Потеряемся вместе

Глава, в которой происходит слишком уж много совпадений.

* * *

Он позвал его по имени пять раз, но к этому моменту Лев мог лишь пялиться на Яку — тот был так погружен в свою работу, что это ужасало его. Реакции на все его мольбы — ноль. (Да, учитывая то, насколько Лев уже отчаялся, их можно было назвать мольбами). Лев уже чуть ли не орал на него, а Яку вообще никоим образом не показывал, что слышал его. Он лишь смотрел куда-то перед собой пустым взглядом и неловко шевелил руками — должно быть, из-за утомления. Когда Яку в последний раз брал себе перерыв? Когда кто-нибудь в последний раз проверял его состояние? — Яку, — повторил Лев тише, чем ему того хотелось. Яку так много значил для него, и вся эта сцена его очень пугала и заставляла странно себя чувствовать, так что он просто хотел, чтобы это поскорее закончилось. Он хотел, чтобы Яку оправился и снова увидел его, чтобы вернулся к реальности и перестал витать где-то далеко, куда никто не мог дотянуться. — Яку. Когда он его коснулся, Яку хрипло вскрикнул, дернулся и чуть не врезал Льву локтем в лицо. Хотя, честно говоря, даже если бы ему и влетело, Льву было бы все равно. Когда Яку посмотрел на него, увидел его, Лев понял, что ради этого стерпел бы и удар локтем в лицо. Ему казалось, что он сможет пережить любую напасть, что могла приготовить для него судьба. — Лев… — прошептал Яку, быстро моргая, словно он только что проснулся. — И как давно ты?.. — Уже довольно долго, — сказал он ему, не видя смысла врать. Хотелось бы ему спрятать дрожь в своем голосе, потому что Яку точно услышал ее даже в его плачевном состоянии. Его глаза распахнулись, и пускай у Льва плохо получалось читать мысли людей и разбираться со всеми этими чувствами и сантиментами, даже он знал, что Яку огорчится, если узнает, что он расстроил Льва. — Извини, я не хотел… — начал было он, а ведь перед Львом извиняться было не за что. — Не надо! — немедленно перебил его Лев. — Я просто хотел отправить тебя поспать. Смотри, какой я ответственный. Он слабо ему улыбнулся, а Яку легонько пихнул его в плечо. — Ты все еще глупый придурок, не льсти себе. — Какой ты грубый! — А с тобой по-другому нельзя. Как только Яку замолчал, улыбка исчезла с его лица. Он потер свои уставшие глаза и тяжело вздохнул. — Вот только я все равно не могу заснуть. — Ерунда, — тут же возразил Лев, потому что так ему подсказал собственный опыт и толика здравого смысла. Яку словно готов был свалиться от истощения, и сон ему явно не повредил бы. Он был очень эффективен при усталости. — Лев. Ты ничего не понимаешь. Пожалуйста, не лезь в это. Лев сжал кулаки, желая, чтобы эти слова не ранили его так сильно, как он чувствовал. — Может, я чего-то не понимаю, может, я и беспечен, но я не глуп. И если я чего-то не понимаю, тогда объясни мне. Мы ведь друзья, правда? Ответ был ясен, как никогда, но в его слова был заложен другой вопрос, который искренне его интересовал. Ты ведь достаточно мне доверяешь, чтобы позволить помочь тебе, да? Яку поднял руку и щелкнул его по лбу — так мягко, словно совсем не приложил к жесту силы. — Не задавай идиотских вопросов. — Какой же ты грубиян, — заныл Лев, держась за лоб и улыбаясь, словно живя одним настоящим. Наполнившее его счастье было столь замечательным после всего испытанного ранее ужаса. — Слушай, просто… скоро будет битва. Я должен что-то предпринять. У нас недостаточно запасов. Грядет зима. Нужно столько всего успеть, я не могу…я просто не могу уснуть, я… это невозможно… — тон его голоса повышался, слова становились все более натянутыми, он начинал в них путаться. Одна только атмосфера, царившая вокруг, заставила Льва тут же напрячь извилины и задуматься, а как же ему поступить — ведь он понятия не имел, как помочь, как облегчить ношу Яку. Но как же ему хотелось. Боже, ему это было необходимо. Лев плохо управлялся со словами и всяким подобным. Поэтому он сделал единственное, что пришло ему на ум — то же самое, что сделал и тогда, когда наблюдал, как Яку возлагал на себя все больше и больше ответственности, когда очень явно чувствовал трещины в его крепкой маске. Лев приблизился к нему и обнял Яку. На самом деле, Яку отреагировал хуже, чем в прошлый раз — тут же напрягся и начал ерзать, пытаясь вырваться. — В этот раз не поможет! — он был в гневе, но голос его был усталый и приглушенный тканью рубашки Льва, а потому не возымел должного эффекта. — Отпусти меня! Но какой-то инстинкт подсказал ему еще крепче держать Яку, спрятать его в своих руках, попытаться защитить его, поддержать, а не позволить ему довести себя до края. Он не собирался что-то вытягивать из него, не хотел навязываться Яку, но что-то говорило Льву, что ему надо было просто еще немного продержаться, чтобы пробраться через прочный барьер, который построил в своих одиноких страданиях возвел вокруг себя его друг. Только было Лев хотел отпустить Яку, считая, что он все-таки ошибся, как он медленно успокоился. Напряжение в его теле спало, и Яку расслабился в его объятии. Он уткнулся щекой Льву в грудь и молча позволил ему держать себя, ничем не нарушая тишины. Это заставило Льва почувствовать себя намного более особенным, чем он был на самом деле. Может, у него и не было повода прям так уж сильно радоваться, ведь они стали близки исключительно потому, что Яку нуждался в поддержке. Но ведь то, что Льву было приятно утешить близкого ему человека, было не так уж и плохо. Он сидел, не шевелясь, держа в руках теплого Яку, и сердцебиение у него все никак не замедлялось, как у самого спящего. А даже когда пульс, наконец, успокаивался, как только Яку начинал хоть немного шевелиться или посапывать, сердце Льва вновь набирало бешеный ритм, прыгая по всей грудной клетке, прямо как Хината в его самые энергичные дни. Ах, подумал он, когда Яку уснул у него на руках, и Лев осознал, что все еще не хотел его отпускать. Так вот, каково это, а? Кто бы мог подумать, что что-то кроме мыслей об опасностях, сражениях и потерянном доме будет не давать ему спать по ночам? Лев не был уверен, а нужно ли ему было вообще ввязываться в нечто настолько глупое в их и без того сложном положении, но… что ж, это все равно было лучше, чем волноваться обо всем, что ожидало их в будущем. И это он унес Яку в его кровать и нежно укрыл его одеялами, удивляясь, каким умиротворенным он выглядел во сне. — Отдых важен, Яку, — прошептал он. — Сладких снов. Какое-то время он не мог уснуть — в его руках было слишком пусто, но хотя бы его разум и сердце, наконец, вышли на одну волну по отношении к Яку.

* * *

— Куроо? Мягкий голос Суги разбудил Куроо этим утром. Ну, вообще-то, он не спал уже какое-то время, но предпочел еще немного полежать рядом с Кенмой, потому что лишь это помогало ему убедиться в том, что мир не собирался вот-вот рухнуть — словно он все еще был сильным. Он осторожно повернулся, дабы не беспокоить Кенму, хотя он был вполне уверен, что Кенма тоже уже проснулся и просто молча лежал. — Доброе утро, Суга. М-м-м, что такое? — Тсукишима. Да уж, это имя тут же дало Куроо утренний заряд бодрости. Вот дерьмо. Пускай его братец-убийца убрался из лагеря, а Ямагучи медленно выздоравливал, Тсукишима не мог просто взять и вернуться к прежнему себе. — Что случилось? — Не знаю. Он снова не ест и ни с кем не разговаривает. Это беспокоит Ямагучи и мешает ему восстанавливаться, кто-то должен что-то предпринять… — Не беспокойся, Суга, — Куроо похлопал его по плечу и радостно заметил, что хоть немного волнения исчезло с его лица. Эй, не только ведь Даичи мог помогать целителям с вечным комплексом вины, верно? Кстати о целителях, Куроо действительно пора уже проверить, как там Яку. Но сначала Тсукишима. — Я этим займусь. Оставь его на меня. От лазарета у Куроо по спине мурашки бегали. Он не мог поверить, что люди пытались заставить его поселиться тут из-за какого-то там дурацкого пореза. Они все попросту раздували из мухи слона. Яку, Кенма, Даичи. Надоело. Но Яку все равно поблизости не было — внутри было только двое человек. Наверное, он собирал травы и болтал о своем, целительском, с Сугой. Ямагучи не спал и смотрел на него, молча умоляя помочь. Сердце Куроо сжалось — он всегда больше считал себя наставником Тсукишимы, нежели этого веснушчатого ангела, но черт побери, ему было не по себе видеть его в таком состоянии. Он был хорошим малым — старательным, добрым и настоящим трудоголиком. И ничего подобного он не заслуживал. — Привет, — пробормотал он. — Как поживаешь, Храбрец? Лицо Ямагучи дернулось, и Куроо практически видел, как мальчик задумался, когда это он успел перейти от Веснушек к Храбрецу — но, в конце концов, он пережил жестокую атаку и точно это заработал. — Ты не против, если я у тебя ненадолго одолжу Тсукки? Веснушки Ямагучи были слишком темными на его бледной коже, мешки у него под глазами стали отчетливее. Суга был абсолютно прав, говоря, что состояние Тсукишимы мешало ему выздоравливать — пацан был практически неуязвимым, учитывая, что он справился с таким ранением, но на подобное его силы явно рассчитаны не были. Тсукишима сидел рядом с ним, обхватив себя за колени и спрятав лицо; тело его было так напряжено, что было понятно, что он не спал, однако он совершенно ни на кого не реагировал. И как долго это уже продолжалось? Зная его, должно быть, слишком долго. — Эй, Тсукки. Он улыбнулся Ямагучи, беззвучно говоря «Не волнуйся», и встал, мягко пихая Тсукки ногой, а потом еще раз, чуть посильнее. — Ты и я. На задворках лагеря, и меч не забудь. Время для спарринга. Прямо как в старые добрые времена, вот только ты и вполовину не настолько жалок, как раньше. Тсукишима поднял голову, пристально глядя на него затуманенными глазами. Хах, попался. Поведение Тсукишимы, выражение его лица и то, как он держал меч — все в нем буквально кричало «что это вообще за херня», но честно, это все равно было лучше, чем ошиваться в лазарете, заставлять Ямагучи волноваться и держать все в себе, уж он-то и сам должен был это понимать. — Что, сдался, не успели мы и начать? — позвал Куроо. Тсукишима цыкнул и занес оружие. Вот так-то лучше. Встав в стойку, Куроо ухудшил преследовавшую его пульсирующую боль, но просто стиснул зубы и решил перетерпеть. Он переживет небольшой спарринг с Тсукишимой, если это поможет ему высвободить немного энергии и, черт побери, возможно, он даже сможет понять, что вообще пошло не так. Было бы неплохо это узнать. А то как он нахрен должен был помочь парню, который даже и разговаривать с ним не собирался? — Ты ведь даже не в лучшей форме, — спокойно и безо всякого интереса констатировал Тсукишима, но Куроо нравилось верить в то, что под пятью сотнями слоев безразличия было спрятано какое-то беспокойство. — Да я все равно могу надрать тебе задницу вслепую. — Такое хвастовство только делает тебя похожим на придурка. — Посмотрим, кто будет смеяться последним, засранец ты этакий. Широко ухмыльнувшись, Куроо пошел в атаку. Рефлексы Тсукишимы были медленнее обычного, что было неудивительно в его состоянии, но все равно намного быстрее, чем ожидал Куроо. Он легко парировал первый удар — он мало двигался и плохо защищал бок, но все равно не давал Куроо дотронуться до него. Металл звенел о металл снова и снова, а Тсукишима лишь защищался, отражал и парировал удары, даже когда ему приходилось сгибать руку под неудобным углом и изворачиваться все с большим отчаянием, чтобы уклониться, пока Куроо постепенно подпирал его к задней стене лагеря. Разумеется, он делал это намеренно, пытаясь вырвать Тсукишиму из его апатии. — Что? Уже выдохся? — Куроо тяжело дышал, но все равно усмехнулся Тсукишиме, когда их клинки снова скрестились и заскрипели, пока они пытались пересилить друг друга. Куроо почувствовал, как его рука начала поддаваться, и отступил, подбросив меч и меняя ведущую руку. Он не просто так с самого начала научился сражаться обеими руками. Его враги не могли предвидеть такое, и эффект неожиданности не раз спасал его шкуру. Жаль, что он был наставником Тсукишимы и его партнером в спарринге вот уже многие годы, а потому Тсукишима знал, что он сменит руку еще до того, как Куроо успел это провернуть, и совсем не был впечатлен, легко уклоняясь. — Это ведь ты тут ноешь, — бесстрастно и все еще слишком апатично ответил Тсукишима. Куроо начал работать активнее, атакуя с такой настойчивостью, что они не успели бы поговорить при всем своем желании. Тсукишима заворчал под сыплющимися на него ударами, отступая и отступая, пытаясь продержаться. Куроо чувствовал, как он сам быстро приближается к точке невозврата, но тут Тсукишима, наконец, наконец, сорвался. Их клинки скрестились слишком мощно — настолько, что даже Куроо пришлось прикусить язык из-за боли в запястье, а стон Тсукишимы превратился в сдавленный крик. Куроо видел, как сжались его пальцы на рукояти меча, как туман в его глазах рассеялся. Они горели болью и отчаянием. И на секунду у Куроо от этого зрелища перехватило дыхание. А потом Тсукишима начал сражаться с ним, как с настоящим врагом, ответственным за всю его боль. Будь Куроо в лучшей форме, у него был бы шанс. Но сейчас он мог лишь пытаться не дать ранить себя слишком сильно — а клинок всё равно слишком часто нарушал его зону комфорта. Дружественный спарринг подразумевал, что вы никогда не сражались в полную силу. Всегда сдерживались, чтобы не навредить другому слишком сильно. На всякий случай, если что-то пойдет не так. Но тут все было по-другому. Сдержанность исчезла. Боязнь последствий такого темпа для Куроо исчезла. Тсукишима буквально срывался на нем. Куроо понимал, что долго продержаться не мог. Клинок выбило у него из ладони, и он упал назад; руки у него болели, он их едва чувствовал. Его разум охватила боль, шепчущая, насколько же плохой идеей было довести себя до такого состояния. Но от взгляда Тсукишимы у него внутри все похолодело. Он выглядел настолько одичавшим, настолько потерянным, что Куроо испугался, что тот действительно ранит его. Острие клинка Тсукишимы дрожало напротив шеи Куроо, а он все никак не мог заставить себя позвать своего друга, вернуть его, вывести из этого состояния. Но тут Тсукишима моргнул и сам опустил оружие; меч ударил землю рядом с Куроо, и тот заметил, что хватка Тсукишимы словно задеревенела, а силы оставили его. Он выглядел шокированным. Словно только что проснулся от кошмара. Словно он ужасал самого себя. По его лицу промелькнула волна эмоций — целого множества разных чувств, и заметить Куроо успел лишь боль. Боль, отражавшуюся во всех его мыслях. Меч окончательно выскользнул из ладони Тсукишимы, и он упал на колени, спрятав лицо в ладонях и впиваясь пальцами в кожу головы. Несмотря на слабость, Куроо пододвинулся вперед, присаживаясь на колени перед своим другом и перехватывая его руки, чтобы не дать ему навредить самому себе в приступе беспомощного гнева. — Что происходит? — мягко, но строго спросил он. Тсукишима не вырвал ладони из рук Куроо, держась за них, словно пытаясь ухватиться за любой предоставленный ему спасательный круг. Куроо сжал его пальцы, пытаясь приободрить его, и в горле у него все колом встало, когда он увидел, как отражались муки Тсукишимы у него на лице. Он так отчаянно сражался, пытался сдержать все в себе, но все было тщетно. Куроо будто наблюдал за тонущим человеком. И то, что он держался за него, нихрена не помогало Тсукишиме справиться с этим. В следующее мгновение он рассыпался окончательно. Он обратился лицом вниз, к земле, схватился руками за Куроо и начал плакать — больше он не мог это спрятать, ему было все равно; он зашел слишком далеко, был уже слишком сломленным. Или, возможно, возможно, он все-таки достаточно доверял ему. Может, дело было в этом. Куроо не мог понять, были ли это лишь его наивные надежды или нечто большее. Он тут же приблизился к нему и прижал Тсукишиму к своей груди — это было немного эгоистично, потому что ему самому таким образом стало легче, словно он хоть что-то пытался сделать. Тем не менее, он расслабился, когда осознал, что Тсукишима не пытался вырваться и не возражал. Мысль о том, что он мог напортачить и все усугубить приводила его в ужас. Но раз Тсукишима позволил ему, Куроо стоял на коленях, пока его друг едва ли не повис на нем, а держал его всеми оставшимися в руках силами, упершись подбородком в его голову и закрыв глаза, наблюдая бесновавшийся внутри него шторм. Сейчас у него не было времени расстраиваться. Он должен был быть сильным. Устойчивым. Надежным. Таким он и пытался стать. Он изо всех сил старался держать его крепко, самому быть крепким пред лицом разрушавшегося в их руках мира. — Я облажался, — сдавленно выдавил Тсукишима в рубашку Куроо. От одного того факта, что он заговорил, Куроо облегченно вздохнул, благодарный за то, что он больше не собирался накапливать все в себе. Все-таки, еще не все было потеряно. — Этим люди и занимаются, идиот, — оскорбление показалось ему самому слишком уж нежным, больше похожим на ласковое прозвище. Куроо лишь хотел, чтобы Тсукишима снова был в порядке, он хотел увидеть их с Ямагучи живыми и здоровыми, беседовавшими о Бог знает чем и наслаждающимися своей жизнью. Он хотел вернуть себе дом, хотел, чтобы все его друзья и семья были невредимы, о Боже, как же многого ему хотелось. И сколь немногое действительно было под его контролем. Но возможно, он сможет внести хоть какую-то лепту, помогая Тсукишиме. — Что случи… — у него была чуть ли не истерика, Тсукишима едва мог говорить. У него была гипервентиляция, и Куроо пришлось дышать глубже обычного, чтобы заставить Тсукишиму повторять за ним до тех пор, пока он не успокоился и был в состоянии разговаривать. А то такими темпами было похоже, что он вот-вот потеряет сознание. — Что случилось… с моим… — он словно подавился последним словом, но Куроо и так знал, о ком он говорил. Черт. Вот зараза, разумеется… вот ведь дерьмо, никто и не рассказал ему, что парень сбежал благодаря треклятой Саеко. — Мне жаль, — искренне сказал ему Куроо. Ему хотелось все это прекратить, поймать этого завравшегося убийцу, бегающего где-то в лесах на свободе. — Он сбежал. Тсукишима замер, а потом отстранился, уставившись на Куроо; тот неохотно отпустил его, все еще будучи неготовым разорвать контакт. Они с Тсукишимой никогда особо и не сближались, если это не подразумевало участие клинков и оскорблений. И в какой-то ненормальной, хреновой мере это было даже приятно. Когда он видел Тсукишиму с покрасневшими глазами, столь открытого и уязвимого, в нем словно ковырялись гребанным кинжалом. Черт побери, он, конечно, знал, что заботился об этом парне, но чтобы настолько? Глупый, упрямый баран сумел-таки отогреть себе местечко в его сердце. Казалось, прошло неимоверное количество времени с тех пор, как Куроо наткнулся на него в лесу и впервые пособачился с ним. — Значит, он жив, — прошептал Тсукишима. — Да, но ты не переживай — мы его достанем. Он тебя больше не побеспокоит и никому больше не навре… — Он этого не делал. — Что? Тсукишима успел где-то головой удариться или как? Саеко скормила ему какую-нибудь бредовую сказочку? Какого хрена весь этот лагерь пытался защитить гребанного убийцу? — В смысле, он этого не делал?! Разумеется, он… — Нет. Само слово Тсукишимы было похоже на кинжал, резко прервавший его. Он уставился на Куроо, ослабевший и уставший, полный вины. — Он этого не делал. Это моя вина. — Это не твоя… что ты вообще несешь… В голове Куроо все шло кругом. Черт. Черт, черт, черт. Только это и могло быть хуже брата-убийцы. На самом деле это был не он, а его все равно, считай, прогнали. По крайней мере, он сбежал безо всяких ранений, так Куроо и сказал Тсукишиме — что он спасся, и что он справится, да и точно вернется в попытке очистить свое имя. Но Тсукишима лишь снова спрятал от него свое лицо. Куроо приобнял его за плечо, пытаясь предложить хоть какое-то утешение, но, судя по всему, абсолютно безуспешно. (Он и сам сомневался в своих словах — разве кто-нибудь посмел бы вернуться после их маленькой разборки с Даичи?) Но еще ведь была Саеко, которая поверила его брату с самого начала — черт, придется ему и перед ней извиниться. Что за зараза. Все пошло совершенно не так. Но по крайней мере, Тсукишима ему все рассказал. Какое-то время они так и сидели, но когда Тсукишима, наконец, встал, к его щекам вернулся розоватый оттенок, и он позволил Куроо отослать его к Асахи, чтобы добродушный гигант избаловал его лучшей едой из их запасов. В итоге Асахи запряг Тсукишиму помогать ему провести инвентаризацию и проверить, чего не хватало, а также скольким они смогут поделиться с Некомой. Асахи и Куроо обменялись улыбками за спиной Тсукишимы, так как оба понимали, что это было, пожалуй, лучшим занятием для него в такое время. Волноваться было невозможно, пока он считал и думал об инвентаре. А что до Куроо — у него были еще незаконченные дела.

* * *

Саеко одарила Куроо пронзительным взглядом сразу же, как только заметила его у входа в ее укрытие, одной рукой приподнявшего меховой занавес. — Мы можем поговорить? — спросил он, неловко ерзая и не встречаясь с ней взглядом. — Я тут носилась все утро и хочу хотя бы немного отдохнуть. Надеюсь, болтаешь ты быстро, потому что с терпением у меня сейчас небольшие проблемы. Она действительно изводила себя работой, пытаясь наверстать за свой вчерашний проступок. Даичи вообще-то не назначал ей никакого наказания, но что тут поделаешь. Она не могла позволить своим же людям неодобрительно поглядывать в ее сторону, и ей все еще нужно было защищать девушек. У нее был долг по положению в своей семье. — Это срочно. И тебе понравится. Голос Куроо звучал так, словно его это совершенно не приводило в восторг — это и привлекло ее внимание. — Что ж, хорошие новости мне сейчас не помешают. — Войти можно? — Если только без меча. — Я его и не брал. Безоружен. — Хорошо. Черт, а ты довольно сильно потрепан. Что, опять подрался с одним из своих? Куроо гневно глянул на нее, готовясь ответить чем-нибудь стоящим, но прикусил язык. Он вздохнул, расслабив плечи, и поморщился от боли. — Типа того. Очень уж Тсукки понравилось отрываться на мне. — Хотела бы я на это посмотреть. Это действительно было к лучшему. Парень постоянно держал все в себе — ему было хорошо в кои-то веки выпустить все это наружу. Да и с ролью куклы для битья Тсукишимы Куроо довольно неплохо справлялся. — Поверь мне, не хотела бы, — пробормотал Куроо могильным голосом, потирая шею и глядя на собственные ботинки. — И, да. Он этого не делал. Саеко резко посмотрела на его, не смея верить, что Куроо говорил о том, о чем она подумала. — В смысле, кто не делал чего? — Братец Тсукки. Он не ранил паренька. Попытался защитить его. Ты все это время была права, ладно? Давай помиримся там или что, я не знаю. Более молодая Саеко — та, которая еще не была столь мягкой — была бы довольной, ей бы понравилось, что она права, а Куроо приполз к ней извиняться. Но теперь она могла лишь вспоминать о том ощущении, когда Акитеру прислонился своей головой к ее плечу. Как он трясся, пытаясь снова собраться с силами. Как ему было больно… и где же он мог быть сейчас. В одиночестве и без кого-нибудь, кто мог бы помочь. Он не мог вернуться к Воробью, и вот уж точно не собирался приходить сюда. — Я должна его найти. Куроо внезапно уставился на нее. Должно быть, такого он не ожидал. Черт побери, его гордость и так достаточно ранили, и ей больше не хотелось вытирать об нее ноги. У нее были дела поважнее. Он моргнул, видимо, приходя к такому же выводу. — …бродить по лесу в одиночестве опасно. Поэтому, знаешь ли, у нас и есть правила. — Дорогой, мы же оба знаем, что это меня не остановит. Куроо пожал плечами. — Я пытаться не собираюсь, но даже не смей говорить Даичи, что я был в курсе. А то моя голова точно на блюде окажется. — Разумно. Ладно, я буду собираться, а ты, в кои-то веки, будешь держать рот на замке. А в следующий раз будешь побольше доверять моей интуиции, понял? — Так точно, мэм. — Ох, и еще — ты мне должен. Куроо нервно сглотнул. — Э-э… — Пригляди за Бегуньей. Моей лошадью, — пояснила она, увидев донельзя запутавшийся взгляд Куроо. — И убедись, что с девочками все будет хорошо. Защищай их своим клинком, если придется. Да и вообще, всех защищай, если уж на то пошло. Идет? На секунду казалось, словно он собирался поспорить, но потом он ухватился за ее протянутую ладонь. Они пожали руки. — Идет. — Вот и отлично, — она уже собиралась пройти мимо него, но тут заколебалась в последний раз. — Ох, и еще, петухоголовый. Без обид. — Без обид. Они кивнули друг другу, и она тут же превратилась в женщину на задании.

* * *

— Что ты задумала? Саеко сдавленно усмехнулась. Она никак не могла привыкнуть к способности Киеко подкрадываться к людям, ходить неуслышанной. Не зря же ее называли Теневой Танцовщицей. И чего греха таить. Не зря они были лучшими друзьями. Естественно, Киеко поняла, что она что-то задумала. Она потрепала Бегунью по шее, а сама повернулась к подруге. Саеко всегда предпочитала общаться с человеком лицом к лицу, даже когда разговор был неприятным. — Потеряла одного из своих воронят. Очень даже жаль. Надо же вернуть потерявшихся домой. Киеко пристально оглядела ее. Черт, от ее взгляда у Саеко всегда складывалось впечатление, словно она могла видеть все, что было у нее и на уме, и на сердце. — Акитеру. — Да, тот самый. Я пойду одна. Никого за собой тащить не собираюсь, и я знаю, что ты думаешь по этому поводу, но он… — Он невиновен. Это не был вопрос, и тут уже Саеко уставилась на Киеко. Она практически чувствовала, какой выглядела ошарашенной, но вот серьезно, как вообще… — И вот откуда ты уже об этом знаешь? На губах Киеко заиграла скромная, довольная улыбка. — Я времени даром не теряю. Я знаю обо всем, что происходит в этом лагере. Да уж, это ее совершенно не напрягало. Саеко догадывалась, что Киеко обычно всегда была в курсе происходящего, но не секунды же спустя после случившегося. Саеко продолжала пялиться на нее, словно Киеко превратилась в привидение, и та, наконец, улыбнулась шире. — Ямагучи рассказал мне. Я принесла ему чая с ягодами и посидела с ним немного. Саеко не могла сдержать смеха. А она еще волновалась. Да уж, Киеко с ее способностями точно можно было доверять. — Как он там? Я хотела заглянуть к нему попозже, но… Взгляд Киеко затуманился беспокойством. — Ему больно. Но он сражается, сражается храбрее, чем кто бы то ни было. — С ним все будет хорошо, верно? — Несомненно. Я в него верю. Они словно попросту пытались убедить в этом друг друга, но… в этом ведь не было ничего плохого? — А ты хочешь отправиться куда-то в одиночестве, найти человека в лесу, полном незнакомцев, жаждущих нашей крови. Киеко приподняла брови, но почему-то взгляд ее не был ни снисходительным, ни осуждающим — Киеко попросту констатировала факты, не принимая ни одну из сторон. Она лишь слегка волновалась. — Типа того, да. Ты же меня знаешь, вечно мне не хватает опасностей и приключений на одно место. Когда Киеко положила ладонь ей на плечо, Саеко вздохнула и прильнула к мягкому прикосновению. Она была напряжена с того момента, как приняла это решение, и расслабиться ей предстояло нескоро. Так что утешение было приятным. — Вся твоя жизнь была полна опасностей и рисков — я думала, тебе хотелось покоя. — У меня нет выбора, Киеко, — разумеется, она хотела покоя. А кто не хочет? Слишком уж долго она жила как на иголках, слишком много раз бежала от гильотины. Саеко желала осесть где-нибудь, отдаться земной рутине, цветам под ее ногами, запаху природы и удовольствию от ее заботы обо всех окружавших ее идиотах. Но безо всей этой крови. Без сломленного и испуганного человека в одиночестве, в таком же состоянии, в котором когда-то была она сама. Сейчас было не время расслабляться, не время разоружаться и забывать о проблемах. Ей не требовалось говорить ничего из этого вслух. Киеко все понимала и без слов. Она сжала ее плечо. — Будь осторожна, — вот и все, что она ей сказала. — И ты тоже. Позаботься о Ячи хорошенько, ладно? Может, тебе стоит получше ее целовать. Упс, Саеко не смогла устоять перед соблазном. Взгляд Киеко того стоил. — Я не буду, и ты знаешь, почему. Ну вот опять, пошло-поехало. Оказывается, если стараться изо всех сил, можно было напрочь отрезать себе путь к собственному счастью. Киеко была живым тому доказательством. — Киеко, любовь не делает тебя опасной. Ты не должна держать ее в рамках. Дело в гневе и жажде мести — это они сводят людей с ума, заставляют их проливать кровь. Как ты можешь не видеть этого? Ты не являешься опасной только потому, что любишь ее. Киеко отступила назад, задрав подбородок; какое-то мгновение ее губа дрожала, когда с нее был готов сорваться острый ответ. Саеко и не надеялась, что на этот раз до нее дойдет, и все же она продолжала упрямо твердить ей об этом. Может, потому что она боялась, что этот раз будет последним. (Ерунда, не думай так. Ты же Танака, разумеется, ты вернешься, еще и с потерянным братом в клюве). — К тому же ты тут всех любишь. Это всего лишь другой вид любви. И он тебя опасной тоже не делает. Если бы ты просто немного расслабилась и позволила себе стать счастливой для… — Заткнись, — голос Киеко был столь полон боли, что Саеко немедленно послушалась ее. Она не хотела прощаться на такой ноте. Черт, да она даже заводить эту шарманку не собиралась. — Я опасна, и если я хочу оставаться здесь, я не могу себе этого позволить, и уж из всех людей ты должна это понимать, и… — Эй, эй, ш-ш-ш. Извини. Все нормально. Я понимаю. Тебе нелегко, я знаю, я знаю. Она как следует обняла Киеко, пока дыхание у той снова не выровнялось. — Прости меня, — прошептала Киеко таким грустным и виноватым голосом. — Тебе не за что извиняться, любимая. — Я правда пытаюсь. — Я знаю, знаю, и у тебя замечательно выходит. Эй, Киеко? Хочешь оказать мне услугу? Она отпустила ее и ободряюще улыбнулась. Киеко все еще нервно потирала кончики пальцев большим, как всегда делала, когда переживала, но уж лучше так, чем совсем сорваться. — Услугу? — Позаботься о моих девочках. Куроо удостоверится, что они в безопасности, но людям помимо еды и крова нужно и нечто другое. Мичимия все еще страдает и берет на себя слишком много ответственности, а Мерле… жизнь у бедняжки была далеко не сладкая. Сделай так, чтобы она чувствовала себя, как дома, идет? Они обе хорошие и очень милые. Они заслуживают второго шанса. Ты о них позаботишься? Саеко уже знала ответ. Киеко и Ячи когда-то взяла под свое крыло. Естественно, она не бросит Мичимию и Мерле, и, убедившись в этом, уходить из лагеря Саеко было намного проще. — Разумеется. — Ты самая лучшая. Не забывай об этом, ладно? — ей претило от того, как сильно это напоминало настоящее прощание. Черт, и когда это она стала такой чувственной и сентиментальной? — Слушай, все будет хорошо, но если что-то пойдет не так — убедись, что Танака понимает, что он был лучшей чертовой вещью в моей жизни, хорошо? Она снова обняла Киеко, а потом и Бегунью, которая забила копытом о землю и нервно зафыркала, словно понимала, что происходит. Саеко мысленно пообещала, что вернется. Потом она прихватила свою сумку и незамеченной покинула лагерь.

* * *

Даичи тихо, серьезно беседовал с Куроо, так что прерывать его было неразумно. Но плохое предчувствие тревожило Ячи все сильнее. Дневной свет мерк на небе, а она все еще слышала у себя в голове голос Хинаты: Я так сильно хочу показать ему то место. Нас всего лишь двое, мы быстро вернемся. Вы нас и потерять не успеете, и мы все отработаем! Это было утром. Дело шло к закату, а их все еще не было видно. Она выпрямилась и неохотно, но решительно направилась к Даичи. Ее сознание все никак не переставало выдавать ей жуткие видения и возможные сценарии, и она теряла контроль над собой. Она не могла справиться с этим самостоятельно. Папа поможет. Он всегда помогал, когда все было хуже некуда. Ах, она снова назвала его папой. Ну, главное, чтобы не вслух. Она ведь не была его дочерью, так что Даичи вряд ли нравилось, когда она его так называла. Но для нее он был папой. Он действительно стал ее отцом. — Э-э-э… п-папа? Глаза ее распахнулись. О нет. Неужели она только что это произнесла?! Прямо после того, как подумала, что ей не стоит так делать?! Но Даичи не выглядел злым. Губы Куроо дернулись, словно он пытался сдержать улыбку, и этим все и ограничилось. Никакой катастрофы из-за ее языка без костей не произошло. А то сейчас она вряд ли пережила бы нечто подобное. — Ячи, — то тепло и нежность, с которыми голос Даичи произнес ее имя, были как раз тем, в чем она так нуждалась. Хотелось бы ей просто повести себя, как в детстве — обнять его покрепче, расплакаться и надеяться, что он снова исправит все на белом свете. — Что такое? Что-то случилось? Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — Х-хината… и Кагеяма. Их уже целый день нет дома. Они все ещё не вернулись. Я волнуюсь. Ячи посмотрела на него, частично надеясь, что Даичи фыркнет, улыбнется и взлохматит ей волосы, говоря, что беспокоиться было не о чем. Но черты его лица словно ожесточились, а руки сжались в кулаки. — Они что-нибудь тебе говорили? Что-то было слышно за строгостью его голоса, что-то, что он пытался спрятать, но Ячи знала его слишком хорошо. Что-то случилось, что-то пошло не так, и он волновался, как и она. — Сказали, что вернутся быстро, — Ячи хотелось разрыдаться, но она сдержалась, пускай даже говорить ей уже было больно. — Хината как обычно хотел помочь. Это на них не похоже. — Вот дерьмо, — ругнулся Куроо. Они с Даичи обменялись взглядами, от которых у Ячи сложилось впечатление, что дело было не только в пропавших Кагеяме и Хинате. Рука у нее болела, но на сердце теперь было еще тяжелее. — Что такое? Похоже, Даичи не хотел ей рассказывать, но она упрямо смотрела на него, пока он не ответил. — Саеко тоже пропала. Саеко. Саеко, Хината и Кагеяма. — О нет, — ахнула она, теряя дар речи. О нет. О нет, что с ними случилось. Что с ними будет? О нет, увижу ли я их еще когда-нибудь. — У нас пока нет причин предполагать худшее, Ячи. Но и расслабляться мы тоже не можем. Я спрошу охотников — может, они видели их где-нибудь в лесу. Там мы и начнем искать. — Э-э, насчет охотников… — похоже, Куроо совсем не хотелось говорить о чем-то. — Я ведь их тоже нигде не видел. А ты? Он посмотрел на Даичи, едва ли не моля, чтобы он возразил, но Даичи лишь пробормотал под нос какое-то ругательство. — Не может быть. Я… я поищу их, они должны быть здесь. Может, Кагеяма с Хинатой скоро вернутся. А Саеко… Даичи замолчал, стиснув зубы и пытаясь справиться с напряжением в его теле. Когда он сорвался с места, Ячи поспешила за ним. — Не иди за мной, — резко сказал он. Давление, оказываемое на него, было тяжелее волнений Ячи, поэтому она точно не собиралась бросать его на произвол. — Я т-тебя так не оставлю! Я тоже здесь! Так что не волнуйся, ладно? Все будет хорошо! Даичи резко остановился, и она чуть в своих ногах не запуталась, тоже притормаживая. Секунду спустя он аккуратно обнял ее. — Как же я рад, что у меня есть ты, — пробормотал он. — Мы все переживем. Я обещаю. — Я в тебя верю, — искренне сказала ему Ячи. Даичи всегда оберегал ее и всех остальных. Все будут в порядке, других вариантов не было. Все как-нибудь наладится. Энношиту, Киношиту или Нариту они так и не нашли. — Может, они просто потерялись, — предположила Ячи, пускай это и было нелепо, но паника только нарастала, и она цеплялась буквально за любую ниточку. — Нет, — Даичи покачал головой. — Никто не знает, как важно возвращаться вовремя лучше этих троих. Нет, они не потерялись, а Кагеяма с Хинатой не позабыли о времени. Слишком много совпадений. — Что будем делать? — спросила Ячи. Со сломанной рукой она даже больше сражаться не могла. Она была совершенно бесполезной и беспомощной, пока ее друзья находились в опасности, и Бог знает, что с ними могло случиться. Но она не могла сломаться в такой момент. Нет, не сейчас. Если она не могла сражаться, она будет поддерживать других. Она будет крепкой, несмотря на то, насколько хрупкой бы она себя ни чувствовала. — Созови собрание. Смысла скрывать это нет — нам всем нужно разобраться в том, что происходит. Саеко отправилась на поиски Акитеру, так что она не будет нарываться на неприятности — но там еще пятеро людей, и мы понятия не имеем, что с ними случилось. — Мы должны их найти. Ворона могла бы отследить Хинату, но я и ее нигде не видела — может, Неко поможет… — Мы не можем действовать сгоряча и терять головы. Этого они и хотят — чтобы мы засуетились и запаниковали, а они воспользуются нашим замешательством и нападут. Мы… Они оба тут же дернулись, услышав у входа в лагерь крик — он звенел в воздухе, разносясь повсюду, моля о помощи. — Энношита, — подтвердил Даичи, уже срываясь с места.

* * *

У Ячи все плыло перед глазами, когда она присела на колени; руки у нее тряслись, а глаза невольно распахнулись. Кровь. Слишком много крови. Если бы она не сидела на коленях, ноги бы у нее подогнулись. Киношита лежал на земле, на груди у него была повязка из спешно порванной одежды, через нее сочилась кровь. Вся его рубашка промокла насквозь, лицо было смертельно бледное. Он не отводил взгляда от Энношиты и Нариты, которые сидели по обеим сторонам от него. Энношита держал его ладонь своими, дрожа и плача, и без конца извинялся еле слышным голосом. — Я облажался, я так облажался, мне так жаль… — Это не твоя вина, — сказал ему Нарита, потирая его спину, но Энношита лишь зажмурился и покачал головой. — Нет, я все испортил… Даичи, я… — Это не твоя вина, — твердо перебил его Даичи, не оставляя никаких шансов на споры. — Кто-нибудь, позовите Яку или Сугу! — позвал Куроо. Лев, Ноя и Шибаяма тут же помчались искать их по укрытиям. Ячи показалось странным то, что они еще не были тут — обычно это они всегда первыми выбегали на зов о помощи. Вокруг уже собиралась небольшая толпа. Почти все были тут. Но где же были их целители? Мичимия пробилась сквозь толпу. — Что случилось?! — потребовала ответа она, опомнившись, лишь когда все остальные повернулись к ней. Тут она словно сжалась и заколебалась. Энношита все трясся. — Твои люди! — вырвалось у него. — Твои люди напали на нас! Какое у тебя право спрашивать?! Убирайся от… Он замолчал, вновь глядя на Киношиту, который слабо сжал его руку; губы его задвигались в попытке заговорить, но сил ему не хватало. Наблюдать за ними было физически больно — видеть лица Нариты и Энношиты, пока мучился их друг. — Не напрягайся, — прошептал Энношита сдавленным от слез голосом. — Все нормально. Все будет хорошо. Суга скоро будет здесь. — Держись… ты теперь в безопасности, — пообещал Нарита. — С тобой все будет хорошо. Просто держись. Энношита прижался к нему, ища утешения, будучи беспомощным, как и все остальные. Они могли лишь замедлить кровотечение. Ему нужен был целитель, который осмотрел бы его, зашил и успокоил боль, а самое главное — надлежащим образом очистил бы рану. Обратно прибежал Лев. — Их тут нет, — он попытался сказать это тихо, но из-за паники чуть ли не выкрикнул. — В смысле, их тут нет?! — одновременно завопили Куроо с Даичи. Это было бы даже забавно, если бы Киношита не истекал кровью на земле, пока Нарита пытался оставаться спокойным, несмотря на отчаяние Энношиты и раны Киношиты. — Они ушли этим утром, — сказал им Лев с невероятно широко распахнутыми глазами, в которых отражался весь тот страх, что чувствовала Ячи. — Я с тех пор их и не видел. — Тогда позовите Кагея… — Даичи замолк и оборвал себя в середине фразы, с ужасом глядя на Киношиту, когда до него дошел весь ужас происходящего. Ячи прижала ладонь ко рту, когда она переварила произошедшее. Кагеямы тут не было, как и Хинаты. Суга с Яку тоже пропали. Саеко исчезла. А Энношита и Нарита могли лишь наблюдать, как Киношита медленно истекал кровью. — Вы хотите мне сказать, что у нас тут нет ни одного целителя?! — выкрикнул Энношита. Нарита приобнял его за плечи, пытаясь успокоить. Если Энношита потеряет самообладание, это не поможет испуганному, испытывающему боль Киношите. Похоже, Даичи осознал, что подобное только ухудшит ситуацию, и тут же поднялся на ноги. — Ладно, помогите мне перенести его в лазарет. Остальных жду на собрании. Не паникуйте и не теряйте головы. Никто больше не покидает этот лагерь, вы меня слышите?! — Но нам нужно искать… — начал было Лев, но Куроо перебил его. — Лев, нет. Пока мы не можем. Будь терпелив. — Мы же не знаем, что с ними могло случиться!.. Куроо заставил его пойти прочь, и остальные тоже разошлись, а Даичи с Наритой осторожно подняли Киношиту, чтобы хотя бы в целости донести его до лазарета, а не собирать взволнованных людей вокруг него. Энношита тащился рядом, все еще держа руку Киношиты и шепча мягкие утешения. Ее мысли тут же вернулись к Ямагучи в лазарете — он будет так беспокоиться, когда увидит Киношиту. А она даже не могла помочь ему, потому что сама была вся на нервах, перепуганная и расстроенная, так что ее присутствие скорее все усугубит. Ее руки дрожали, она не знала, что делать, столько людей пропало, а Киношита… Прикосновение к плечу так удивило ее, что она инстинктивно хотела было защититься, изворачиваясь и пытаясь нанести удар рукой, которая была в гипсе, о котором она совершенно позабыла. Это была Киеко — она даже не вздрогнула, но в ее глазах бушевала молчаливая буря; она взяла лицо Ячи в свои ладони и заставила ее посмотреть на нее. — Все это страдание скоро закончится, я тебе обещаю. Не беспокойся. Больше никого не ранят. Ячи потянулась к ней и обхватила пальцами запястье Киеко. Столь близкий контакт обычно заставлял ее сердце биться быстрее, заставлял ее расплыться в улыбке, но теперь она лишь разволновалась еще больше. Слова Киеко были слишком похожи на прощание. — Ты ведь не будешь принимать поспешных решений, правда? Даичи сказал всем оставаться в лагере. Пропало столько людей… Киеко, прошу тебя… — Я сделаю то, что должна. — Ты не можешь уйти! Не можешь! Она не была властна над своим голосом и практически кричала, но ничего не могла с собой поделать. — Я и не уйду, — мягко сказала Киеко. — Я останусь, так что, пожалуйста, успокойся. Не переживай. — Ты обещаешь? Ты обещаешь, что ты останешься?! — потребовала Ячи дрожащим голосом. Она знала, что Киеко хотела утешить ее, но пока ее попытки вызывали обратный эффект. Киеко отпустила ее и глубоко вздохнула. — Да, я обещаю. Ячи не видела, как Киеко скрестила пальцы у себя за спиной.