и перевоплощается в бурю страсти и огня.       Черная майка басиста угрожающе трещит по швам от резких движений сильных рук, норовящих даже не снять, а банально содрать ее с тела коллеги. Трещит, кажется таки рвется, но, не привлекая к себе внимания, улетает в далекий, пыльный угол. Сразу за майкой следую брюки, ловкие гитаристовы пальцы вмиг расправляются с ремнем, молнией и изворотливыми угрями обвивают бугристую от вен плоть.       Виталиком овладевает безумие, тело наэлектризовано и само собою тянется к бархатистой львиной коже. Его хочется трогать, ласкать, царапать, впиваться в него, кусать и рвать на части. Вынести приговор этому преступному в своей сексуальности созданию, привести наказание в исполнение, а потом распластаться у крепких ног и молить о снисхождении. POV Дубинина:       Бля! Сколько времени прошло пока этот зверюга в пикапе упражнялся? Нас же хватились уже. Надо срочно… Ааа-а-я… до чего же хорошо! И где ж ты наловчился так? Еще! Твою дивизию налево! Еще давай!       Нет! Стоп. Вовка. Юля. Да нас же по всей филармонии ищут! Стоять! Не двигаться! Не шевелиться! Думать! Думать мать твою! Мммм… я и думаю. Не о том. Ну и пофигу. А о чем надо? О тебе. Ну, конечно о тебе…       Какой же ты горячий! Какой несдержанный! Вот нахера было корчить из себя снежную королеву? Ты ж сам кипишь внутри. Теперь никаких твоих любимых плясок, мой сладкий… Сам нарвался! Дособлазнял, что теперь только по хардкору! Каждая секунда дорога! Каждая секунда стоит года жизни! End POV       Прист, прекрасно понимая, что поисковый отряд уже выпущен, и с минуты на минуту будут обшариваться все подсобные помещения, в надежде найти где ж эти двое колдырят (Ха. Ну, еще бы. Колдырят. Больше то заняться нечем.), по полной форсирует процесс.       Сильные пантерьи лапки быстро прекращают возбуждающую возню по телу распаленного басиста. Умелые пальцы опускаются вниз, несколько контрольных поглаживаний округлой попы, игривые скольжения по ложбинке и сразу находят уже расслабленное от возбуждения кольцо мышц. Виталик заглядывает в черные глаза молящим взором. Он еще резче ощущает утекающее время, ему по-прежнему кажется, что гитарист слишком медлит, слишком затягивает. Дуб толкается назад, с громким стоном, сам насаживается на пытающиеся разогреть его пальцы. Несколько взаимных толчков, ослепительная улыбка маньяка, проглядывающая сквозь черную растрепанную гриву и вот уже басист грубо развернут и придавлен к пыльной спинке дивана.       Короткие, острые коготки проходятся по изогнутой спине, стремясь усилить эффект, опускаются до самого копчика, ныряют к низу живота. Приятные, легкие, будоражащие касания, как по струнам, такие ласковые, но такие требовательные. Каждое движение стопроцентно добивается желаемой отдачи от партнера, послушного и податливого, словно хорошо настроенная гитара.       Дуб уже не сдерживается, понимая, что все равно привлечет внимание, если не сейчас, то позже. Терзания ловких пальцев гитариста сопровождаются громкими стонами и шипением.       «Еще! Еще! Черт возьми! Я последний мазохист, но терзай еще!» - кричал разум, а плоть рвалась навстречу горячему телу. Могучая спина изгибалась, как у самой ловкой кошки, мышцы сводило от напряжения, а в груди застрял ком боли и вожделения, стремящийся поскорее вырваться наружу умопомрачительной разрядкой. «Что ж ты снова медлишь, зверюга???»       И тут же взрыв! Такой желанный, вымоленный, но… такой внезапный. Глаза устилает призрачная пелена. Россыпь ярчайших искр бьет по сетчатке, пыльная каптерка куда-то уплывает, вся филармония, за компанию с провинциальным городом, сваливают в неведомые дали. Виталик растворяется в небытие. Легкая и приятная боль густыми приторными потоками бежит по венам, смешиваясь с кровью. Первый сильный толчок отдается резкой болью в пояснице и тут же тонет в калейдоскопе ощущений. Твердая плоть настойчиво проникает в податливое тело, головка пробивает себе путь в упругой тьме в поисках еще более острого ощущения. Дубинин чувствует сильные сокращения члена партнера, изгибается и, вопреки всем биологическим и психологическим законам, стремится расслабиться, дабы облегчить давление и дать Сереже чуть свободы, продлить близость хоть на несколько минут.       Крепкие руки до боли сдавливают басистские бедра, пока член проникает упругими толчками все глубже и глубже. Прист сам сходит с ума от возбуждения и уже сам жалеет, что растянул игры так надолго. Терпеть почти невозможно, хочется ринуться вперед и жестко, в несколько особенно резких порывов, грубо и эгоистично удовлетворить свою, сорвавшуюся с цепи, похоть. Просто кончить и распластаться на грязном полу, утопая в пожирающей плоть лаве наслаждения, и забыться под утихающие стоны. Хочется! Невероятно хочется! Но нельзя.       Поэтому, затянув посильнее вожжи разума, гитарист собирается с последними силами, чтоб избежать уж совсем раннего и неуместного пока финала, а заодно и не истерзать коллегу в полный хлам. Немыслимым усилием воли он заставляет себя двигаться медленнее, рассчитывать силу и дать партнеру привыкнуть, вот только, извивающееся и непрерывно стонущее, извергающее из себя ругательства пополам с мольбами, тело басиста, мало ему в этом помогает, а напротив, заводит только сильнее. POV Приста:       Да уймется он или нет? Стой смирно, а то ремнем зафиксирую! Ууу-у-у-ух… Сейчас сорвусь! До следующего города на пузе на второй полке будешь ехать и опять Петровичу врать, что просквозило.       Так! Серега! Держим себя в руках! … Хорошо-то как, черт ты распутный — вечно совратишь не в то время и не в том месте! … Но бля! Хрен же устоишь перед тобой! Это я так, для согрева, так сказать, вымахиваюсь! А сам же еще на сцене трахнуть тебя готов был. А то я не видел взглядов и стояк не заметил!       Чее-е-е-ерт! Что ж ты извиваешься то, как вьюн! Хороший же ты мой! Сладкий, знаешь, как с ума свести! Вот! Хорошо ж! Очень хорошо! Так держим хотелку в руках! Нефиг кайф спешкой портить! End POV       Черный лев машет гривой, чтоб отогнать лишние мысли, а оставить только контроль над происходящим, остальное уже не волнует никак! Напряженные пальцы опять зарываются в русые волосы, грубо собирают вихри в кулак и, притягивая к себе, вынуждают басиста выпрямиться. Голодные губы тут же впиваются в шею, нежно покусывают косточки ключицы, язык выводит узоры, оставляя следы желанной влаги на иссушенной желанием коже. Рвущиеся подальше из-под контроля разума, руки изо всех сил мнут ребра и грудь Дуба, оставляя красные отметины, обещающие в скором времени стать черными синяками. Но какое это сейчас имеет значение для двух слившихся в экстазе тел, по венам которых все еще течет жидкий огонь музыки, а по мышцам разгуливает ток, недавно перенятый от гитар?       Толчки становятся взаимными и синхронными. Прист наконец не сдерживается проникая на всю длину с любой желаемой силой. Виталик даже не удивляется легкости, с которой принимает настолько большой член, при том, что сам почти не разработан. Это то, о чем он думал последние несколько часов, то, что заставляло захлебываться слюной при одном взгляде на развратного хищника, извивающегося и отдающегося гитаре, как живому существу. «Да, пожалуй, это его единственная любовница, к которой никогда не пропадет интерес» — на задворках подсознания Виталика мелькнула совершенно неуместная сейчас мысль.       А развязка тем временем близится, летя на встречу, задыхающимся от обладания друг другом, любовникам тяжелым локомотивом. Оба содрогаются. Дуб, не выдерживая напряжения, опять опирается на спинку отчаянно скрипящего и явно доживающего последние часы дивана. Крепкая спина басиста ощущает вес немалой пантерьей тушки, тоже не устоявшей в вертикальном положении и навалившейся на партнера. Ловкие пальцы гитариста опять возобновляют работу, на этот раз не разжигая, а наоборот, стремясь приблизить финал. Ладонь сжимает, истекающий смазкой член Виталика и ритмично движется по бугристой поверхности. Вторая рука вовсю шарит по распаленному телу, царапая живот и теребя сильными пальцами чувствительные соски.       Еще пара секунд и оба рухнут обессиленные, ловя ртами тяжелый, нагревшийся от плясок огня и страсти, воздух. Еще пару секунд...       Первым понимает, что что-то не так Прист… Обнаженную спину обдало холодом. Глухой стук, закрывающейся двери и очень знакомый, тихий голос:       — Так вот вы где, — тишина голоса не мешает ему быть ледяным настолько, что скорый финал благополучно отступает у обоих, а разум способен только выискивать в тембре нотки, которые дадут надежду на помилование. — Шалите значит? Тоже надо. После концерта оно особенно к месту. После концерта это все очень даже полезно.       И в повисшей тишине слышаться щелчки расстегивающейся пряжки ремня и замка джинсов...