Потеряемся вместе

Глава, в которой начинается процесс лечения, обещающий занять больше времени, чем все ожидают.

***

Тени нашептывали ему — позади, впереди, над ним, под ним, вокруг него. Они были везде, их голоса были везде, преследовали его повсюду. Ему хотелось бежать, но у него не было ни тела, ни места назначения, ни глаз, ни даже голоса, чтобы закричать. Лишь его сердце бешено колотилось о грудную клетку, и разве это не было странно — как он мог все еще чувствовать полыхающие в нем страх и боль? Они стали якорем всей его жизни. Он веками тонул во тьме, прежде чем голоса разогнали тени, а боль вернула его в тело. Он не был уверен, дышал ли, но и не умирал. Мертвым не должно быть так больно, не так ли? Это ад? Нет — было что-то еще. Струйка света, расплывчатые цвета и что-то прохладное на языке. Когда он глотал, ему казалось, будто горло кто-то разрывал. Когда Кагеяма погружался назад, во тьму, он уцепился за проблеск теплого коричневого цвета, за свое имя, и снова помнил себя… Он все падал и падал. Страх столкновения с землей не покидал его ни на минуту. Но время от времени прикосновения вытягивали его наверх, останавливая полет. Он был напуган до ужаса. Если смерть прекратит его агонию, он встретит ее с распростертыми объятиями. Но с каждым упорным ударом сердце говорило ему, что он лгал. Кагеяма будет сражаться, бороться и пугаться столько, сколько нужно, если это сохранит ему жизнь. И он отчаянно хотел сбежать от тьмы, теней и ужасных форм, что они принимали; всей душой желал вырваться из этого кошмара. Выныривая на короткое время, он страстно вдыхал как можно больше воздуха — им стали неизвестные голоса, нежные прикосновения и цвета, которые он забирал с собой назад во тьму, держа близко к сердцу, которое все билось, билось и билось. Иногда ему попадались образы воспоминаний — что-то, что он знал. Шершавый камень. Серый, пронизанный темными венами. Эти линии следовали во тьму следом за ним, создавая узор, за который можно было держаться; след, который помог его мыслям составить вопрос, что помогал ему парить поближе к поверхности. Где я? Голоса всегда были рядом. Глотать стало легче. Иногда тени и боль утихали, и ему удавалось безмятежно поспать. И с каждым пробуждением перспектива покинуть клетки его тюрьмы навсегда казалась все более реальной. Его плечо казалось… уничтоженным, и оно искрилось воспоминаниями, словно огонь, пляшущий на пальцах. Он отшатнулся от болезненного пламени и постарался никогда больше к нему не приближаться. Когда он уже лучше прочувствовал свое тело, в нем проснулось желание покинуть это место, где бы оно ни было, но боль, словно стрела, крепко держала его пришпиленным к одной точке. В следующий раз, ощутив поднесенную к губам чашу, он попытался хоть что-то понять о человеке, державшем ее, но его чувства были еще недостаточно остры. Правда, он смог разобрать странный вкус, и это его встревожило. Послевкусие было долгим, и его тело постепенно теплело, а волнения ускользали, словно вода сквозь пальцы. Он заснул — глубоко, по-настоящему; ничего не чувствуя и будучи свободным от теней и боли.

***

Когда он вернулся снова, это было похоже на запуск из катапульты прямо со дна бездны, прорыв сквозь поверхность и приземление на землю с неловко раскинувшимися в разные стороны конечностями. Кагеяма ясно чувствовал свое тело, то, как он лежал, и внимательно рассматривал темные линии на камне, которые помогали его разуму сориентироваться. Запах меда был словно ударом по его носу, от сладости стало не по себе. Общее болезненное состояние в его плече уступило место чему-то куда более сложному — пульсирующей колкости внутри и острому жжению прямо у кожи, глодающему его сознание, которое все еще пыталось вникнуть в происходящее. Перед ним словно были обрывки ткани, но без нитки с иголкой, которыми он мог бы сшить их во что-то целое. В чем он точно был уверен — он не знал, где находится. И еще кто-то полагал, что в будущем он мог оказаться полезным — и сохранил ему жизнь. Ему необходимо было убраться отсюда и из зоны влияния этого кого-то в безопасное место как можно скорее. Большего ему знать не требовалось. Кагеяма никому не позволит помыкать собой и заставлять его делать грязную работу только из-за того, что ему спасли жизнь. Он попытался двинуться, очень осторожно, — чтобы почувствовать мышцы, урон, свое общее состояние, — и тут же застонал, когда ноющая боль вспыхнула и прорвалась сквозь его тело, как молния. Рядом послышался странный, тонкий звук, а потом шуршание подбегающего человека, и больше он ничего не успел осознать прежде, чем в его поле зрения кто-то появился, полностью обратив его внимание на себя. Кагеяма мог только пялиться на человека — казалось, незнакомец сам по себе содержал много информации и впечатлений для восприятия. В чужих глазах было изумление, которое Кагеяма видел лишь однажды, — в глазах человека, наблюдавшего за восходящим над морем солнцем, — но взгляд был направлен прямо на него, словно он был чудом, словно одно лишь его присутствие вызывало такое удивление. Выражение искреннего счастья на лице незнакомца было настолько открытым и уязвимым, что это ранило его. Оно зажгло в нем желание заговорить и убедить этого глупца стать более осторожным, прежде чем он натолкнется своей подставленной под удар шеей прямо на оголенный клинок. Что было очень, очень странно само по себе. — Ты очнулся! Голос юноши звучал так, словно тот только что узнал, что волшебство существует — и чувства Кагеямы сходили с ума. Он понять не мог, была ли это наиподлейшая уловка или парень действительно был таким, таким… нетронутым, не коснувшимся зла этого мира, раз он мог, не задумываясь, излучать такую радость и энергию. — Как тебя зовут? Как ты себя чувствуешь? Рана у тебя жуткая. Но я не хочу тебя волновать! Я с самого начала знал, что ты справишься. Долго же ты не приходил в себя! Боль терпимая? Суга не хочет давать тебе еще макового чая, потому что это не очень хорошо влияет на мозг — но если все прям очень плохо, думаю, от еще одного раза ничего не… — Хината! — послышался второй голос, явно главнее, но без того нетерпения и требовательности, которые Кагеяма привык слышать в приказах. — Не накидывайся на него так. Тот парень — Хината? — замолчал и отодвинулся в сторону, бормоча извинения, а другой человек подошел; он был намного выше, но зато аура у него была не такой… всепоглощающей. Он сел рядом с ним на колени и улыбнулся, несколько встревожив Кагеяму. Его улыбка никоим образом не намекала ни на его дальнейшие планы, ни на его цели. Этого Кагеяме и стоило придерживаться — подводных камней, указывающих на самый безопасный курс. Где он? Кто эти люди? Вопросы все накапливались, их давление грозило вновь утянуть его в бездну. — Прости, пожалуйста, он просто слегка на взводе с тех пор, как взял ответственность за твое состояние на себя. Я Суга. Тебе, наверное, страшно, но не волнуйся. Тебе нужно лишь отдыхать и поправляться. Мы о тебе позаботимся. Как думаешь, сможешь поесть? Прежде, чем Кагеяма успел переварить хотя бы половину из сказанного, тревожащий его незнакомец — Суга — повернулся и позвал второго через плечо: — Хината, можешь сходить и взять для него жаркого? И себе миску прихвати, а то ты с завтрака ничего не ел, и это я тебя заставил на него пойти. — Но… Кагеяма закрыл глаза, пытаясь заглушить их голоса. Определенно, произошла бессловесная беседа, потому что уже через мгновение энергичный незнакомец ушел. И все стихло. Что было… еще более ужасающим. Кагеяма никак не мог понять, что ему делать — он был беспомощен, не мог встать, не мог уйти. Что им могло от него понадобиться? Зачем? Почему они делали это? Почему спасли ему жизнь? — Если ты хочешь еще отдохнуть — на здоровье, но, по-моему, тебе важно начать есть. Ты потерял много веса. Чем они его вообще кормили? Кагеяма вспомнил давний, очень давний странный вкус, и множество спутанных ужасных сценариев пронеслись у него в голове, лишний раз сбивая его с толку и предвидя плохие вещи. Голос Суги был мягким и ласковым и казался опаснее громких и орущих. Злой нападающий не лжет, не нуждается в масках, хитростях и уловках. Возможно, Кагеяма был попросту слишком уставшим и измотанным, чтобы читать между строк, чтобы заметить спрятанные там требования и предупреждения. Возможно, он сможет сделать это, когда ему полегчает. По крайней мере, он надеялся. Этот навык был ключом к выживанию. Но хотя бы пока, по непонятным ему причинам, эти люди были настроены сохранить ему жизнь. Ему просто нужно будет сбежать прежде, чем они осознают, что он не станет на них работать и оправдывать их ожидания. Кагеяма вот уже почти задремал, сдавшись упрямому факту, что он был ни на что не способен на тот момент, но вдруг он появился снова — голос, который невозможно было проигнорировать. — Извини, что так долго, меня Даичи задержал. Он и тебе заставил принести кое-что, потому что ты мало ел. Меня просили передать: «Даже не думай об этом». Кагеяме, наверное, следовало бы прислушаться и к остальной части их беседы, выискивая причины его пребывания здесь. Но сосредоточиться и пытаться осмыслить слова было так тяжело. Суга позволил Хинате дать ему две ложки жаркого, и взрыв вкусов на языке заставил и Кагеяму немного поверить в волшебство. Ему жутко хотелось еще, но Суга не разрешил, поэтому Кагеяма решил поспать, все смакуя вкус, оставшийся у него во рту. Если еда была отравлена… что ж, это был далеко не худший способ умереть.

***

Тени вернулись, и пускай он мог бежать, оторваться от них было невозможно. Все его тело ныло, но Кагеяма знал, что случатся жуткие вещи, если они его поймают. Он бежал, бежал и бежал, громыхая ногами по земле, но не издавая ни звука — до тех пор, пока бежать не стало некуда. Он мог лишь сражаться — и ему предоставилась такая возможность. Небо над головой внезапно посерело, а в его ладони загорелась рукоятка сжатого в ней клинка, но выронить его он не мог. Пожалуйста, я не хочу убивать. Его мысли были так ясны, но голос его подвел. Из теней вышла фигура, и Кагеяма смог разглядеть лишь беспощадную улыбку. Он закрыл глаза, бросился в атаку и кричал, кричал, кричал и кричал, пока его горло не заполыхало, но он все равно продолжал КРИЧАТЬ… — …нись! Все в порядке! Проснись, это просто сон! Кагеяма резко вдохнул, когда оказался в совершенно другом месте, и небо тут же исчезло. Вместо него во тьме, когда глаза привыкли к реальности, он смог разглядеть другой силуэт. Хината. Хината, с лицом, прячущим боль и выдающим обещания, что все будет в порядке. (Нет, не будет. Никогда). — Ш-ш-ш. Успокойся. Ты в безопасности, с тобой ничего не случится. Это был просто сон. Все будет хорошо. Каждый слог последнего предложения был наполнен такой уверенностью и значимостью, что Кагеяме невероятно сильно хотелось поверить ему. Только когда Хината убрал руки с его здорового плеча и груди Кагеяма осознал, что тот держал его; и юноша, облегченно вздохнув, сел рядом с Кагеямой, облокотившись на стену и вытянув ноги. — Хочешь поговорить об этом? Кагеяма молчал. — Ничего, я тоже никогда не хотел. Просто подумал, что надо бы спросить… А как тебя зовут? Я забыл тогда узнать, а называть тебя «незнакомцем» мне уже надоело. Уязвимость после ужасной ночи заставила Кагеяму довериться странному яркоглазому человеку. Или ему просто хотелось вновь услышать себя. Ведь он даже не был уверен, сработает ли его голос, пока не сумел прохрипеть свое имя. Хината молча кивнул, и Кагеяма прислушался к своей внутренней боли, задумавшись, а уйдет ли она когда-нибудь вообще, пока его спутник вновь не заговорил. — Мне надо будет уйти уже скоро, первые охотники покинут лагерь с восходом солнца. Но пока я могу остаться с тобой. Тебе что-нибудь нужно? Кагеяма сумел выговорить другое слово, прося воды. Хината был странно тихим по сравнению с их предыдущей встречей, но это было к лучшему, помогло Кагеяме успокоиться после его кошмара. — Ты не хочешь мне ничего рассказать? Мне любопытно, я бы послушал. Кагеяме хотелось лишь спросить «почему», но он не осмелился. В этот раз Хината дал ему намного больше времени на размышления, прежде чем принял молчание Кагеямы за отказ. — Тогда ничего, если я поговорю? Мне не нравится тишина, а засыпать уже поздно. На самом деле, Кагеяма был благодарен за это — он уснул, цепляясь за успокаивающий его поток слов. Он не пытался их разобрать, не вникал в предложения, нуждаясь лишь в ровном голосе в качестве утешения. Он не помнил, когда Хината ушел, и к моменту его пробуждения тот уже снова сидел рядом с ним, еще и с несколькими ложками жаркого. Кагеяма задумался, а уходил ли он вообще — и тут же обругал себя за такие мысли. С чего бы незнакомцу сидеть рядом с ним и охранять его сон? Кагеяма то засыпал, то просыпался, не зная, благодарить ли тело за кратковременный отдых, или сны все-таки были хуже боли, которая возвращалась с каждым пробуждением. Он каждый раз сражался, и каждый раз те же руки и голос возвращали его. Хината снова и снова говорил ему, что все будет хорошо, и пускай Кагеяма не верил ему, он чувствовал, как его убежденность в этом медленно стачивается уверенным тоном Хинаты. Его ощущение времени было искажено, и только несколько ориентиров помогали ему более-менее его оценивать. Хината и Суга помогали ему садиться, омывали его тело прохладной водой и обтирали шероховатыми тряпками (давно он не падал так низко), и ежедневно сменяли повязку. Каждый раз, когда он ощущал на ране холодный воздух, по его коже пробегали искорки боли, и он был благодарен, когда новые бинты давали ему хоть какое-то чувство защищенности. Конечно, Кагеяме уже приходилось переносить раны — бесчисленное множество порезов и синяков, но явно не что-то настолько плохое. Он никогда так не зависел от других людей, целиком и полностью понимая, что своей жизнью он был обязан Суге и Хинате. (Только вот насчет Хинаты он все еще не был уверен — было очевидно, что медицинскими знаниями владел Суга, но Хината всегда был рядом. Он был его учеником?) И Кагеяма все еще не выяснил, что же Суге и Хинате могло понадобиться от него. Не показывая, знали ли они о его навыках, о его прошлом, они лишь говорили, что ему не стоит волноваться о чем-либо, кроме выздоровления. И только от этого утверждения разило вопиющей ложью. Все, о чем он волновался — выживание, и ничего больше. В последующие дни Кагеяма больше полагался на слух. Судя по упоминаемым именам, тут было еще как минимум семеро человек, если не больше. Определенно, они были одной из известных по слухам групп, сумевших основать лагерь вне зоны досягаемости армии и защищать себя ото всех лесных скитальцев. Это было впечатляюще само по себе — каждый член группы должен быть умелым бойцом. Похоже, у них была какая-то иерархия — если в общем, люди прислушивались к Суге и парню по имени Даичи, который, видимо, был их лидером. Хината слишком уж быстро заводил беседы и доверие. Если это и была уловка, то он никогда не выходил из своей роли, вместо этого рассказывая Кагеяме обо всем, не зависимо от того, хотел тот вообще это слушать или нет. На четвертую ночь, когда Хината вновь вытащил Кагеяму из кошмара и разгонял темноту, убаюкивая его своим голосом, Кагеяма уже знал о подруге детства Хинаты, — Ячи, — его вороне, его друге Кенме из другого лагеря, его любимой еде и местах для охоты, его любви к лазанью по деревьям и виду с вершины. Он знал о Хинате больше, чем о любом другом человеке за последние несколько лет. Кагеяма неуверенно предложил в ответ историю о том, как он попал в засаду, не называя деталей и причин работы с этими людьми. За этим единственным исключением он в основном молчал. Он не особо хотел распространяться по поводу своей жизни, и Хината, казалось, смирился с тем, что он не хотел разговаривать. День, когда Кагеяма впервые полноценно поел, стал поворотным моментом. В тот день он впервые почувствовал, что его конечности не были ватными — сила медленно, но верно возвращалась в его кости, стало легче переносить боль, его общее состояние улучшилось. Кагеяма мог сам садиться и есть, а Хината (который покидал его исключительно из-за необходимости выполнения других обязанностей) все так же радостно наблюдал за каждым крохотным шагом его выздоровления. Когда его сердце пропустило счастливый, мимолетный удар, когда Хината вернулся, Кагеяма понял, что все не может продолжаться в том же духе. Кагеяма и так зашел слишком далеко. Каким бы там шармом не обладал Хината, если все так и продолжится… он начнет с ним делиться. Он поверит в него, доверится ему. Он сдастся и сделает все, чего от него хотят эти люди. Рутина протекала приятно. Еда была восхитительной и сытной, — регулярно Кагеяма такой с детства не ел, — а Хината разговорами помогал ему справиться с каждым кошмаром и утешал, когда мог. Суга делал все возможное для его выздоровления. И он был им благодарен, искренне благодарен. Но Кагеяма не мог дать им что-то взамен, и он не хотел рисковать своей жизнью, когда они это выяснят. Когда Суга сказал ему, что с ним хотел поговорить Даичи, он понял, что пора сматываться. — Ему жаль, что он не смог прийти к тебе раньше — мы весьма заняты последнее время, — голос Суги был непринужденным и легким, как и всегда; даже поправившись, Кагеяма не мог толком его понять. — Не повезло тебе оказаться здесь в такое беспокойное время. Кагеяма кивнул, стараясь не морщиться, пока Суга перебинтовывал его плечо. Швы наконец-то были сняты, но рана все еще была воспаленной после лечения. Он уже продумал план побега. Он даже не бывал вне лазарета, но знал две вещи: снаружи будут дежурные, мимо которых надо будет проскользнуть, и он справится. Нужно будет лишь уйти достаточно далеко, чтобы они не смогли его отследить. Когда он понял, что не останется тут надолго, его омыло странное чувство спокойствия. Несмотря на свое состояние, Кагеяма заставлял себя вставать и ходить туда-сюда на небольшое расстояние. Он был невероятно слаб, но все будет нормально. Он выбирался и не из таких передряг. Кагеяма повторял это снова и снова. Он выбирался и из худших передряг. Когда Хината вернулся с едой, спокойствие все еще было при нем, и, может, поэтому Кагеяма и не сдерживался, как обычно. — Ты когда-нибудь был у моря? Хината чуть не подавился мясом, которое жевал. Кагеяма подождал, пока идиот перестанет кашлять, и постарался не обращать внимания на искорки, загоревшиеся в глазах Хинаты, когда тот взволнованно вздохнул: — А ты был? Это правда, что оно похоже на озеро, но тянется бесконечно и касается неба? Его конца действительно не видно? — Да… Не думаю, что до него можно доплыть. Оно такое широкое, просто невероятно. Дыхание перехватывает. Хината, похоже, напрочь забыл о еде. — Я знал, что ты что-то повидал, я знал это! А что насчет… гор? Ты когда-нибудь видел горы? Ну, в смысле, вблизи. Всепоглощающее внимание, которым одарил его Хината, чуть было не стало роковым для Кагеямы, но он почему-то не мог остановиться. Теперь, когда ему не надо было все время ждать подвоха, говорить с Хинатой было весьма приятно. Раньше никто не слушал его историй, хотя это были самые прекрасные воспоминания Кагеямы. — На вершине кажется, словно ты видишь весь мир. — А-а-ах! — Хината пискнул, чуть не плача. — Потрясающе! Они ведь так далеко, да? Ох, пожалуйста, пожалуйста, расскажи мне еще. И Кагеяма так и сделал. Он описал ему каждое место, которое поражало его до мозга костей, которое врезалось ему в сознание и помогало пережить те времена, когда каждый шаг казался бессмысленным. А Хината слушал. Кагеяма и не думал, что тот окажется таким хорошим слушателем после всей той бесконечной болтовни, которой он наслушался от него за прошедшие дни. Но факты говорили сами за себя — он сидел напротив, пища от восхищения и задавая вопросы время от времени. В какой-то момент Кагеяма тоже перестал есть, используя здоровую руку для жестикуляции и отчаянно пытаясь выразить всю непередаваемую красоту, которую невозможно было представить, не увидев. Но он хотел, чтобы Хината ее увидел. Он хотел, чтобы Хината повидал все эти места, потому что ему было любопытно увидеть выражение его лица, когда он сам увидит море. И почему он никогда не покидал лес? Чем он занимался последние несколько лет? — Можно тебе кое-что рассказать, Кагеяма? — тихо спросил Хината, нарушив затянувшуюся тишину. А ведь до этого тебе не требовалось мое разрешение. Кагеяма молча кивнул. — …Я всегда хотел выйти из леса. Но я никак не мог решиться, понимаешь? Не мог оставить Карасуно. В его голосе даже не было страха — лишь беспомощность. И от нее в животе Кагеямы проснулось странное чувство — что-то, подозрительно напоминающее жалость. Хината выглядел таким счастливым, но в конце дня, разумеется, оказывался в ловушке. Что бы они ни делали, чтобы заставить людей оставаться из-за чувства вины или долга, работало оно идеально. Кагеяма глубоко вздохнул, и все его мысли за последние несколько часов выталкивали наружу один только вопрос Хинате — а не хотел ли он пойти с ним… — Ох! О нет! Когда это так стемнело?! — Хината вспрыгнул на ноги. — О боже, Тсукишима, этот придурок, ни за что от меня не отвяжется, если я пропущу свою смену. Даже не знаю, за что он так нравится Ямагучи. Ты поймешь, о чем я, когда встретишься с ним. Кстати, думаю, завтра тебе можно будет выйти отсюда, насладиться теплым солнечным днем и поесть со всеми! Мы едим вместе раз в день — это очень весело, и все до смерти хотят с тобой встретиться! Хината так широко улыбнулся, что Кагеяме пришлось отвести взгляд. Он кивнул, рассматривая свои ноги, и возвращался к тишине. — Сегодня я не смогу быть тут. Мне надо охранять лагерь… прости. Не следовало ему звучать так удрученно. Да и не стоило — Кагеяма со всем справлялся сам. И не было ничего страшного в том, что Хинаты не будет тут, чтобы вытащить его из очередного дурацкого кошмара. — Спокойной ночи, Кагеяма. Увидимся утром. Хината замедлился, явно ожидая какого-никакого ответа, но Кагеяма просто не смог из себя ничего выдавить. В горле все комом встало, и легче не стало даже после ухода Хинаты. Суга проверил его в последний раз, удостоверившись, что он был в порядке. Что-то непонятное происходило с Кагеямой, изнурительное смятение, которое усложняло приведение его плана в реальность. Ему было стыдно, но он взял немного мази, которую Суга использовал для его раны. Из провизии у него остался только хлеб, который он забыл съесть, но придется обойтись тем, что есть. Он оглянулся на кровать, в которой провел последние дни — или недели? Скорее всего. А, казалось, даже намного дольше. Но он не должен был колебаться. Кагеяме было проще жить в одиночку, свободным от любого чувства вины или долга, которое могло бы привязать его к одному месту. (А чем они могли воспользоваться лучше, чем спасением его жизни?) Ему надо было уйти сейчас или он не сможет уйти уже никогда, останется, зависимый от незнакомца, которому, может, и сделает одолжение, рассказывая обо всех местах, которые тот уже никогда не увидит, несмотря на то, насколько сильно рвётся к ним. Кагеяма доверился своим инстинктам, своим ногам, которые продвигали его вперед без единого звука, хоть он и шатался, сражаясь с ноющей болью на каждом шагу и головокружением, которое не брало верх только благодаря его решительности, желанию покинуть это место. Даже на поиски выхода в лес ушло нереально много времени — у Кагеямы создалось впечатление, будто он успел обойти половину лагеря; сердцебиение гулко отдавалось в ушах, а боль в плече запульсировала пуще прежнего. Кагеяма глубоко вздохнул, надеясь, что оковы, стискивающие его горло, спадут, когда он оставит тюрьму этого лагеря позади. Он заставил себя выбросить из головы все мысли о Хинате и Суге и сосредоточиться лишь на том, что ждало его впереди. Это будет не увеселительная прогулка. Но ему необходимо было всего лишь отойти на достаточное расстояние, чтобы они его не поймали. Оставалось надеяться, что они заметят его отсутствие только утром, давая ему хоть какую-то фору. Кагеяма попробовал пошевелить пальцами левой руки, но добился лишь слабого подергивания. Он даже не мог соврать себе, что рука просто онемела от долгого лежания или швов. В его сердце прокрался ужас, но он тут же отшвырнул его в сторону, подавляя страх всей своей волей. Он не мог позволить себе запаниковать. Да, он был напуган. Но тут ему никто не поможет. Мир был устроен не так. Ему предстояло выживать в одиночку. Кагеяма повторял это снова и снова, пробираясь в глубину темного леса.