Passion... по-дружески

POV Холста:       Ну и куда они подевались? Нет! Ну, ты подумай! У нас между прочим поезд рано утром. Ну вот, что за люди? Черти безответственные! Мало им, что я эту банду еле собрал после прогулки по городу… Вот казалось бы, ну какого растакого демона тут смотреть — три серых высотки, два магазина, да улочка плиткой выложена — весь тебе центр. Но нашли ж где дурака повалаять, а точнее друг друга! Еле пригнал к соундчеку! Приперлись мокрые да синие, как утопленники… чуть до удара не довели! Нет, понятно, что за столько лет нервы у меня, как канаты. Но переживаю ж за идиотов, волнуюсь все-равно! В снежки они, видите ли, играли. Два взрослых мужика значит, здоровые, аки два шкафа с антресолями, в парке пред людские очи, швыряли друг в друга снежки. Сереге бы тоже две струны снять за поведение такое. Иногда посмотришь — нормальный, адекватный человек. А иногда ощущение, что у меня в группе два басиста…       А теперь, где их искать? Вот есть собаки, которые ищут наркотики… интересно, а есть собаки, которые ищут алкоголь? Надо узнать и завести себе такую. Это сильно упростит сбор народа на трансфер. Ведь к бабке не ходи, засели где-то и лечатся-греются побыстрому, чтоб не слечь до конца тура. End POV       И так далее и все в таком же духе обмозговывал Холст, двигаясь по коридору. Бедняга так и не успел стянуть с себя концертные шмотки — куда там? Покрутился, повертелся в гримерке, выслушал восторженные вопли, страдающего постконцертным шиложопием Мишеньки, покивал на замечания об акустике зала и проблемы со звуком Макса, послушал политинформацию от Юли. Но все мимоходом и между делом. Раздолбайство и беспечность раздражали Владимира всегда сильнее всего, поэтому неожиданное исчезновение двух музыкантов заметно нагнало тучи на светлое Арийское солнце. Не выдержав ожиданий, темнейшество лично отправился на поиски пропажи, дабы лично обнаружить и собственноручно взыскать за все преступные действия.       Стертая до неприличия ковровая дорожка, цвет которой даже приблизительно не угадывается, успешно глушит и без того мягкие шаги, делая их и вовсе невесомыми. Холст не пыталется звать своих затерявшихся коллег. О нет! Особое удовольствие должен доставить именно момент поимки наглых беглецов! Возможно, повезет и удастся ворваться в подсобку непосредственно в момент распития сорокаградусной живой водицы — пусть вздрогнут, так уж вздрогнут.       Зеленоватая, загадочным образом выгоревшая в коридоре, никогда не видавшем луча солнца, краска делает все двери просто таки одноклеточными близнецами, щупальцами одного и того же монстра, способного вцепиться в жертву и утянуть в безрадостную, пустую утопию маленького, засыпающего коматозным сном города. Холсту тут совсем не нравится, атмосфера вынуждает испытывать некий декаданс оставшейся позади эпохи. Странно, но дискомфорт только сильнее подстегивает азарт. Владимир крадется все аккуратнее, толкает двери все порывистее, крупным котом, не мешкая, он продвигается вперед в поисках верткой добычи.       Двери-близнецы с совершенно одинаковым скрипом распахиваются перед зоркими прозрачными глазами, демонстрируя одну и ту же картину — пыль, хлам, пустота, инвентарь, мебель, снова пыль, снова хлам.       — А-а-а! Быстрей …. ! …. Тянешь как …. Сука-а-а! …… Вот! Да! Да! Зверь, да! …. Глубже!       Доносится из неведомых закоулков до чуткого демонического слуха. Густая бровь ползет вверх, вектор движения определен сразу и ноги сами понесли вперед. POV Холста:       Вот, значит, какие превентивные меры избрали. А что? Молодцы! Хвалю! Оно и действеннее, и полезнее для организмов после концертов. Да и дурь посгоняете. Одни плюсы, в общем. Плюсы плюсами! Но за поход на лево… очередной… и снова с пантерой нашей ненасытной… в общем откручу я тебе, Виталик, уши и все остальное не сильно пожалею.       А Серега… Я ж тебя предупреждал совсем недавно! Дай мне только повод, развратный зверь! В клочья в порыве разорву. На мороз падаешь. Не такой он, поглядите вы на него, не может он снизу. Был ты у меня снизу и не раз был! И каждый раз предупреждаю, что повторится, а ты фырчишь, что это последний раз, но снова и снова нарываешься! Ну, сегодня ты доигрался — за все косяки у меня ответишь! End POV       С этой мыслью Владимир и распахивает дверь, узрев, изгибающегося на последних аккордах близости Приста.       — Так вот вы где, — тишина голоса не мешает ему быть ледяным на столько, что скорый финал благополучно отступает у обоих, а разум способен только выискивать в тембре нотки, которые дадут надежду на помилование, — Шалите значит? Тоже надо. После концерта оно особенно к месту. После концерта это все очень даже полезно.       В ответ ни звука, ни шума. Дуб рухнул жопой на многострадальный диван и вперился взглядом в, словно выросшего из-под земли, законного партнера. Что сейчас вертелось в русой басистской голове понять не сложно — паника, отчаяние и паника. Застукан со вторым гитаристом он не в первый и даже не в десятый раз. Да, да… друзья, разрядка, выход эмоций, чувства тут ни при чем и прочие отговорки. Это понималось и прощалось, но прощалось, не означает, оставалось без наказания. А какая идея сейчас, в эту самую секунду, придет в философскую курчавую голову Холста, Дуб предугадать не мог. Ожидать его могло все — начиная от банального принужденного воздержания на несколько дней и заканчивая продуманной многоэтапной местью достойной быть экранизированной в лучших традициях Хичкока.       — Володя… я… — наконец решился заговорить он и тут же осекся под взглядом коллеги и возлюбленного в едином скорбном, уставшем разочаровываться, лице.       Пока Виталик хлопал пушистыми ресницами, а в прозрачных глазах первого рок-демона страны догорали угольки ярости, похотливая, но умная пантера пришла в себя. Очень шустро Прист натягивает брюки, извлекает из неведомых просторов каптерки свою, выжившую в схватке с голодными басовыми руками, футболку, которую, маясь ленью, не одевает, а просто перекидывая через плече, движется к выходу. С невинным видом «А я, что? Я ничего! Гуляю, осматриваю достопримечательности, жарко стало — разделся. А басюгу этого с голым задом я вообще впервые вижу» Серега таки движется вперед. Отсюда хочется удрать, да поживее. Воздух уже пропитан грозой и гранулы кары, из самого ада, вот-вот начнут падать на грешный паркет. Мозолистая рука уже касается двери…       — Куда? Нет, Сережа, так вот срываться вредно для организма, знаешь ли, — снова спокойны голос, привычный приказной, но такой благожелательный тон, вызывающий такие противоречивые мысли в голове.       Его никто не пытается удержать физически, но Прист все-равно замирает как вкопанный. Неприятный мороз от демонического гнева распускает мертвенные узоры на хрупком стекле гитаристовой души, но черногривый лев старается держать марку. Невозмутимость и только невозмутимость!       — Петрович… а давай без этого. Бля! Взрослые люди! Ну, застукал! Чего теперь драму устраивать? Мы здесь все друг друга и не по одному разу! Я вон даже регулярно… а в общем, не важно, чего я там регулярно…       — Про твое «не важно» только глухой не знает… а, ну и сам этот регулярный не в курсе, что все в курсе. — Холст лукаво улыбается, вспоминая, как сперва раздражали, а потом стали привычны бесконечные скрипы и вопли в турах, вот уже три года кряду, — Мы сейчас о том, что вы с Виталиком продрогли на прогулке, устали на концерте, а тут в самый разгар вас прерывают.       Крепкая рука, еще недавно сжимавшая гриф Джексона, уверено ложится на талию коллеги и в один рывок притягивает к хозяину, вторая ныряет в спутавшиеся черные кудряшки, направляя голову в нужное русло. Тонкие губы Владимира, врываются в мир черной пантеры оглушительным всплеском ярких эмоций, желаний и страхов, вожделение накрывает и в один миг возвращает в состояние боевой готовности. Два тела начинают сливаться в странном симбиозе борьбы и ласки, теряют равновесие и, подняв не хилый шум, сбивая на своем пути неудачливую мебель, тормозят об стол.       На миг взгляд прозрачных глаз падает на басиста. Его Виталику вполне достаточно, чтоб понять — вот оно, наказание — со стоячим колом членом любоваться, как законный партнер на твоих глазах терзает в буре страсти гитариста, которого ты же и соблазнил. Обидно… обидно и совсем неприятно. Но дергаться бессмысленно. Слишком хорошо Дубинину известен нрав любовника. POV Дубинина:       Идиот! Дибил! Кретин! Скотина похотливая! Вот ты кто, Виталя! Допрыгался, доскакался, сука! Полет налево бля! Ну-ну! Любуйся теперь, как они друг друга трахают! Молодец! Пять баллов! Вот оно, сиди и смотри. Пока можешь подумать кого, в какой позе тебе хочется сильнее. Подумай, пофантазируй, помечтай… все равно, в ближайшее время твои желания не котируются вообще.       Но как же они прекрасны, черти! Как хороши! Как сливаются при всем своем противоречии. Две мощи и две стихии. Два гордых зверя. Воинственный танец с саблями, водоворот океанских потоков — изводят друг друга, проникают друг в друга, чтоб на миг заместить собой партнера, на миг ощутить его и открыть себя.       Более неестественной пары Дуб не видел никогда. Он любит и любил всю жизнь Володю, ледяным огнем ворвалась в него похоть к Сереге, как только его увидел. Но это не мешало ему сейчас искренне любоваться зрелищем без тени ревности… разве что зависти, и то совсем чуть-чуть. Слишком удивительны они в своем порыве, слишком нереальны в этой титанической связи, способной разорвать тела и взорвать каждую вену.       Даже осознание вины и понимание того, что искупать ее придется долго и нудно, не портят Виталику ощущения End POV       Ловкие пальцы легко избавляют Серегу от совсем недавно натянутых брюк и, не церемонясь, скользят к промежности. Терзают изысканными и жестокими касаниями нежную кожу внутренней стороны бедер, чувствительную, от длительного оттягивания финала, мошонку и уж просто разрываемый голодом член. Ласки не дают полного наслаждения, хотя Прист и готов кончить уже от мало-мальски нормальной стимуляции, и даже руки его вполне устроят, его уже вообще устроит все, что угодно, только б прекратить дрожать на пике болезненного возбуждения. Попов откидывается назад, опираясь локтями об стол. Мускулистое тело извивается в такт движениям рук темного маэстро, мозг отключается. Только в самых-самых недрах сознания остается слабая мысль, голосящая, что стонущий и развратно раздвигающий ноги на столе гитарист, на самом деле убежденный актив и яростный хищник, и не гоже ему всем естеством стремиться быть вот так бесстыдно оттраханым начальством.       Воля собирается в кулак, остатки сознания мобилизируются в единой точке. С громким рыком лев рвется вперед, приложив к рывку все имеющиеся силы. Любовник-противник застигнут врасплох и, под напором черногривого зверя, подается назад, лишаясь ощущения пространства. Присту этого вполне достаточно, большего ему и не надо, чтоб отвоевать доминантную позицию. Загорелые руки уверенно срывают пропахшую потом концертную майку, расстегивают ремень, буквально выдергивая металлические скобы, и нервными движениями начинают скользить по тонкой коже коллеги. Хриплое, горячее дыхание обжигает шею Владимира, громкий стук сердца партнера отдается во всем теле, как работа хорошего усилителя.       — Я буду сверху, — обезумевший голос и два горящих чернотой глаза. Хищник бурлит, как взбудораженный вулкан, страсть умножает силу и делает безумным, разум слабо дает отчет о том, кто сейчас перед ним, тело взяло верх и требует только удовлетворения, — Я тебе не мальчик, — глубокий поцелуй проникает сквозь тонкие губы, требовательно язык ныряет в рот с беснующейся пляской.       Ладони Приста не встречают сопротивления, тело принимает грубые ласки, отвечает на рваные поцелуи, голодные и неловкие, прерывающиеся глубокими вдохами и укусами. Неужели цель близка? Неужели удастся овладеть этим демоном? Этим образцом продуманности и смесью исконной хитрости со смертоносной выдержкой и ловкостью. Холстинин и не пытается сопротивляться, напротив, словно принял игру, перейдя от садистских издевательских касаний к трепетной стимуляции, разжигающей пыл, но утоляющей боль воздержания. Как ему удается совместить подобные ощущения в партнере, загадка даже для вселенского разума…       — Ну, если ты так хочешь, мой сладкий, так и будет, — демонические глаза сияют лукавостью, вертикальные зрачки сейчас особенно явны.       По правде сказать, эта, почти незаметная черта, проявляющаяся крайне редко, до безумия заводила Серегу, заставляя терять самообладание и раз за разом отдаваться, вопреки своим убеждениям. Вот и сейчас напор слегка ослабился, а желание доминировать поутихло. Но уж нет! Затеял игру, так затеял — сдаваться не вариант.       Совсем не вариант… был бы. Если б так неожиданно полученное превосходство не оказалось внезапно утраченным. Попов мог поклясться чем угодно, положив руку, ногу, волосы… да хоть мужское достоинство на отсечение, что и краем глаза не заметил момента, когда все переменилось — вот только, что он грубо прижимал собственное начальство к стене, нагло облапывая тело, покусывая шею и соски и до явных полос оцарапывая бедра. Да… это было только-только мгновение назад… он даже слышал, как Владимир абсолютно отчетливо принял навязанную пассивную позицию. Было! Ведь было же!!! А что сейчас? Гордый лев снова в позе разомлевшего котенка, лежит лапами вверх на столе, а пальцы коллеги настойчиво проникают в его зад, разрабатывая неподатливое кольцо мышц.       Гневный и даже обиженный взгляд встречает самоуверенное выражение лица. Холст и не думал поддаться. Последний слабый рывок, чтоб подняться терпит неудачу, партнер резко наступает, проникая сразу тремя пальцами, наваливается всем весом и вовсе не игриво с ощутимой болью кусает сосок. Доля секунды на полную тишину и замирание всего вокруг, далее громкий стон Сергея — он уже забыл, что его хоть как-то волновала выпавшая роль в сексе. Маэстро отрывается, окидывает довольным взглядом своего пленника, снова опускается к смуглой твердой груди, слизывает мельчайшую капельку крови выступившую после контакта кожи с острыми зубами и скользит языком к шее, даря уже нежные и приятные поцелуи.       — Больше не будешь дергаться?       Отрицательный взмах головы. Дыхание перехвачено бурей чувств и желаний, гортань уже не повинуется Попову.       — А вести себя, как безответственный школьник, рискуя сорвать соундчек?       Снова отрицательные взмахи.       — А совращать чужих басистов?       Серега замирает, так откровенно врать нет сил — ведь будет же! Все равно будет! Осознавая масштабы грядущего происшествия он только нервно глотает и немигающими глазами взирает на партнера.       — Умница. Честная, порядочная кошечка, — наградой следует поцелуй в шею, под самое ухо, — в такое обещание я б и не поверил, — снова поцелуй в шею, но уже ближе к ключице, — кошечка заслужила награду.       С этими словами Владимир надвигается еще сильнее и наконец проникает в измученного ожиданием гитариста. Твердый член болезненно растягивает мышцы отвыкшей плоти, настойчиво двигаясь вперед. Цели причинить боль нет, но и особо церемониться никто не собирается. Несколько болезненных мгновений пока ствол проходит до основания, еще немного, чтоб привыкнуть… и Серегу окончательно накрывает волна удовольствия. Возникает ощущение, что именно этого он и хотел — отдаться и получить то самое заветное наслаждение, к которому никто другой, никакими изощрениями ни разу не мог склонить.       Грудь разбушевавшегося африканского льва изгибается колесом, сильные ноги обвивают Владимира за бедра, яростно прижимая к себе. Зверю мало. Зверь хочет глубже и сильнее… Взаимные толчки, резкие, беспощадные проникновения опять приближают к финалу. Пот градом стекает по смуглой коже, понимая, что от партнера лишней помощи не дождаться, Прист сам до боли сжимает свой орган, вторя движениям Холстинина, усиливает давление.       Липкая жидкость упругой струей бьет в грудь и густыми каплями стекает по светлой коже. Попов все еще дрожит в судорогах и по инерции сжимает член. Черные глаза закрыты, мощное тело налито свинцом, он распят на старом столе, пригвожден безжалостной демонической страстью.