Потеряемся вместе

Глава, в которой все идет наперекосяк.

* * *

Пламя его гнева уже давно потухло, оставив после себя лишь пепел. Пыль. Энношита чувствовал себя слабым и беспомощным, вперившись взглядом в друга, который изо всех сил пытался не потерять сознания. Казалось, в лазарете было много народу, хотя на самом деле компанию им тихо составлял один только Ямагучи, лежавший в другой стороне укрытия. А Киношита… Возможно, у него был бы шанс, будь тут Суга или Яку… или даже Кагеяма. Но никого не было. После атаки это не было похоже на простое совпадение. Штурм их лагеря начался. Не лобовая атака — нет, их выслеживали маленькими группами. Выбивали из игры одного за другим. И начали, разумеется, с целителей. В принципе, они уже могли быть мертвы. А жизнь медленно оставляла Киношиту прямо у него на глазах. Нарита так сильно прижался к нему, что Энношита чувствовал успокаивающее тепло, которое излучало его тело, но оно было слабым утешением перед лицом их полнейшей беспомощности. Ему хотелось закричать, хотелось свернуться калачиком и заплакать — он так хотел спасти своего друга, но ничего не мог поделать, лишь сидеть и ждать. Его жизнь подходила к концу, и ничто, ничто не могло это исправить. Он пытался не думать о произошедшем, но воспоминания все вспыхивали у него в голове — крики, гнев, а потом его ошибка, его ужасная ошибка… Кто-то решительно зашел в лазарет, и на них упала тень. Разглядев, кто это был, Энношита напрягся, готовый встать и вышвырнуть ее прочь. Только не она. Не враг, не предатель. Она попросту ждала шанса нанести им удар в спину, пока они спали. Ее люди уже провернули это. У нее не было права тут находиться. Не в этом лагере, и тем более — не рядом с Киношитой. Он открыл рот, все еще будучи в сидячем положении лишь потому, что Нарита обхватил пальцами его запястье и молчаливо упросил его остаться на месте. — Знаю, — тут же отрезала она, не успел он что-нибудь сказать, и тут же подошла поближе, словно у нее было на это право. — Но ты не навредишь мне и не прогонишь меня. Я тоже целитель. Позволь мне заняться своей работой. Я могу спасти твоего друга. Тоже целитель? Энношита попытался тут же задушить встрепенувшуюся в нем надежду, но чертова штука уже расправила свои крылья и воспарила в воздухе. Он всеми силами старался приглушить ее, потому что чем выше он позволит ей взлететь, тем ниже она потом рухнет. Но это было бесполезно, ведь кто-то предлагал ему попробовать спасти Киношиту. — Откуда нам знать, что ты не лжешь? Откуда быть уверенными, что ты не сделаешь ему хуже? Мичимия втиснулась между Энношитой и Даичи, напряженно оглядывая Киношиту. Когда она заговорила, тон ее голоса уже был каким-то рассеянным, едва ли уделяющим им внимание — похоже, она уже больше сосредоточилась на задании. — Если ему не помочь, он точно погибнет. Но не волнуйся, — она по-доброму, спокойно улыбнулась Киношите. Судя по всему, с самообладанием у нее дела обстояли лучше, чем у кого-либо из присутствующих. — Я здесь. Сначала станет еще больнее — но я о тебе позабочусь. Для тебя еще ничего не кончено. Она была демоном, одной из тех людей, что превратили жизнь его друзей и семьи в ад, но в то же время она разряжала атмосферу, выглядела серьезной и сконцентрированной, а слова были добрыми и утешительными, в отличие от сдавленных, полных паники речей Энношиты. Он не знал, можно ли ей было доверять — не хотел, чтобы этим занималась одна из подопечных Воробья. Но это был единственный шанс Киношиты. — Мне понадобится нож, чтобы разрезать его одежды. Несите алкоголь. Нужна нить и игла, горячая вода и чистые тряпки. Заварите макового чаю, он ему понадобится, когда я закончу. Ваш повар — его крепкие руки и помощь мне пригодятся. У вашего целителя уже есть готовая микстура для уменьшения воспаления? — Да, — безоговорочно подтвердил Даичи. То, как он тут же доверился Мичимие, едва ли успокоило Энношиту; он не знал, действительно ли их лидер пошел на это осознанно или же под давлением чистого отчаяния. — Найдите ее. И еще — освободите комнату. Знаю, он важен для вас, но я не могу так работать, а помочь вы все равно не сможете, — теперь Мичимия беседовала конкретно с Даичи. — Дайте им корень валерианы и займитесь поисками остальных. А потом я позабочусь об их ранах. — Что… — Энношита осознал, что рванулся вперед, только когда почувствовал, как Нарита обхватил его руками, сдерживая. — Вы не можете просто!.. — Она права, — настойчиво сказал ему Нарита. — Мы не целители. Мы будем мешаться, черт побери, мы сделаем только хуже. Идем, Энношита, — он встал и попытался потянуть его за собой. Но нет же, нет, они не могли выгнать его, они не могли попросту бросить Киношиту наедине с этой чужачкой, они… — Энношита, — повторил Нарита спокойным, но строгим голосом. Спорить он не собирался. — Асахи удостоверится, что она ему не навредит. Она хочет помочь. Мы можем лишь верить. Пожалуйста, не усложняй все. Энношита посмотрел на своего раненого друга, его бледное лицо, взмокшую кожу и заметил, как нежно, но в то же время уверенно двигались руки целительницы, пока она разрезала одежду вокруг его раны, не обращая внимания ни на что, кроме своего пациента. Энношита прекратил сопротивляться и позволил вывести себя из лазарета, стоя у входа до прихода Асахи. Тот мягко положил свою теплую руку ему на плечо, а потом вошел в лазарет и занял свое место рядом с Мичимией. Нарита уводил его куда-то, но Энношите было все равно, куда конкретно. Он просто переставлял ноги, пытаясь поспевать за собственными мыслями. Только когда они вошли в убежище Ямагучи и Тсукишимы, он испытал прилив облегчения, понимая, что им не придется спать в их укрытии, остро ощущая отсутствие Киношиты. Нарита заставил его присесть; слов друга Энношита не разбирал, успокаивающий тон голоса был для него важнее. Энношита прислонился к нему, не в силах забыть произошедшее, чувствуя себя опустошенным и сломленным, испуганным, наполненным пустыми вопросами. Даичи словно возник из ниоткуда, держа в руках две чашки горячего чая. Он присел напротив них, скрестив ноги, и удостоверился, что они оба выпили успокаивающего напитка. Энношите практически хотелось рассмеяться, когда он почуял его запах. Ничто, ничто не сможет его сейчас успокоить. Киношита умирал, а Энношита совершил ужасную ошибку. Держа чай в одной руке, Нарита приобнял его второй. Несмотря на то, что он был благодарен, Энношите все равно казалось, что этого утешения ему надолго не хватит. В конце концов, Нарите придется его отпустить, и все это буквально рухнет на него. И время истекало. Земля расколется, и он провалится в нее. Свалится прямо в Глотку Дьявола… — Я понимаю, что вы слишком многое пережили, — произнес их предводитель, — и мне неловко просить вас об этом, но у нас все еще есть пропавшие. Мне необходимо знать, что произошло. Энношита почувствовал, как Нарита глубоко вздохнул, должно быть, желая все рассказать за него, но что-то… что-то заставило его выпрямиться. — Я расскажу, — сказал он. — Если ты не против. Нарита мягко сжал его плечо. — Давай. Но не продолжай, если станет слишком тяжело.

* * *

Они выслеживали оленя. Энношита уже спал и видел, как много пользы принесет это животное — теплые шкуры на зиму, еще больше мяса, все, в чем так сильно нуждалась Некома. После целого утра охоты они невероятно выдохлись, оставалось лишь подстрелить последнюю добычу и вновь вернуться домой. Вот что он помнил. В одно мгновение жизнь была обычной рутиной прошедших дней. Утомляющая, кровавая, но удовлетворительная. Кто-то должен был обеспечить их всем необходимым, и все они с рвением шли на подобный риск. Однажды они уже подвели всех своей первой зимой, будучи слишком потрясенными жесткими условиями и напуганными перспективой замерзнуть в лесу до смерти, и покинули лагерь. Они ушли, но в итоге вернулись, а потому были несказанно благодарны за возможность искупить свою вину и снова быть полезными. Они вернулись, и Даичи сказал им, что они давно уже вернули свой долг, но, тяжело работая на благо всех, Энношита чувствовал себя гордым и сильным. Сильнее, чем обычно. Он был наполнен этими эмоциями, утомлением и удовлетворением, а ноги беззвучно несли его по лесной подстилке, по листьям и скорлупкам орехов, через подлесок. Он уже давно научился передвигаться по лесу так, словно его там и не было, опасаясь как охотников, так и испуганной дичи. С луком в руке и Наритой с Киношитой поблизости, он практически чувствовал себя неуязвимым. Пока он не услышал крик. Крик, прорезавшийся сквозь тишину. Крик, изменивший все. Абсолютно все. В одно мгновение он выслеживал оленя. В следующее он уже бежал.

* * *

— Прочь от него! Он уронил лук и схватился с человеком голыми руками, отдергивая его от Киношиты, который упал наземь, будто сломанная кукла — его друг, его друг, его все, как он посмел тронуть его… Боец из Энношиты всегда был так себе, но он буквально горел, горел, и ничего из этого не имело значения, потому что его тело наполнила невероятная сила. Он должен был положить этому конец. Он даже не чувствовал полученных ударов — просто вырвал оружие у человека, игнорируя неестественный треск, жуткие звуки плоти, ударившейся о плоть с намерением уничтожить, болезненные стоны его оппонента. Краем глаза он заметил, как Нарита тоже с кем-то сражался, будучи переполненным таким же гневом. Я не позволю ранить еще и Нариту. Это должно закончиться. — Вот и все! — прокричал он, тряся человека в его хватке; тот уже перестал сопротивляться, парализованный страхом и болью. Отлично. — Не умеете вы выбирать себе врагов! Ты хотя бы представляешь, что наделал?! Он схватил человека за ворот и дернул, заставляя подняться на ноги. — Скажи своей предводительнице! Скажи ей встретиться со мной у Глотки Дьявола! Мы положим этому конец, я и она! Больше никто не пострадает! Человек захныкал — из-за капюшона были видны лишь глаза, блестевшие от слез. Ему хотелось навредить личности с кровью Киношиты на руках намного, намного сильнее, но он знал, что его друг этого не одобрит. Он прикасался ладонью к каждому животному, которого они подстреливали, и благодарил их за их жертву; он всегда удостоверялся, что эта жертва не была напрасной, и что они используют все возможное для своего выживания, пытаясь придать смерти смысл. Киношита. Он должен был вернуться к нему. Гнев внутри него пылал столь ослепительно — Энношита не потерял самообладания лишь потому, что знал, что рядом были его друзья, и они нуждались в его помощи. Он ослабил хватку онемевших пальцев и толкнул человека так сильно, что тот рухнул на землю. — Лучше беги быстро, а не то я прикончу тебя прямо здесь и прямо сейчас, — прошипел он. Нападавший вскочил на ноги, обретая удивительную скорость от страха во время своего побега. Энношита быстро развернулся. Ноги сами понесли его к сражавшемуся Нарите. Пылающий в нем огонь разогнал все его сомнения, его скромность. Была лишь драка. Он полностью осознавал происходящее, мышцы работали с удивительной точностью. Энношита прыгнул на нападающего, беря его шею в удушающий захват и оттягивая мужчину в сторону. Его преимущество в росте не имело значения. Его накачанные руки и потенциальная сила не имели значения. Он боролся, пытался вырваться изо всех сил, но хватка Энношиты не ослабевала, пока он оттаскивал его подальше от Нариты. Потом Энношита крутанул нападавшего, быстро его отпуская и бросая на землю. Мужчина что-то бормотал и хрипел, пытаясь подняться на ноги. Энношита поставил ногу ему на грудь и обнажил нож. Страх в глазах его врага наполнил его пугающим удовлетворением. — В этот раз я тебя пощажу, — сказал он мужчине ледяным голосом. — Но если ты снова окажешься у меня на пути — перережу глотку. Я охотник. Если ты еще хоть раз попробуешь тронуть моих друзей, я отслежу тебя и заставлю сожалеть о каждой секунде твоей жалкой жизни. Все понятно? Человек кивнул, все еще испытывая проблемы с дыханием из-за давления на груди и последствий хватки Энношиты. — А теперь убирайся с глаз моих, пока я не передумал. Он крепко сжимал нож в ладони, отступая назад, будучи в полной боевой готовности. Но человек сбежал прямо за своим напарником. Когда угроза исчезла, какую-то секунду Энношита попросту пытался отдышаться и не поддаться накатившемуся на него ужасу. Что же ему теперь делать? Потом он услышал звук рвущейся одежды позади и вспомнил. Нарита начал рвать свою рубашку, чтобы замедлить кровотечение. Слишком много, крови было попросту слишком много. Будучи практически опьяненным адреналином и паникой, Энношита подошел к своим друзьям, погруженный в ужасающее спокойствие. Мир под его ногами не шатался, но казалось, ему следовало бы. Энношита знал, что он сломается — вопрос был в том, как долго он сможет продержаться? — Киношита! Держись, ты слышишь меня? — голос Нариты дрожал. — Не засыпай. Оставайся в сознании. Посмотри на меня. С тобой все будет в порядке. Энношита видел, как его зубы окрасились кровью, пока он говорил — одного, похоже, не хватало. На его жилете, брошенном на землю рядом с ним, был длинный порез, но тонкий кожаный доспех, который он надевал под жилет, взял на себя большую часть удара, и на коже остался лишь тонкий кровяной след. Нарита быстро поправится. Облегчение, которое он испытал при этой мысли, быстро исчезло за нахлынувшим на него страхом за Киношиту. Кровь пропитывала его одежду, а сам он наполнялся ужасом. Из-за одежды Энношита не видел, насколько плоха была рана, но смотреть сейчас смысла не было. Они могли лишь остановить кровотечение и доставить его к Суге. Суга знает, что делать. Он поможет. Нарита дрожащими руками закончил поспешную перевязку. Он отбросил пряди волос с глаз Киношиты и на мгновение прикоснулся к его лбу своим. — С тобой все будет хорошо. Потом он встал, твердо взял лицо Энношиты в свои ладони и тоже приложил свой лоб к его. Не зная, что и делать, Энношита вцепился в его запястье, дыша, молясь. Надеясь. Как мог Нарита оставаться таким сильным в этой ситуации? — С нами все будет хорошо, — он отступил назад и потянул Энношиту за руку. — Нам нужен Суга. Помоги мне нести его.

* * *

Когда Энношита закончил рассказ — вплоть до вызова, вплоть до ожидавшей его дуэли, Нарита все еще сидел неподвижно. Энношита не смел взглянуть ни на него, ни на Даичи. У него было чрезвычайно мало шансов против Воробья, и они оба это понимали. Он попросту обрек себя на погибель, будучи ослепленным его желанием защитить всех от возможных последствий. И он заплатит за это. Умрет, никого не спасая этой бессмысленной дракой. — Ты совсем из ума выжил, — прошептал Нарита столь тихо, что Энношита не мог определить, чего в его голосе было больше — шока или злобы. Возможно, и того, и другого. Одинаково. — Знаю, — прошептал он в ответ, чувствуя себя таким маленьким и потерянным, словно он больше не мог говорить громче. — Я знаю, я знаю, что подписал себе смертный приговор, но я не могу повернуть назад… — В смысле, ты не можешь повернуть назад? — потребовал ответа Даичи, даже не давая ему возможности ответить. — Ты не пойдешь. Ты не покинешь этот лагерь. Это приказ. Да пусть Воробей хоть сгниет, пока будет тебя там дожидаться. Думаешь, она предоставила бы тебе хоть малейший шанс? Ее люди схватили бы тебя, не успей ты ее и заметить. Не беспокойся, Энношита. Выздоравливай. Это мое тебе распоряжение. Отдыхайте и восстанавливайтесь, вы трое. Я хочу, чтобы вы были здоровы как можно скорее. Не потому, что вы нужны мне в качестве охотников — а потому что я забочусь о вас и буду проклят, если позволю поучаствовать в чем-то настолько глупом. Нарита выдохнул. — Спасибо. Честно говоря, я действительно волновался, что он пойдет на это. — Но я… — начал Энношита, не зная, как продолжить. Облегчение, которое он испытал, когда Даичи снял с него эту ношу, было неправильным. Он не должен был чувствовать облегчение, пока Киношита все еще был в опасности. — Тише, идиот, — сказал ему Нарита, ласково сжимая его шею. Голос у него был усталый, но он словно нашел надежду — достаточно сильную, чтобы обогреть его. — А ведь они говорят, что ты выглядишь и ведешь себя сонно. Хотя, пожалуй, оно и к лучшему, учитывая то, каким ты становишься безрассудным, когда заведешься. Радуйся, что мы приглядываем за тобой. Мы. Мы. Энношита спрятал лицо в ладонях и снова заплакал. Он уже долго к этому шел — сам плакал, а Нарита сидел рядом, не дрогнув. Даичи вскоре ушел. Зато к ним пришла Мичимия. — Он потерял слишком много крови, но есть шанс, что он справится. Слова все еще были слишком размыты, слишком неуверенными. — Дайте мне и ваши раны осмотреть. Сначала она позаботилась о Нарите, и Энношита снова наблюдал за ней и за тем, как уверенно и без лишних движений работали ее руки. Профессионально, но с какой-то определенной нежностью. Когда она осматривала его, Энношита с трудом смог заговорить. — Спасибо. — Не благодари меня. Не за это.

* * *

Воздух был влажный и спертый, а в бок ему упиралась скала. Боль была такой тупой и глубокой, что мешала здраво мыслить. Где он был?.. Его голова… его… его запястья. Он попытался открыть глаза, и блеклый свет стал словно благословением — хотя бы видеть он все еще мог — однако нисколько не обнадеживал. Что же… случилось?.. Яку снова позволил своим глазам захлопнуться, зрение все равно было ни к черту. Он попытался вспомнить. Суга… Суга был с ним… Суга. Рядом с ним послышался всхлип, и Яку заставил себя открыть глаза. Чувствуя головокружение и тошноту, он переждал какое-то время, давая зрению привыкнуть к обстановке. Суга лежал на земле напротив него, слезы текли по его грязным щекам, но глаза у него тоже были открыты, а стоны означали, что он был жив. Веревка, додумался Яку, объясняя себе жуткий дискомфорт в запястьях. И вообще во всем теле. Их вырубили и бросили в грязную, влажную пещеру, словно они были какими-то соломенными чучелами. Так нахрен и знал, горько подумал он, пытаясь не поддаваться панике. Они оба были живы. Больше Яку никого рядом не видел. Даже будучи связанным, он сможет доползти до Суги и перегрызть его путы, если придется. Они сбегут и живыми-невредимыми вернутся домой. Уж кому, а ему не привыкать грызть узлы. — Суга, — прохрипел он, прерывая сдавленные всхлипы своего друга. Услышав голос Яку, Суга тут же замолчал, встречаясь с ним взглядом, полным бесконечного облегчения. — Все будет хорошо. Мы выберемся отсюда. Ты в порядке? Суга слабо кивнул; дыхание у него все еще дрожало от всех непролитых слез. Яку поверить не мог, что маленькие фокусы Льва с веревками могли ему пригодиться, но благодаря этим трюкам и всем тем узлам, что показал ему Лев, он сможет освободить Сугу. Надо будет попозже поблагодарить этого болвана. Яку заставил себя поползти по грязному полу, несмотря на раскалывающуюся от боли голову и тошноту. Он был достаточно близко к Суге, чтобы заметить, как задрожал его друг, когда он услышал холодный женский голос. — Не шевелитесь.

* * *

Кагеяма все еще не совсем понимал, куда они направлялись и почему, почему, черт побери, они выдвинулись так рано. Честно говоря, Хината больше Ячи объяснил, чем ему. По крайней мере, это удовлетворило ее любопытство, и она их отпустила. А теперь они шатались по лесу в практически полной темноте слишком раннего утра. Единственное, что не казалось ему нелепым и бесполезным, так это то, как приятно ему было снова держаться за руку Хинаты. Маневрировать в темноте не составляло для него труда. Черт, Кагеяма слишком часто этим занимался. Но ему нравилось, что его вели; Хината высоко держал лампу и внимательно смотрел под ноги. — Сколько еще? — спросил Кагеяма спустя какое-то время. Он был довольно-таки уверен, что они уже были далеко, очень далеко от границ лагеря. Сначала он предполагал, что более-менее догадывался, куда вел его Хината, но с каждым новым шагом Кагеяма чувствовал себя все более дезориентированным. Какого черта. — Ш-ш-ш, увидишь! — Хината словно был навеселе, даже когда говорил тихо, и он повернулся к нему, чтобы, несомненно, усмехнуться, даже не заботясь о том, что Кагеяма едва мог видеть его лицо. Тут он врезался в куст и запутался в нем. — Вот ведь придурок, — заворчал Кагеяма, забирая лампу от ерзавшего друга, но недостаточно быстро — тот упал прямо на пятую точку. — Ух ты, какой же ты благородный, — пожаловался Хината, выпутываясь из куста, вставая на ноги и забирая лампу обратно. — Манеры у тебя просто потрясающие. — Я же не виноват, что ты достаточно туп, чтобы врезаться в куст. — Ох, заткнись ты, идиот. Пошли, я хочу добраться туда до рассвета. Хината взял его за руку и потянул за собой. — А разве мы не должны были вернуться до рассвета? — Ну, подумаешь, немного не рассчитал! Я уже давно тут не был! — Ты вообще хоть туда идешь, — спокойно выдал Кагеяма. Он уже не удивится, если окажется, что они ходили кругами. — Заткнись, конечно, туда! Я этот лес знаю, как свои пять пальцев. Почти всю жизнь тут прожил, — тут он забормотал. — Должен же хоть на что-то сгодиться. Понятия не имея, что ответить, Кагеяма не стал нарушить уютную тишину, прислушиваясь к лесу. Он… давно его не замечал. К этому моменту он превратился в фоновый шум. Но, обратив внимание, он расслышал плеск разраставшегося ручья неподалеку. Сосредотачиваясь на этой мелодии, Кагеяма смог успокоиться. Сквозь листья начал проникать бледный серый свет, который, попадая на кожу Хинаты, заставлял его выглядеть намного бледнее обычного. Кагеяма видел, как блестели его глаза в первых лучах рассвета, когда он повернулся к нему. — Почти на месте! Хината отпустил его руку, и Кагеяма наблюдал, как он зашел прямо в ручей, глубина которого уже у берега доставала ему до коленей, но парню было все равно, что у него намокли штаны. С его губ сорвался неосознанный смех, и он окунул руки в воду, омывая свое лицо, а потом сформировал ладонями чашу и начал пить большими глотками. Он сделал так дважды, трижды, а на четвертый раз попросту брызнул водой в Кагеяму, который пригнулся и безо всякого впечатления уставился на него, чувствуя, как промокла одна прядь у виска. — Серьезно. Хината лишь рассмеялся и пошел дальше, и Кагеяма попросту последовал за ним. Когда течение стало слишком сильным для Хинаты, он снова приблизился к Кагеяме, жалуясь, что у него замерзли ноги (что привело их к спору о том, а зачем вообще нужна обувь). К тому моменту, как Кагеяма расслышал, что предполагаемый звук ручья превратился в отдаленный рев, уже светало. Он уставился на Хинату, молча задавая вопрос, но тот опять широко улыбнулся и схватил его за руку. — У нас, знаешь ли, тоже есть красивые места! — сказал он, перекрикивая нарастающий шум, выпрямившись и гордо задрав голову. Ему было так радостно попросту быть здесь, что Кагеяма тоже невольно почувствовал себя счастливым, глядя на него. — Давай сюда! Только осторожнее! Хината, несомненно, привел его к водопаду. Кагеяма видел, как впереди на камнях река разбивалась на три течения — одно широкое, направляющееся прямо к краю, и два поменьше справа и слева; между ними на кусках влажной почвы росла высокая трава, сдерживающая землю своими корнями. Свет только-только приобретал золотистый оттенок, подчеркивая богатый коричневый и зеленый света, окружавшие путь к краю, и заставляя омывавшую землю воду блестеть. Деревьев тут больше не было, словно они страшились красоты, точно процветающей там, куда Кагеяма еще не мог заглянуть. Ему не терпелось все рассмотреть, и он даже не понял, что уже пошел вперед, чуть ли не утягивая Хинату за собой. Его друг мягко потянул его назад, чуть сдерживая его рвение. — Осторожнее, — повторил он. — Течение сильное! Если поскользнёмся, то… — он ухмыльнулся во весь рот, что было явно знаком не к добру. — Я так навернулся, когда был тут в первый раз! Танаке пришлось меня вытаскивать. Даичи так разозлился. Какого хрена Хината улыбался, как идиот, говоря о таком. — Не волнуйся, все было не так плохо! Но, знаешь! Просто будь поосторожнее! Кагеяма кивнул, внезапно испуганный стремящимся к обрыву течением; что-то неуютно зашевелилось в его животе от мысли о падении туда. Но Хината сжал его ладонь покрепче, и его улыбка утратила обеспокоенность и смягчилась; потом он повернулся и сделал первый шаг. Если приглядеться, можно было заметить неровную тропу камней, по которым можно было пройти — некоторые торчали из воды, большинство были спрятаны прямо под поверхностью, но достаточно неглубоко, чтобы они безопасно передвигались по течению. Сосредотачиваясь на каждом шаге, Кагеяма осторожно переставлял одну ногу за другой, следуя за Хинатой, неустанно следя за его босыми стопами. Если он поскользнется, Кагеяма поймает его, удержит его. Ничто не навредит Хинате, пока он был рядом с ним. Пока он был рядом с ним, Хината будет неуязвим. Когда ноги Хинаты, наконец, ступили на траву и почву, часть напряжения спала с его плеч. Остальное исчезло, как только Кагеяма последовал за ним, хлюпая ботинками. Он задумался, а как же Хината ходил по миру босым, ведь на земле грязи было больше всего — но, судя по тому, с каким энтузиазмом он прошел по крошечному островку между двумя течениями, ему было все равно. Как только он увидел раскинувшийся перед ним пейзаж, разум Кагеямы тут же очистился от мыслей. Он стоял на обрыве, держа за руку Хинату в первых лучах восходящего солнца, а вода сверкала в мягком утреннем свете, падая в практически круглый водоем в самом низу, блестящий богатой лазурью и зеленым цветами, переливающимися и смешивающимися друг с другом. Сточенные ветром и дождями камни скал заросли диким разнообразием ежевики, плюща и множества других растений, а внизу у пруда были видны цветы богатейшей флоры. А потом, посмотрев направо, он увидел Хинату, омытого тем же самым светом; его глаза блестели, а тело излучало гордость и счастье, пока он довольно наблюдал за ним и словно беззвучно говорил: Вот видишь! Я же говорил, что оно того стоило! Кагеяма обнаружил, что все те слова, что он мог выдавить, буквально снесло с его языка и разума, а разворачивающиеся в его груди чувства не поддавались никаким описаниям. Он закрыл глаза, пытаясь справиться со всей этой яркостью, и почувствовал, как рука Хинаты прикоснулась к его щеке, стирая слезу, о присутствии которой Кагеяма и не догадывался. Почему я плачу? Мне же не грустно. Хината отпустил его руку и взял его лицо в свои ладони; его кожа была чуть шероховатой и теплой, а сам он рассмеялся — правда, рассмеялся как-то сдавленно. — Не плачь, придурок ты, — прошептал он, и Кагеяма расслышал, что Хината тоже был на грани, что сильно сбивало его с толку. Он мало чего знал о людях, но понимал, что сейчас им не было грустно, что единственной причиной этих слез было счастье, и что он никогда не чувствовал ничего подобного. Счастье так сильно переполняло его, что он мог лишь плакать. Как же нелепо. И как изумительно. — Я мало что могу тебе предложить, — хрипло и тихо сказал ему Хината. — Но у нас тоже есть красивые места. Так что останься еще ненадолго, чтобы я мог показать тебе их, хорошо? Кагеяма снова открыл глаза, поразившись искренности взгляда Хинаты, будучи шокированным светом, который изучали его карие глаза, и тем, как же эффективно они заставляли его терять самообладание. Из всей той красоты, что повидал Кагеяма по миру, он никогда не находил чего-то столь близкого ему самому, как это нечто в глазах Хинаты. Все его улыбки и смех, каждое его движение, его дикие волосы, громкий голос и нежные руки. Чудеса его путешествий сопровождали его повсюду, они придавали ему силу, чтобы он мог продолжать, идти дальше, забираться в самые неизведанные места. Но тут — с пером на шее и ласковыми прикосновениями Хинаты — впервые в жизни что-то ободрило Кагеяму, говоря ему, что можно было остаться. Можно было прекратить убегать. Нигде прежде он не видел ничего прекраснее этого водопада. Бывали и более впечатляющие, бывали и более высокие. Горы, океаны и зеленые огни в ночном небе. Но ничто из этого, абсолютно ничто не могло достичь такой красоты — тех чувств, что переполняли его, пока он стоял тут с Хинатой. Это он сделал этот водопад необыкновенным. Придурок, хотелось Кагеяме сказать Хинате. Придурок, говоришь, ты мне мало что можешь предложить? Да ты хоть понимаешь? Ты вообще знаешь, сколько для меня значишь? Ты знаешь, что ни моря, ни горы, ни звезды не смогут предложить мне ничего больше тебя? Как ты можешь этого не понимать? Как ты можешь не догадываться? Вот только его слова не были столь красивы — он их еле-еле выдавил, пробормотал, будучи неспособным передать ими хоть часть обуревавших его эмоций. — Я н-не, никогда не х-хочу уходить. Он прильнул вперед, чтобы обнять Хинату, на секунду испугавшись, что тот оттолкнет его, но Хината прижался к нему с такой же силой, уткнувшись лицом ему в грудь, а водопад наполнил царившую тишину — тишину, полную обещаний и чувств, которых Кагеяма никогда прежде не испытывал, которые он только начинал понимать. — Больше мне ничего знать и не нужно, — пробормотал Хината в его рубашку голосом столь мягким и тихим, что Кагеяма смог расслышать его лишь потому, что он привык к нему, привык всегда прислушиваться к словам Хинаты. Какое-то время они так и стояли; левой рукой Кагеяма чуть обхватил Хинату вокруг талии, а сам раздумывал над странными вещами. Ему нравилось, что больше он, возможно, не сможет воспользоваться луком, зато он был способен на это, мог держать Хинату рядом. И теперь то ранение казалось ему лучшим происшествием, случившимся с ним за всю его жизнь. Он размышлял о действительно странных вещах: может, это и есть то, что люди и называют любовью. Такие мысли он никогда не озвучивал, потому что не выдержал бы, засмейся кто-нибудь над ним по такому смущающему для него поводу, ведь сам он совершенно ничего об этом не знал. Его приучали к смерти, войне, внушению страха и нанесению урона. А вот к тому, чтобы держать в своих руках кого-то столь близко, как Хината, его жизнь не готовила. Он был непригоден для подобного. И, тем не менее, происходящее говорило об обратном: возможно, дело было не в том, кто был создан для дружбы или любви. Быть может, главной была удача — повезет тебе или нет встретить нужных людей. Оказаться в нужном месте в нужное время. Попытаться, хотеть поверить в лучшее. — Эй, Кагеяма. Он что-то хмыкнул в ответ, и это было больше похоже на ворчание. — Можно я… можно я тебе… кое-что скажу?.. Та неохота, с которой Хината это сказал, заставила Кагеяму заколебаться и зажмуриться, пытаясь взять под контроль внезапно взбунтовавшуюся в венах кровь. И чего он ожидал? Кагеяме казалось, что до его тела уже дошло нечто, которое его разум был все никак не в состоянии переварить. — Я… по-моему, я… Хината сделал шаг назад и оглядел его — ноги у него были ватные, а сам он излучал волнение, но, очевидно, он был решительно настроен справиться с тем, что так мешало ему заговорить. От такого зрелища Кагеяма и сам занервничал. Он действительно был как на иголках, но это был не тот стресс, что он испытывал с клинком у горла или сидя на задворках и прячась от солдат, не зная, найдут ли они его — нет, это было что-то другое. Что-то не столь неприятное, но все равно сводившее его с ума от волнения. Тут Хината что-то выпалил, но Кагеяма не расслышал его поспешных слов из-за шума водопада и стука его собственного перепуганного сердца. — Ч-чего? — выдал он. Хината словно по-быстрому пересмотрел свои жизненные выборы и решил, что повторять сказанное он точно не собирался, что жутко разозлило Кагеяму, который очень сильно хотел узнать, что же Хината хотел сказать ему. — Неважно! — Эй, ты теперь так просто не отвяжешься! — Кагеяма протянул руку и схватил его за голову, пытаясь сдавить ее в этакой клешне, но с удивлением обнаруживая, насколько по-идиотски мягкими и пушистыми были волосы Хинаты. В итоге, его жест ненамеренно перерос в нечто наподобие агрессивного поглаживания. — Что ты там сказал?! — Какого черта ты творишь! — пробормотал в ответ Хината, отодвигая его руку. — Если ты будешь вот так выглядеть, я тебе точно ничего не скажу! — Как выглядеть?! Тут Хината сосредоточился и продемонстрировал Кагеяме самую ужасную пародию на нахмуренный взгляд, какую ему довелось увидеть. Невероятно. Как он мог так полюбить такого тупого, глупого придурка. Как вообще мог человек заставить его плакать от счастья, а в следующие же минуты превратиться в такого болвана. — Нисколько это на меня не похоже, не ври тут! — Очень даже похоже! — Хината высунул язык и отпрыгнул назад, избегая очередной клешни, которая уже явно не была бы такой щадящей, как первая. — Клянусь, я сброшу тебя с водопада. — А я так не думаю! Хината снова протанцевал вперед и встал на кончики пальцев, пытаясь быть повыше, вызывающе глядя на него. — А ты не рискуй, — рыкнул Кагеяма, пытаясь не отвлекаться на поведение Хинаты. — Ты. Бы. Так. Не. Поступил. Никогда~ — пропел Хината. — Ты меня слишком сильно любишь. Это был уже даже не вопрос. Хината выглядел довольным, прямо как его глупая ворона, когда у нее получалось взбесить Кагеяму. — Не льсти себе, — нерешительно пробормотал Кагеяма. — Ничего ты не знаешь. — Вот и знаю, — прошептал Хината, все еще выглядя так, словно он выиграл тот вызов, сверкавший в его глазах совсем недавно. — Знаешь, откуда? У Кагеямы складывалось ощущение, что он знал, и что он не хотел слышать ответ. — Заткнись, идиот. Кагеяма резко вздохнул, а Хината быстро чмокнул его в губы. — Ладно, — тут же согласился он. — Давай насладимся видом. Кагеяма открыл рот, чтобы ответить — но на затылке и шее у него все похолодело, и в воздухе зазвенел чужой голос. — О боже, боже, как же очаровательна молодая любовь. Только не она. Не здесь. Не сейчас. Кагеяма, не раздумывая, встал перед Хинатой и заслонил его своей здоровой рукой. Все было слишком похоже на жуткое дежавю — встреча у ручья с женщиной, чьи красные волосы напоминали языки пламени. С утренним светом в глазах она выглядела ужасающе, нетронутой его красотой, в упор глядя на них. В ней пылал столь сильный гнев, что ничто не могло его успокоить. Хината ахнул позади него, а потом прошмыгнул под его рукой, чтобы встать перед Кагеямой, загораживая его собой. Какого черта? Хината не должен был его защищать. Кагеяма двинулся вперед и попытался заставить Хинату отойти назад — какое-то время они толкались, но потом встали рядом друг с другом. Хината обнажил нож. Кагеяма тут же повторил за ним, и клинок блеснул в предрассветных лучах, не обещая ничего хорошего. Он был слишком острым, как и женщина, которой он когда-то принадлежал. Смертоносен. — Что ж вы так, мальчики, разволновались, — позвала она тошнотворно сладким голосом. Она стояла там, словно все время на свете было в ее распоряжении; руки у нее были чуть приподняты, контролируя двух человек позади, которым, похоже, уже не терпелось поубивать всех к чертям. — Никто не узнает, какими вы стали жутко сентиментальными. Вы не выживете, и ваш секрет умрет вместе с вами. Кагеяма утробно рыкнул. Словно он еще позволит ей притронуться к Хинате. Словно позволит ему умереть. — Если мы атакуем… я выиграю тебе достаточно времени. Убегай и… — Ох, черта с два, — Хината покачал головой. — Больше мы этим дерьмом заниматься не будем. — Это не дерьмо, — обидчиво вырвалось в ответ у Кагеямы. Он ему тут вообще-то жизнь спасти пытался. — Еще какое дерьмо! Никаких больше жертв! Я без тебя никуда не пойду. И, видимо, ты без меня тоже. Воробей расплылась в ужасающей волчьей улыбке. — Тогда у меня для вас хорошие новости: никто никуда не уйдет. Мужчина справа от Воробья дернулся, словно готовый атаковать, но она сдержала его резким жестом руки. — Терпение, мой дорогой. Некоторые моменты нужно уметь смаковать. Ох, и еще, Кагеяма? Кагеяму вырвало из мыслей, но толку от этого было все равно чуть. Справа и слева было два мощных течения; единственный безопасный выход вел по поступательным камням прямо в распростертые руки Воробья. Даже если бы они попытались, они не смогут перемещаться достаточно быстро, это было бы равносильно самоубийству. Выхода не было. Они были в ловушке. — Чего ты хочешь, — рявкнул он. — Тише, тише. Не надо быть таким враждебным. Мне нужен лишь тот нож, что ты у меня украл. Это семейное наследие. Как же невежливо было с твоей стороны украсть его у меня. Знаешь, может, я даже отпущу твоего дорогушу, если ты в кои-то веки проявишь навыки сотрудничества. В нем зажглась искорка надежды и тут же потухла, как всполохи огня в воздухе, обнадежив его лишь на мгновение. — Она лжет, — прошипел Хината. — Даже не смей принимать это тупое предложение. Я не убегу. Мы будем сражаться вместе. — Ох, но разве мы говорили о сражении? — спросила Воробей. — Ты действительно считаешь, что я буду рисковать собственной жизнью и играть с равновесием, чтобы одолеть тебя? Нет, нет. Намного проще сидеть в сторонке и перестреливать сидящих воронов одного за другим. Она оскалилась — это уже нельзя было назвать улыбкой. Даже близко. — Кагеяма, — в ужасе ахнул Хината. Мужчины позади Воробья занесли луки, а тот нетерпеливый уже нацелился на Кагеяму, пока второй медленно натягивал стрелу. Как Кагеяма мог не заметить. — Хината, — он не знал, зачем произнес его имя. Особой причины и не было. Он ничего не мог ему сказать. Мысли бешено носились по его разуму. Искали решение. Что-нибудь. Что угодно. Он не мог уклониться. Стрелы были слишком быстры, их было слишком много. Он не мог атаковать. Его унесет течение. Его тут же подстрелят. Даже если он и заслонит Хинату сейчас — его застрелят вторым. Они и были сидящими воронами. И улетать им было некуда. — Теперь понимаешь? — спросила Воробей. — Я всегда добиваюсь своего. Наверное, талант такой. Хината ухватил его за руку, пытаясь оттянуть назад. Но Кагеяма словно прирос к земле — он не позволит Хинате защищать его. Он лучше сам погибнет, защищая человека, ради которого готов был на такое пойти. Человека, который изменил все. — Кагеяма, — спешно прошипел Хината. Его разум был пуст. Мужчины натянули луки, готовясь стрелять. Я не хочу умирать. — Кагеяма, — Хината дернул его сильнее, так, чтобы Кагеяма посмотрел ему в лицо, в глаза. — Ты мне доверяешь? — быстро спросил его Хината. Он кивнул. Естественно. Хината улыбнулся. — Держись за меня. Предложение практически слилось в одно слово. Послышался свист стрел, и Кагеяма мог лишь поразиться силе Хинаты. Он не ожидал, что тот сможет так сильно подвинуть его. Он дернул его в сторону и развернул таким образом, что теперь Кагеяма видел нападающих через плечо Хинаты. Одна стрела пронеслась мимо его виска. Другая попала в Хинату. Сдавленно вскрикнув от боли, он протолкнул их обоих вперед, держась за Кагеяму. Все сознание Кагеямы обратилось в один крик, вопящий имя его друга. Возможно, он кричал вслух. Тут земля под их ногами исчезла. Его сердце болезненно забилось, а руки задергались, пытаясь схватиться за что-нибудь, что угодно. Нет. Нет-нет-нет. Он мог лишь прижаться к Хинате. Держаться за него, как он и обещал. Он обхватил его руками, а крик застрял у него в горле. Падая, он перевернулся спиной вниз. Он видел небо, и единственным, о чем он мог думать, было то, что ему все-таки очень хотелось узнать, что же собирался сказать ему Хината.