Потеряемся вместе

Глава, в которой все зависит от одного предложения, от одной секунды.

* * *

Когда они были всего лишь маленькими мальчиками, Суга едва ли что-то знал о том низком, худощавом парнишке в рваной одежде, кроме его имени — парнишке с пылающим в его глазах огнем, который, казалось, зажег в Суге какую-то искорку. Мгновение, когда Даичи впервые прикоснулся к нему своими руками, запечатлелось в его памяти на всю жизнь. Даичи судьба потрепала, Суга же был ею избалован, и больше всего это отражалось именно на их руках. Жизнь Суги изменилась, стала видна в новом свете и открыла ему совершенно новые пути, когда он ощутил прикосновение покрытых шрамами, жестких, мозолистых рук Даичи — тот восхищенно провел пальцами по ладони Суги, поражаясь тому, какие у него были мягкие руки. Руки, созданные для прикосновений к цветам, серебряной посуде и мягчайшим тканям. И голодающему мальчику-сироте все это казалось едва ли не пределом мечтаний. А вот Суга, к его собственному удивлению, в тот момент осознал, насколько же все это казалось ему неправильным. Он всегда ненавидел разницу между ними — пускай она и не имела значения для него, для Даичи она была абсолютно всем. Всем, что было между ними. Поэтому он всегда старался скрыть эти различия, работал над определенными переменами и испытал облегчение, научившись всему, чему только можно было научиться о травах и излечении, а также о мире за пределами железных ворот его дома. Он испытывал облегчение, гуляя по улицам и внося в них свою лепту своими слабыми, мягкими руками. Тогда ему хотя бы перестало казаться, будто вся его жизнь была одной сплошной ложью. Все те воспоминания были до сих пор ясны и свежи в его разуме. А вот то, что он испытал, когда его руки оказались покрыты кровью Даичи, образовывавшей лужицу вокруг его головы, и когда он понял, что глаз его друга был потерян, Суга не помнил. Руки убийцы, его собственные попытки спасти ту жизнь, что он обменял на другую. Суга ничего из этого не помнил. Но потом, когда Даичи начал медленно, медленно выздоравливать. Когда Суга взял его лицо в свои ладони и впервые поддался эмоциям и поцеловал его, чувствуя, как Даичи ответил ему. Эти воспоминания были яснее. Уход за шрамами Даичи, то, как они засыпали вместе, переплетя пальцы. Времена, когда у них появились и маленькие ручки, которые надо было крепко держать — дети, о которых надо было заботиться и кормить. И, наконец, то, как они нашли свой дом. Когда Суга подобрал черное перо в центре их будущего лагеря и протянул его Даичи. Он помнил, каково им было начинать строить убежища и собирать все необходимое, чтобы построить дом на пустом месте: руки Суги были покрыты порезами, царапинами и занозами, они болели каждую ночь. Даичи постоянно извинялся, настаивал на том, чтобы он делал Суге массаж с успокаивающей мазью. Он так и не понял, что ему совсем, совсем не за что было извиняться. Не понял, что Суга был счастлив и впервые в жизни чувствовал себя в нужном месте. И что теперь, теперь он мог любить свои руки. Шрамы и мозоли, покрывавшие их от построения своей жизни и поисков собственной семьи, обустройства собственного уголка в этом мире. То, как он мог прикасаться к Даичи и растрепывать волосы их детей, трепать по спине тех, кому это было необходимо. Его руки всегда пахли травами. Они могли зашивать и очищать раны, даже успокаивать некоторую боль. Они предназначались для такого множества различных вещей. Они подходили для стольких занятий. Но они не могли удержать Даичи. Не могли вытянуть его обратно в безопасность. Суга проклинал слабость своих рук и ладоней. Но и поделать он ничего не мог. Он чувствовал, как его мучительно медленно тянуло вперед. Острые края камней царапали сначала его одежду, а потом и кожу. Суга едва мог дышать. От общего напряжения и того, как ноги Даичи беспомощно болтались над бездной, над той ужасно глубокой пропастью — в которой он разбился бы на кусочки — дышать становилось просто невозможно. Глотка Дьявола абсолютно оправдывала свое имя. Она была глубокой, слишком глубокой и беспощадной, усыпанной острыми камнями, готовыми сокрушить и порвать на части того несчастного, которого угораздило бы упасть туда. Готовыми уничтожить самого потрясающего человека, которого знал Суга. От него останется лишь очередное сломленное тело, на которое никто и не обратил бы внимания. Словно все, чего он достиг и сражался, не имело никакого значения. Суга не мог дышать. Он сдавленно застонал от напряжения. Суга заставил себя держаться во что бы то ни стало, попытался приникнуть к надежде, что, возможно, этого будет достаточно, ведь вся эта боль должна была чего-нибудь стоить — но какая-то его часть уже запаниковала. Она осознавала, что всех его усилий будет слишком мало. Его мышцы задрожали, руки словно пылали. Казалось, плечи готовы были в любой момент выскочить из суставов. Подобные ощущения были и в запястьях — словно ему вот-вот вывихнет руки. А он все продолжал скользить. Его оттягивало все ближе и ближе к краю. Даичи потянулся наверх правой рукой, пытаясь найти что-нибудь, за что можно было ухватиться. Но от слепых попыток пользы было мало, они лишь еще больше напрягли Сугу, сердце которого ушло в пятки, когда их еще быстрее потащило к краю. Они оба вскрикнули, и Даичи замер. Не успел он открыть рот, а у Суги уже сложилось плохое предчувствие относительно того, что этот идиот собирался ему сказать. Он зажмурился и постарался дышать, игнорируя боль, пытаясь не заорать на Даичи, услышав его слова. — Не могу, — рявкнул Даичи. Голос у него был достаточно спокойным, чтобы спрятать ужас. Слова раздавались бездыханными урывками. — Ты! Тоже упадешь! Отпусти! Суга заставил свои слабые пальцы вцепиться в Даичи изо всех сил. Еще чего! Будто он мог позволить ему умереть! Несмотря на то, что он чувствовал, как тот медленно выскальзывал из его хватки. Он не сделает этого. Он никогда его не отпустит. — Суга! — прокричал Даичи надрывным голосом, едва ли не разбивая Суге сердце. — Нет! Он прокричал, а затем каким-то образом почувствовал, что что-то не так, не успев и осознать это. Пальцы Даичи, державшиеся за его запястье, ослабили свою хватку. — Не делай этого! — завопил он, поддаваясь волне ужаса. — Ты! Не! Упадешь! — Даичи совсем отпустил его, и Суга практически захныкал, когда ему пришлось упереться в землю еще сильнее, держа Даичи одними слабыми пальцами; тело Суги очень сильно выдавалось за край бездны, такими темпами он уже не сможет подняться. — Отпусти! Но он не мог. Он знал, что упадет. Но отпустить его он не мог.

* * *

— Похоже, ты обучался у какого-то настоящего гения! — рявкнул Куроо. Он не раздумывал ни секунды, бросаясь в бой, но все тело у него болело, и ему следовало отвлечься. Пособачиться с Тсукишимой было в самый раз. — Заткнись, — спокойно ответил Тсукишима, оглядывая разворачивающуюся схватку. Их миссия защитить лазарет постоянно находилась под угрозой срыва, потому что они были вынуждены вмешиваться в прочие драки и защищать других бойцов. Но Куроо радовался, что из всех возможных людей прикрывал его именно Тсукишима. Покуда дело шло о них, они могли целиком и полностью доверять друг другу, особенно в этом сражении, где любая ошибка могла стать последней. — Твою мать, — ругнулся Куроо, увидев хромающего к ним Асахи. — Подожди тут, я его провожу. Углом глаза он заметил, как Тсукишима кивнул, и помчался прочь. — Асахи, приятель, ты в порядке? — спросил он, занеся меч на человека, который попытался его атаковать, но передумал, когда понял, что тот не был беспомощен. Гребанный трус развернулся и убежал. Куроо побежал в лазарет вместе с Асахи. Тот сильно хрипел, лицо у него было покрыто кровью и уже начало опухать. Он выглядел напрочь ошеломленным, бережно держа в руках Нишиною, который, похоже, бредил, что-то бормоча и будучи едва в сознании. — Справишься? — спросил Куроо. Асахи сжал губы и кивнул. Тут никаких вопросов не было. Внутри забитого людьми лазарета Мичимия бегала между пациентами и ранеными, которым не требовалось ее внимание, но все равно приходилось отсиживаться тут. Ямамото чуть ли не дымился от обиды, но изо всех сил пытался помочь, пока Мичимия продолжала носиться вокруг и давать ему и Мерле указания. Взглянув на нее на мгновение, Куроо задумался, а каково ей было лечить людей, которые были ее врагами, раненных теми, кто был ее товарищами. Он еще раз предупредительно глянул на Кенму — даже не смей сражаться в твоем состоянии, оставайся тут — пока тот неподвижно сидел неподалеку от входа, все равно очевидно нервничающий и взволнованный. Мичимия немедленно позаботилась о Нишиное с Асахи, и Куроо вернулся к Тсукишиме. — Когда до кого-нибудь из них дойдет, кого мы защищаем, дело будет дрянь, — пробормотал Куроо. Губы Тсукишимы сложились в едва заметную улыбку. — Все они просто жалкие трусы. — Рад, что ты будешь прикрывать меня, когда они задавят нас количеством. Тсукишима цыкнул. — И почему это все становятся такими сентиментальными во время сражений? Куроо рассмеялся, и не ожидая ничего другого. Но когда Тсукишима посмотрел на землю, чуть ли не прошептав «И я ничем не лучше», улыбка у него на лице была искренней. Может, они и впрямь безоговорочно доверяли друг другу. — Знаешь, что? — невольно вырвалось у Куроо. Он облизнул губы, почувствовав металлический привкус высохшей крови. — Когда в следующий раз отправимся в город, я тебя как следует накормлю в той приглянувшейся тебе пекарне, — пообещал Куроо. Но Тсукишима никак не отреагировал. Он ругнулся, рявкнул «сейчас вернусь!» и помчался куда-то. Частично желая ринуться за ним, Куроо остался на месте, увидев, как к нему пополз очередной трус, видать, заторможенный, пялящийся на вход позади него. Никто не тронет никого в лазарете, пока Куроо мог дышать. Он ухватил меч покрепче. Ну, попробуй.

* * *

— Вас и на секунду без присмотра оставить нельзя, да? Мозг Суги едва уловил смысл слов. Все его тело охватили боль, отчаяние и животный страх. Но внезапно две руки ухватились за его бедра и потянули его назад. Кто-то еще вытянулся над ним и схватился за Даичи. Может, Суга уже умер? Может, это был сон. Да не могло все быть так легко. — Ушла на денек, а вас тут уже чуть не прикончили. Кто-то цыкнул, но Суга мог чувствовать лишь… Жесткую землю под ними и… Саеко… Саеко, которая наклонилась, чтобы помочь потерянному брату Тсукишимы вытащить Даичи обратно. Суга попытался проползти вперед, но руки ослабли, и он упал на землю. Все его тело дрожало от всхлипов, но он все еще видел Даичи. Трясущегося Даичи, в безопасности лежащего на твердой земле. Саеко приблизилась к нему и положила ладонь на его плечо. — Теперь можешь не переживать, Суга. Мы тут готовы надрать кое-кому задницу. Мы вам поможем. Все хорошо. А потом, следуя своему характеру, она просто взяла, ухватила его за подмышки и наполовину приподняла, наполовину пихнула прямо в Даичи. Даичи, который обхватил его одной рукой и задышал ему в висок, хрипло повторяя его имя. — Суга? Суга… — Даичи, — вот и все, что он успел сказать, а потом его тело вновь затряслось от рыданий. Он уже не мог говорить, не мог пошевелиться, мог лишь прижаться к Даичи и попытаться дышать. Они оба все еще дышали, Даичи был теплым, и он был рядом… — Вы двое, не торопитесь. Все теперь хорошо. Все хорошо. А я пока… — Саеко… — хрипло спросил Даичи. — Ты не могла бы… Суга почувствовал, как Даичи зашевелился под его щекой, вероятно, жестикулируя. Будучи слишком усталым, чтобы открыть глаза и сконцентрироваться на чем-то помимо дыхания, Суга просто продолжал прижиматься к нему, пока слезы капали у него с подбородка, и пытался управиться с ужасом и облегчением, обрушившимися на него полной мощью. Но потом Саеко наклонилась к ним, и что-то вспыхнуло в Суге, заставив его осознать, что происходило — и он, поддавшись очередной волне ужаса, отстранился… Потому что Саеко сняла с него повязку. Кровавую повязку, которая… тут он заставил себя посмотреть на Даичи и… И по всему его лицу была размазана запекшаяся кровь, а вокруг глаза были видны неаккуратные порезы. Но его глаз. Был на месте. Невредимый. Глаз насыщенного карего цвета, наполненный такой любовью и волей к жизни. Даичи тоже посмотрел на него и увидел его. Суга обхватил его лицо своими ладонями и рассмеялся сквозь слезы, действительно рассмеялся, а затем поцеловал его. Поцелуй вышел кровавый, солоноватый и просто ужасный. Вероятно, лучший поцелуй в его жизни. Он почувствовал, как Саеко снова потрепала его по плечу. — Вы двое, расслабьтесь, занимайтесь своими делами. Я скоро вернусь. Пора остановить Киеко, пока она не сотворила кое-что невероятно, невероятно глупое.

* * *

Когда она в последний раз встретила столь злобного мужчину с такой широкой извращенной улыбкой на лице, Ячи потом еще неделями мучилась от кошмаров. Но тогда она хотя была могла сражаться. Тогда она практически не пострадала. Она уберегла Даичи и провела всего лишь две ночи подряд, свернувшись в клубочек и плача на коленях Хинаты, пока тот гладил ее по волосам и бормотал сонные утешения. В этот раз у нее такой роскоши не было. Никаких утешающих слов или рук. Ячи осознавала это, чувствуя страх, пронзивший ее до мозга костей. Страх, совершенно отличающий от того вечного волнения, преследовавшего ее на каждом шагу, как нежеланный спутник. Этот страх заставлял ее онеметь. Это был конец. Теперь она умрет. — У меня насчет тебя особый приказ, — протянул мужчина, хрустя костяшками. Громкий звук заставил мурашки пробежаться по спине Ячи. Она стиснула зубы. Подняла голову выше. Молодец, девочка, практически слышала она голос Саеко. Никогда не опускай головы. Ты сильная и должна гордиться этим. Вот только она не чувствовала себя сильной, будучи загнанной в угол этим мужчиной. Она не чувствовала себя сильной, когда ее ближайшая семья пропала, а все остальные рисковали собой и сражались, в то время как она ничего не могла поделать. Но ей казалось, что она была всем обязана и должна была хотя бы попытаться отстоять свое право на жизнь. Попытаться выжить. Пускай у нее не было ни единого шанса. Всю ее жизнь она сражалась со страхом, буквально на каждом шагу. И она не струсит в последние ее секунды. — Что же мне с тобой сделать? Свернуть шею? Задушить тебя? Сломать еще пару косточек? Мужчина облизнул губы, и Ячи в отвращении сморщила нос. Она была в таком ужасе, что у нее складывалось ощущение, будто ее вот-вот вырвет, а все ее тело вопило от всепоглощающего ужаса. Она спешно оглядывалась, пытаясь найти способ сбежать. Но возможности не было. Мужчина ринулся вперед, пытаясь схватить ее. Она уклонилась, пытаясь пробежать мимо него, но тот ухватил ее за волосы и дернул обратно. Пытаясь поймать баланс, Ячи тут же пнула его, двигаясь на автомате, пытаясь спастись. Удар был метким и хорошим, но это было неважно. Явно не этому человеку. Недостаточно сильно, прошептал в ней чей-то голос. Отвратительный мужчина посмотрел на нее, и в его глазах зажегся маниакальный блеск, когда он приблизился, схватил ее за шею и прижал к стене. — Я тебя сломаю, малышка.

* * *

Ее печалило то, как же хорошо ее тело все помнило. Помнило все, о чем она пыталась забыть. Отчаянно старалась выбросить из памяти на протяжении многих лет. Быть может, дело было в ее тренировках с Ячи, которые не дали ей отвыкнуть от движений, помогли быстро настроиться на технику. Но опять же, как она могла жалеть об этом? Она пообещала испуганной маленькой девочке, что научит ее, как давать миру сдачи, что покажет ей, каково это — знать, что ты можешь достойно встретить любую угрозу. Дать ей причину больше никогда не бояться. И, что тут скажешь, в какой-то степени Киеко сильно заржавела — все ее безжалостные маневры, грязные приемы, включая те, которые могли поставить врагов на колени быстрее, чем те были способны отреагировать. Ей пришлось выучить их назубок. Но, пускай она и отвыкла от всего этого, какая-то ее часть все помнила. И с каждой секундой она испытывала к себе все больше и больше отвращения. Киеко дышала, ее тело двигалось, а ей становилось все грустнее — грустнее всего, чем было с тех самых пор, как она впервые забрела в этот лес. Но она подумала о Ячи и о том, как сильно она раньше ужасалась мира. И о том, как Киеко поклялась, что большее ее никто не тронет. И о других своих раненных друзьях она тоже думала, о своей семье. Суга и Даичи, Асахи, Танака и Нишиноя, которые даровали ей доброту дома, когда она была всего лишь помирающим монстром в этом лесу, чувствуя себя невероятно жалкой. А злоба горела внутри нее достаточно ярко, чтобы продолжать жить. Даже когда ей хотелось спрятаться где-нибудь, лечь на землю и зарыдать. Даже когда она чувствовала себя виноватой, потому что она так давно не чувствовала себя живой. Почему же ей было так хорошо, когда она не сдерживалась? Неужели все ее муки последних лет были напрасны? Но нет. Нет. Все будет того стоить, если она убережет остальных от этой женщины. — Причинить ей боль было ошибкой, — спокойно сказала Киеко Воробью. — Большой ошибкой с твоей стороны. Она наблюдала, как та хрипела от боли, согнувшись в три погибели. Но огонь в глазах Воробья ясно давал знать, что на тот свет она еще не собиралась. Она была огненной бурей — собиралась продолжать гореть, пока не выжжет все, пока не останется ничего, кроме пепла. — Она уже все равно мертва, — выпалила в ответ Воробей. — Если хотела уберечь ее, надо было оставаться с ней. Киеко двигалась быстро. Она не то чтобы ударила Воробья по горлу — ее атака была почти что нежной. Как раз достаточной, чтобы заставить ее закашляться и захрипеть, ощутить удушье и заткнуться. Заставить ее заплатить за то, что она вообще посмела открыть свой рот. На мгновение она посмотрела на свою руку, едва ли не удивляясь. Она провела годы, пользуясь своими руками лишь для дел по дому. Но, судя по всему, ее острые чувства убийцы никуда не делись, так и не оставили ее. Она всегда знала, почему должна была держать их в узде. Когда она убьет Воробья, Киеко не была уверена, сможет ли вернуться в Карасуно. Она ведь станет опасной для всех. Киеко собиралась нарушить годы, годы обещаний, которыми она себя связывала, приручала, чтобы не быть угрозой для окружающих. Но все рухнуло. Пути назад не было. Не для нее, не теперь. Мне жаль, Ячи. — Сперва я убью тебя. А потом прикончу всех, кто хоть косо посмотрит в сторону моих друзей. Воробей попыталась атаковать, но Киеко с легкостью уклонилась, ударяя ее локтем в спину практически небрежно, безо всякого изящества. Она снова повернулась, глядя на Воробья, которая пронзала ее своим взглядом волка, уже одной лапой в ловушке охотника. Выбраться она не могла, но была готова вцепиться когтями в любого, кто посмеет приблизиться. И сражаться до самого конца. — Ты ведь тоже монстр, не так ли? — выдавила Воробей едва слышным голосом. Она попыталась вытереть кровь с подбородка, лишь размазав ее, и фыркнула. — Ты прямо как я. Слова пронзили Киеко до глубины души. Она действительно была чудовищем. Сумасшедшим, жаждущим крови. Они были одинаковы. Что же тогда отделяло Киеко от тех безумий, которые устроила Воробей? — Раз уж твоя маленькая блондиночка теперь мертва, — сказала ей Воробей, вытягивая рассеченную губу в болезненную улыбку, — даже если ты убьешь меня. Ты — мое наследие. И ты сожжешь мир следом за мной, правда ведь? Воробей уклонилась от следующей атаки Киеко. Удалось ей это лишь благодаря тому, что ее речи медленно доходили до Киеко, капали в ее кровь, словно яд, замедляя ее движения. Она не могла ничего вернуть назад. Она все сожжет. Если Ячи действительно погибла — да даже если и нет — было уже слишком поздно. Она нарушила все свои клятвы. Она была монстром. — Я-то спокойно себе умру. Давай же, убей меня. Можешь избавиться от меня. Но от себя ты не убежишь. Это прекрасно и грустно одновременно. Киеко не была уверена, почему, но ее взгляд переместился на склянку с ядом, которую раньше держал Даичи. Решение было таким простым и легким, что Киеко не сдержала скромной пустой улыбки. — Возможно, я просто последую за тобой прямо в ад. Но ты отправишься туда первая. Тут чей-то ботинок раздавил ту самую склянку. — Киеко! — прогремел голос Саеко, и Киеко внезапно вернулась с небес на землю, вновь почувствовав опору под ногами и увидев небо над головой. Подруга подошла к ней, ее гневный взгляд чуть ли метал молнии, ощетинившись ими. — Я не позволю тебе сделать это! А ну-ка немедленно выйди из боевой стойки. — Слишком поздно, — прошептала в ответ Киеко. Воробей уставилась на них на мгновение, а потом отхромала на пару шагов, не упуская шанса сбежать. — Черта с два, слишком поздно ей! И что, вот и все?! Саеко раскинула руки. — Все эти годы вечного воздержания?! Контроля над эмоциями?! Потому что ты, видите ли, вся такая «смертоносная»? — Саеко выплюнула последнее слово, как нелепую шутку. А не прилагательное, которое преследовало Киеко годами, определяя все ее существование. — И что тогда?! Ох, конечно, берешь и сдаешься! Бросаешь все! Знаешь, что?! С меня хватит! Достало уже смотреть на твое самобичевание! Я тебя домой за ухо потащу, если придется! Перестань сдерживаться! Ты — не мертвая машина для убийств! А полная ей противоположность! Так что перестань, нахрен, беспокоиться и мучиться. Поцелуй девочку, которую любишь, и, наконец, признайся ей, и перестань быть такой идиоткой уже! Киеко моргнула, ошарашенно глядя на нее. Это… что? — А теперь отойди от нее. Я не позволю тебе никого убивать. — Но… — Даже не вздумай. Отойди от нее. Я тут сама разберусь. Саеко пошла к Воробью, отпихивая Киеко туда, где сидели Суга с Даичи. Киеко так увлеклась битвой, что даже не догадалась помочь им. Она снова посмотрела на свои руки, а потом на Саеко. — Ты — как я! — прокричала Воробей, указывая на нее кровавым пальцем. — Ты намного выше ее, — пообещала Саеко. — И мы обе это знаем. А теперь, тише. Иди отсюда. Саеко отпихнула ее в сторону, словно Киеко была Вороной, клянчащей еды, а потом повернулась к Воробью. — Ты да я да мы с тобой, леди. Так все и закончится.

* * *

Он даже не успел ответить Куроо. Лишь из-за того амбала, который решил поохотиться за Ячи. И что эта глупая девочка вообще забыла за пределами лазарета?! Черт побери. Тсукишима ненавидел разделяться — у него в сознании всплывали видения того, каким он найдет Куроо при следующей встрече, заколотым, с кровотечением и едва способным говорить, умирающим. Но нет, нет, он не мог сейчас забивать голову этой ерундой. Куроо был Куроо, и по возвращении Тсукишиму встретит его старый-добрый вечный словесный понос. А потом он вспомнит ему то дурацкое обещание. А пока Тсукишима толкал организм за пределы, увидев, как та скотина загнала ее в угол. Он не позволит ранить Ячи, черта с… Твою мать. Он вздрогнул, рефлекторно вскинув клинок и встретив удар другого оружия. Дыхание Тсукишимы сперло в горле. Он немедленно осознал, что эта женщина была непохожа на остальных. Она знала, что делала, ее синие глаза были холодны, как сталь, а от позиции так и веяло опасностью. Впервые за долгое, долгое время Тсукишима не был уверен, сможет ли он выбраться из этой схватки живым и невредимым. Хотелось бы ему сейчас иметь под боком Куроо. Как и ожидалось, женщина объединяла в себе силу и точность. Тсукишиме даже не довелось контратаковать — он был рад и тому, что, стиснув зубы, продолжал парировать, парировать. Снова и снова. Запястье болело от града ударов, не было времени перехватить дыхание. Постоянно стоя на кончиках пальцев, он тратил всю свою концентрацию на то, как бы не схлопотать смертельный удар. А мысленно все не мог выбросить из головы сцену того, как Ячи загнал в угол тот гигант. У него не было времени на эту дра… Черт. Побери. Почему эта женщина, казалось, и не устала вовсе? Она продолжала яростно атаковать, едва ли не танцуя там, где он мог лишь неловко уклоняться от нее. Ему не хватало энергии, долго он так не протянет. Он парировал довольно мощный удар, левая рука у него заныла, и он отступил. Руки тряслись, а паника охватила его с ног до головы, когда он осознал, что не успеет вовремя занести меч. Он не успеет уклониться от следующего удара. Она, наконец, нашла его слабость. — Эй, что это ты делаешь с этим парнем, а?! Никогда в своей жизни не был Тсукишима так рад видать перед собой спину Танаки. Если бы тот не вступился, у него были бы серьезные неприятности. Вероятно, она бы сразу перерезала ему глотку. Куроо и Ямагучи… он пообещал, что вернется к ним. Он не мог просто взять и умереть. Он должен был защитить всех, кого мог. А иначе зачем он пережил все те уроки мастерства владения мечом с худшим учителем на земле?! — Этот Ворон находится под моей защитой! — объявил Танака. Он что, всегда был таким крутым? Черт. Даже Тсукишима не мог сдержать своего удивления. Женщина не ответила. Какая-то часть Тсукишимы хотела крикнуть Танаке, чтобы тот отправился спасать Ячи, но другая понимала, что действовать надо самому. С Танакой все будет в порядке. А вот Ячи за себя постоять не сможет из-за ее руки. Сколько времени он потратил на эту схватку, когда должен был уже давно помочь ей?! Он резко развернулся, не сомневаясь в Танаке, оставляя врага на него, и выкрикнул спешное «спасибо!» через плечо. Найти сволочь было не сложно, он все еще был там, где загнал в угол Ячи. Тсукишима пересиливал себя, мчась ему навстречу, и чуть не запутался в собственных ногах, когда он… не увидел там Ячи. Она исчезла. Какого хрена он сделал с ней?!

* * *

— Нет! Подожди, подожди… пожалуйста. Не делай этого! Саеко хотелось схватить Акитеру и бросить его вслед за Киеко, в кучку всех тех идиотов, которые начинали в самый неподходящий момент играть в героев. Она всего лишь хотела уберечь их, что тут было такого сложного?! Но какая-то ее часть понимала, что она не имела права выбирать сражения за Акитеру. Она ведь когда-то спасла его, и он провел с Воробьем много лет. Если кто и мог разрешить это как-то мирно, вероятно, это был он. Акитеру с трудом подошел поближе, успокаивающе подняв руки, и встал между Воробьем и Саеко. — Может, больше никому не нужно умирать. Он посмотрел на Воробья, и в языке его тела, выражении лица и глазах были ясно видны тысячи неозвученных просьб. Саеко и не нужно было видеть его лицо, чтобы понимать это. — Достаточно, Воробей. — С чего ты решил, что имеешь право говорить со мной?! — рявкнула в ответ она. — Ты, предатель! Ты оставил меня! Оставил ради врага! Ты один из них! — Мой брат! — Акитеру повысил голос. — Мой брат один из них! А мой брат — не враг. И… Саеко, слишком увлеченная их разговором, колебалась слишком долго. Воробей ринулась вперед и внезапно атаковала Акитеру, заставляя его упасть и прижимая к земле. К тому времени, как Саеко зашевелилась, она уже схватила его мертвой хваткой, гневно уставившись на него. Саеко хотела атаковать ее, спасти парня, но она встретилась с ним взглядами, увидела ужас в его глазах, но тут он решительно покачал головой. Между ними явно было что-то еще. Саеко тяжело дышала, сжимая и разжимая кулаки. Она точно не прошла через все эти неприятности, спасая его шкуру, чтобы теперь отдать его в лапы этой сумасшедшей. — Твой брат! — взвыла Воробей. — Твой брат! Ты не сказал мне! — Так разве это помогло бы?! Ты не слушала! Никого! Уж точно не меня! — Он ведь твой брат! — кричала она надрывным голосом. Саеко шокированно зашипела. Она думала, что уже слышала вселенское отчаяние в этом голосе, а как оказалось — еще нет. — Неужели ты хочешь сказать мне, что я послала своих людей убить твоего брата?! — Да! — крикнул он в ответ, строго, безжалостно глядя на нее. — И многих других! Воробей, этим убийствам должен… — Твой брат, он жив?! Он жив, и он… — Воробей… — Какого хрена ты тут вообще делаешь?! Какого хрена пытаешься меня спасти?! Саеко охватили странные чувства при виде Воробья в таком состоянии. У нее сложилось впечатление, что впервые все те аккуратные маски, за которыми пряталась Воробей, ссыпались с нее, оставляя под собой лишь молодую женщину, изгоя этого мира, все ее немногие годы и все, свидетелем чего она успела стать. Глаза Воробья повлажнели от слез, и Саеко отвернулась. Ей почему-то казалось, что она не должна была этого видеть. Всего этого. — Поднимайся! Поднимайся, Сокол! Она с трудом поднялась на ноги, и Саеко заметила, как сильно ее качало. Какой она была потрепанной и побитой. Как далеко зашла. — Вставай! Акитеру повиновался, тоже поднимаясь на ноги, выглядя растерянным и запуганным, глядя на то, как шустро вела себя Воробей для ее состояния. Саеко едва сдерживалась и видела, как напряглась и Киеко, защищая Даичи и Сугу. Но в кои-то веки Воробей не прибегла ни к каким уловкам. Похоже, она больше вообще не обращала на Сугу и Даичи никакого внимания. — Ты должен его спасти, слышишь меня?! — К-конечно, я… — Если твой брат умрет из-за… ты обязан спасти его! Дятел и Лебедь. Уберешь этих двоих, все остальные падут. Помни это. — Воробей, что… Саеко осознала, что она собиралась делать, только когда закричал Акитеру. — Нет! Воробей, нет, не надо!.. Она вытащила еще одну склянку — такую же, как та, что раздавила Саеко. — Послушай, тебе… тебе не надо делать этого, мы можем найти… — Посмотри на меня, — ответила Воробей практически мягким голосом. — Все кончено. Они меня прикончат. Ну, а я такого удовольствия им доставить не могу. Она подняла склянку. — Так, на всякий пожарный, — пустым тоном пошутила она. Она опустошила свою склянку большим глотком, а потом позволила себе упасть на колени. Акитеру рухнул на землю рядом с ней, отчаяние явно просвечивалось в его движениях, его голосе. — Воробей… — Глупец, — прокашлялась она. — Чего ты волнуешься обо мне? Я мертва. Иди и побеспокойся о своем брате. Е-если я… Она закашлялась, прижимая руку ко рту, сделала глубокий вдох и заставила себя говорить дальше. — Чего-нибудь и х-хочу… п-пожалуйста, будь счастлив. Будь счастлив, ладно? Она попыталась улыбнуться, но не сдержалась, когда от боли ее лицо перекосило. Воробей спрятала лицо в ладонях и продолжила кашлять. — Блять, — прошептала она. — Ненавижу. Как же, м-мать твою, страшно. Ощутив странный холод в животе, Саеко осознала, что теперь она попросту плакала. Все, что осталось от Воробья, была сломленная женщина, прижимающаяся к себе, лежа на земле в ожидании своей смерти. — П-пообещай, что ты б-будешь в порядке. — Я обещаю. Я обещаю, Воробей. Акитеру протянул руку, чтобы погладить ее по плечу. Она громко всхлипнула и попыталась отстраниться. — Не надо… я не… заслуживаю… Акитеру беспомощно наблюдал за ней. Все они просто молча смотрели, замерев на месте. Саеко даже почувствовала жалость к ней. — Я н-не увижу его. Моего брата, — всхлипнула Воробей. — Я отправляюсь в ад. Я н-никогда не у-увижу его, Сокол. Я никогда… Она еще больше и сильнее закашлялась вперемешку с плачем. По плато разносились жалкие, сломленные звуки… Саеко сглотнула ком в горле. Она не была уверена, как относиться к этому. Все было хуже драки, на которую она рассчитывала. Намного, намного хуже. — Мне т-т-так с-страшно, — простонала Воробей. — С-Сокол, я… — Ш-ш-ш, ш-ш-ш, все хорошо. Все хорошо. Я рядом. Я рядом. — Ты не м-м-мог бы… — Воробей c трудом вздохнула, когда ее тело начало биться в судорогах, и чуть не завалилась набок. Акитеру неосознанно протянулся вперед и удержал ее. — Ты не м-м-мог бы п-п-п-подержать м-меня? Не говоря ни слова, Акитеру притянул ее к себе, и она уткнулась лицом ему в грудь, плача и кашляя, пока ее тело дергалось, сражаясь с ядом. Саеко больше не могла на это смотреть. Она отвернулась и не стала слушать последние слова, которыми обменивались эти двое. Вместо этого она подошла к Киеко, которая молча взяла ее за руку. — Может, тебе стоит уже идти, — прошептала Саеко. — А я его подожду. Похоже, лагерь в беде. Но уголком глаза она заметила, что Воробей, похоже, уже перестала трястись. Акитеру мягко положил ее на землю, сотрясаясь от плача и вытирая слезы. — Я п-похороню ее позже, — выдавил он. — Давайте поможем остальным. Он определенно сказал кое-что еще, пускай и только про себя. Давайте спасем моего брата.

* * *

Тсукишима использовал остатки инерции, чтобы отскочить в сторону, когда парень повернулся к нему с жестокой, маниакальной улыбкой на лице. Похоже, он очень, очень весело проводил тут время. Тсукишима тут же его возненавидел, удостоверился, что хватка на эфесе была надежной, и приготовился ринуться в атаку, пытаясь не поддаваться панике. Ячи тут не было. Ее здесь не было. — Что ты с ней сделал, — выдавил он. Если его слова как-то и повлияли на амбала, тот ухмыльнулся еще шире, демонстрируя прорези между зубами. — Ты имеешь в виду ту маленькую ведьму? Такая крошка. Люблю ломать маленькие вещи. Тсукишима буквально силой воли заставлял себя не терять головы. Он ее еще не видел. Может, все было не так плохо. Может, ее еще можно спасти. Ее нужно было спасти. Это ведь была Ячи. — Где. Она. Мужчина облизнул губы. — Ведьма теперь с воронами. — Не шути мне тут. — Я и не шучу. Ее больше нет, а ты на очереди. Но для начала… Тут и впрямь был виноват Тсукишима. Он не ожидал, что со всеми своими мышцами и грубой силой мужчина мог двигаться так быстро, но буквально секунду спустя клинок выхватили у него из рук, и тот блеснул на солнце, улетая куда-то очень далеко. Тсукишима, внезапно обезоруженный, сделал шаг назад. — Ненавижу эти зубочистки, — ухмыльнулся парень. — Какая там драка, если не на кулаках. Итак, мелочь? Попытки будут, или мне просто по-быстрому избавиться от тебя? Тсукишима попытался отступить. Он не мог победить такого человека в схватке на руках. Он это знал. Но, опять же, оказался недостаточно быстр. Резкий маневр сбил его с ног и выбил из ритма. Его потащили назад за куртку, и он завалился на землю, мягко ухнув. В какой-то степени это было даже забавно. Его тело шевелилось. Пыталось. Вероятно, он никогда не прикладывал к чему-то столько усилий — ему хотелось жить, так отчаянно хотелось. Может, это и впрямь было его последнее сражение. Удары градом посыпались на него. Если он умудрялся дать сдачи, это, казалось, еще больше заводило того парня, который уже был потрепан и побит. Тсукишима задумался о том, скольких он уже мог прикончить. И что же он сделал с Ячи. Но больше всего. Больше всего он думал об Акитеру. Когда он почувствовал кровь на языке. Начал поддаваться головокружению. Когда каждый новый удар превращал его лицо в кровавое месиво, причиняя жуткую боль. Он думал о своем брате. Он думал о словах Ямагучи и всех их обещаниях. Он думал о том, как подвел Ячи. Он задумался о возможном местоположении его брата. Когда его тело уже совершенно ослабло в хватке его нападающего, когда он едва мог стоять на ногах, и его резко подняли в воздух — он ощущал привкус боли и сожалений, сожалений, сожалений столь горьких и сильных, что они перебили все остальные чувства. Он закашлялся и увидел, как на землю плеснула его кровь. Сфокусировать взгляд он не мог, а голова безвольно болталась. Он не мог перестать думать о своем брате. Больше он его никогда не увидит. Еще немного сожалел, что Куроо так никогда и не отведет его в ту пекарню. А Ямагучи больше никогда перед ним не извинится его слегка подначивающим тоном голоса, который был больше привычкой, нежели настоящим сожалением. Никаких больше совместных наблюдений за звездами. Никаких совместных ночевок рядом друг с другом. Он надеялся, что хотя бы его друзья будут в порядке. Что они выберутся из всего этого живые и здоровые. Что они не умрут так жалко, как он сам. — Ты слаб, — раздался рядом голос мужчины. Дыхание у него было вонючим, оглушившим все чувства Тсукишимы. Он не хотел вот так уходить. Он хотел жить. Он хотел снова увидеть своего брата. Он хотел съесть пирог и наблюдать за тем, как выздоравливает Ямагучи. — Никакого с тобой веселья. — Падла, — попытался сказать Тсукишима, но слово было больше похоже на едва слышимый вдох. — Все еще ждешь, что кто-то тебя спасет? Свет в твоих глазах еще не угас. Неужто думаешь, что сможешь выбраться? Он должен был. Он хотел. Он нуждался в этом. Но его сопротивление было слишком слабым, и он получил очередной удар в живот, от которого он застонал и скрючился, повиснув лишь на кулаке, сжавшемся вокруг его воротника и жестко поднимавшем его на ноги, который заставлял ткань впиваться в его шею. Все его надежды лежали на Куроо. Каким-то образом, какая-то его часть все еще верила в него. Верила, что его наставник спасет его. — Боюсь, тот друг, с которым ты сражался, немного отвлекся на Лебедя. Она дает ему хорошую взбучку, эта сучка. Он к тебе скоро присоединится. У вас нет ни единого шанса. Тсукишима плюнул в его лицо, потому что только на это у него сил и хватало. Только так он мог ответить ему. — Вот засранец, — прошипел мужчина. — Да я из тебя жизнь выдавлю. Меня зовут Дятел. Запомни мое имя, в аду тебе встретится множество людей, убитых мной. В аду. Тсукишиме аж не верилось, что все, кто хотел убить его, несли эту ерунду. Странно, но в последний раз спас его Ямагучи… но на этот раз, он просто не мог. На этот раз он сам был едва живой. Мне жаль, Ямагучи, подумал он, когда пальцы обхватили его горло, а он начал бесполезную, безнадёжную борьбу с этой хваткой, борьбу за воздух. Тщетную борьбу за жизнь.

* * *

Он уже видел, как она сражается. Мельком заметил, как она чуть не одолела Тсукишиму, пока ему пришлось, стиснув зубы, разбираться со своим назойливым соперником — даже Асахи пришлось помочь, чтобы избавиться от него и уберечь лазарет. И это значило, что теперь он понятия не имел, куда делся Тсукишима. Он видел лишь то, как пал Танака, а взгляд женщины направился в сторону лазарета. Куроо знал две вещи: будучи настолько ослабленным, он не имел ни единого шанса. Но это не имело значения. Потому что, во-вторых: он не мог позволить ей добраться до раненых, которых они пытались оградить от гнева напавших на них преступников. Прошу, еще лишь один раз, молил он. Еще одно невероятное везение, еще одно чудо для меня. Больше я ни о чем и никогда не попрошу. Он прошел мимо остальных сражавшихся, протискиваясь сквозь тесное пространство. Если она настигнет его здесь, будет чертовски сложно. Он не мог позволить ей приблизиться. Ни на шаг. Поэтому он отпихивал остальных, сжимая меч, успевая неосознанно понять кое-что еще и практически разочаровавшись в себе, прежде чем атаковать ее. Ах, я солгал. Разумеется, он попросит кое о чем еще. …Яку. Но я не прошу о чуде, которое убережет его. Я спасу его сам. Все было просто. Он должен был лишь защитить лазарет, выжить и вернуть Яку домой. Три дела, в которых он должен был преуспеть. Он уклонился от Фукунаги, который прыгнул атакующему на спину и чуть ли не завалился на землю вместе с ним, пока Шибаяма помогал ему с другой стороны. Тут он встретился со взглядом женщины. Похоже, она знала, что он будет ее оппонентом. У нее был тот блеск в глазах. Нет, они были слишком холодны, чтобы назвать это блеском. Это было больше похоже на решительность — настрой хищника, нашедшего свою добычу. Какая жалость, вот только у Куроо и у самого имелись клыки и когти. А его решительность провела его через куда худшее дерьмо. Тут он не проиграет. Его раны ныли, а рука едва ли не предавала его. Шипя, Куроо решил вскоре поменять ведущую руку, ведь левой он уже едва мог пользоваться, а потому и воспользовался этим элементом неожиданности. — Извини уж, — протянул он, замедляя шаг. Пока они просто осматривали друг друга. Планом было выиграть немного времени, дать остальным возможность разобраться со своими атакующими… эвакуироваться? Какая разница. Главное, чтобы его люди спаслись. Даже секунды, выигранные им, могли стать драгоценными. — Боюсь, ближе тебе не подобраться, — сказал он ей. Она приподняла бровь, но выражение ее лица практически не изменилось. Пожалуй, она была красива. Ее красота была сравнима с осколками стекла — полупрозрачными и холодными на прикосновение, с острыми краями, формирующими интересными узорами, созданные каким-либо актом насилия, превратившим их в нечто опасное. Ведь ими было так легко порезаться. Куроо чувствовал, как у него под затылком и кожей начал зарождаться настоящий страх. Он подумал о Кенме в лазарете. Он подумал о Яку, который нуждался в его помощи. Он подумал об обещании, которое дал Тсукишиме. Он подумал о том, как до сих пор не знал, что случилось с Даичи, Сугой и всеми этими чертовыми Воронами… — Видимо, сама ты не уйдешь, да? — Боюсь, нет, — ответила она. Куроо улыбнулся ей пустой улыбкой. — Полагаю, это было бы слишком легко. — Ты слишком много болтаешь. — А ты слишком мало атакуешь. Когда она все-таки атаковала, молча занеся меч, Куроо ощутил, как тот пронесся слишком уж близко к его лицу, вероятно, срезав пару прядей волос. Он совершенно недооценил ее скорость. Видеть на расстоянии — одно, а вот испытать на себе. Сильными сторонами Куроо были разносторонность и техника, которая ушла далеко за классические шаблоны владения мечом, его выносливость. Но последнее он уже потерял, а для грамотного использования остального был слишком слаб. В его состоянии он в лучшем случае был обычным бойцом, столкнувшимся с атлетичной женщиной, которая управлялась с мечом, как с удлиненной конечностью и двигалась быстрее, чем он мог подумать и отреагировать. Она была не хороша, она была великолепна. К его же ужасу. До Куроо все это дошло буквально за доли секунды, пока он едва не потерял равновесие, пытаясь заставить себя не терять головы. Он практически слышал голос Кенмы, твердящий ему, что это был единственный способ. Он пригнулся, едва успевая уклониться от очередного замаха, который, похоже, должен был попросту срубить ему голову — как же блять по-зверски — и вытянул руку, целясь в ее ноги, вот только она едва ли обратила внимание. Она перепрыгнула клинок, будто играя со скакалкой, и использовала инерцию предыдущего неудачного замаха, чтобы сменить направление своего прыжка и вновь атаковать его. Когда ее ноги вновь грациозно коснулись земли, Куроо пришлось броситься вбок, чтобы уклониться, и влететь прямо в землю. Он напрягся, навредив больной руке и меняя ведущую, а потом поднялся на ноги, будучи едва ли не ослепленным громкими протестами его мышц, которые уже чуть ли не пылали от напряжения. Часть своих сил он потратил на длинный замах, чтобы отогнать ее на мгновение и перевести дыхание. Он застонал, когда их клинки столкнулись секундой позже. На какое-то мгновение Лебедь позволила себе развлечься в их скромной борьбе, сковывая его. — А ты не в форме, — заметила она. — Да я уже на одном адреналине, леди, — рявкнул Куроо. Да будь у него время на что-то столь мелочное, он обиделся бы. А чего она ожидала после всех ран и схваток, через которые он прошел за последнее время? Хотя, находясь рядом, он подметил, что и она особо красотой не выделялась — у нее были отчетливые темные мешки под глазами. Может, она устала, как и он. Может, ему удастся ее вымотать. Если он продержится достаточно долго… — Извини, что не соответствую твоему вкусу. Он немного отступил назад, пытаясь как следует подразнить женщину, отвлечь от ее намерений. Она последовала за ним. Еще несколько шагов между ней и лазаретом. Если Куроо будет достаточно умен, он мог бы даже увести ее достаточно далеко. — Ты не в состоянии одолеть меня, — спокойно пришла к выводу она. — А у меня так-то и выбора по большому счету нет. Понимаешь, есть люди, которых я очень хочу уберечь от тебя. И под этим я имею в виду то, что если ты хоть волос на их голове тронешь, я тебя с лица земли сотру. Она… фыркнула. Этой женщине хватило наглости фыркнуть, глядя на его решительность и на причину того, почему он заставлял свое тело повиноваться, сражаться. — Думаешь, в мире все так просто? И что он пощадит то, что ты любишь? Куроо пошевелил своим здоровым плечом. Лишь этот разговор заставил его осознать, как же давно он не пил воды, и насколько вся эта показуха на самом деле его нервировала. — Нет, леди. Все далеко не так просто. Поэтому я и разбираюсь со своими проблемами сам. Не недооценивай меня. Казалось, она совершенно забыла о нем, когда повернулась к лазарету. Он ринулся к ней, вкладывая большую часть своих сил в серию атак, которые заставили ее вновь обратить на него внимание, если только она не хотела в процессе потерять конечность или сразу жизнь. Парировала она чуть ли не с легкостью, но он слышал, как она постанывала от некоторых столкновений клинков. Значит, эффект все-таки был. Скорее всего, просто так уж случилось, что она стала обладательницей лучшего каменного лица во вселенной. Вскоре он растерял свое преимущество и был вынужден вернуться к пассивному уклонению, постоянно отвлекаясь на свои ранения. Боль подрывала его концентрацию и точность. Он портил то, с чем обычно прекрасно справлялся. Он едва парировал, а в его голове вопили все сигналы тревоги. Дело дрянь. Все закончится ужасно… Она заставила его извернуться так, что он совсем выбился из дыхания. Боль в его руке поразила все на своем пути, от кончиков пальцев до самого плеча. Пока он пытался сделать вдох, пытался двинуться, она засадила клинок прямо ему в живот. Приглушенно вскрикнув, Куроо заставил свою руку зашевелиться, заставил свое тело… Он зашипел, почувствовав проникший в тело клинок, а мысли полетели ко всем чертям. Твою мать. Твою мать. Боли он пока не чувствовал. Руку он вообще едва ощущал. Весь его бок состоял из боли, а в придачу еще более сильной боли, и он почувствовал, как его колени подогнулись. Блять, блять, блять, нет, нет же, давай… Даже падая на землю, он все равно слепо замахивался клинком, пытаясь выиграть себе пару секунд, чтобы подняться на ноги — все не могло быть так плохо, он должен был подняться… Он упал, и при столкновении с землей боль немедленно вспыхнула всепоглощающим пламенем.

* * *

— Никто тебя не спасет, — сказал мужчина, смакуя свои отвратительные слова и чуть сильнее сжимая пальцы на его горле, перекрывая весь доступ Тсукишимы к воздуху. И в следующую же секунду скотине прямо между глаз влетела стрела. На мгновение его хватка замерла, а потом ослабла. Тсукишима отчаянно сделал глубокий вдох. Они оба упали. Заставляя свои слабые мышцы шевелиться, Тсукишима отполз от умирающего. Он чувствовал сильное головокружение и все предпосылки к рвоте, перед глазами все плыло. Но потом он заметил кое-что на другом конце лагеря. И на мгновение вся его боль потеряла значение. Там гордо стоял на коленях, опираясь на одну ногу и крепко сжимая лук в руках… не может быть. Но его силуэт он узнавал безошибочно. Тсукишима попытался протереть глаза, но картинка не менялась. С бинтами на груди там опускал свое оружие Ямагучи. Невозможный. Его собственный невозможный лучший друг. Всегда спасавший его в самый подходящий момент. Ему до сих пор казалось, что это случилось буквально вчера — страх смерти отдавался в его венах сбившимся сердцебиением, а Ямагучи присел на колени напротив него с решительным и многозначительным взглядом, держа свое оружие и напоминая ему собственного хранителя. Больше я не позволю им навредить тебе, я обещаю, пообещал ему тощий парнишка много лет назад, порвав свою драгоценную рубашку, чтобы остановить кровотечение у виска Тсукишимы. Маленький мальчик-плакса, который хныкал из-за того, что его называли прыщавым и повсюду следовал за Тсукишимой, как надоедливый, беспомощный щенок. Тогда Тсукишима слабому парню так и не поверил. Каким же он тогда был заносчивым, чтобы не разглядеть всю эту мощнейшую силу в самой душе Ямагучи. Во рту стоял привкус крови, но Тсукишима чувствовал лишь гордость и благодарность. Тут лук выскользнул из хватки Ямагучи. Тсукишима хотел заставить свое тело повиноваться, подбежать туда и подхватить Ямагучи, когда тот начал заваливаться набок. Но он не мог. Не мог вовремя встать на ноги. Он мог лишь постараться не потерять сознания, не поддаться тошнотворному рефлексу и поблагодарить небеса за то, что Кенма появился из ниоткуда, поддерживая Ямагучи и затаскивая его обратно в лазарет. Когда до кого-нибудь из них дойдет, кого мы защищаем, дело будет дрянь, сказал ему Куроо. Тсукишима решил удостовериться, что он точно прикроет Куроо. Что он защитит всех. Там, где он, весь побитый, валялся на земле, он находился в безопасности, потому что атака была сосредоточена на лазарете. Они хотели добраться прямо до слабых и раненых. Их целителей. Кроме Дятла, который, наконец, перестал дергаться, большинство не представляли большой угрозы. Но вот работая вместе — да еще и с той женщиной, все еще живой и процветающей… Если кто-нибудь и мог их одолеть, если кто-нибудь был опасен, это была та женщина. Куроо тоже должен был это осознавать. Так что, разумеется, этот сумасшедший идиот будет атаковать ее вовсю, отгонит от лазарета и будет нападать с таким энтузиазмом, что быстро вымотается. Поэтому он не сможет пережить эту битву. Тсукишима снова попытался встать на ноги. Его оружие было где-то тут… если бы он только мог… Он продолжал и продолжал бороться. Но снова и снова падал обратно на землю. Он мог лишь тихо и сдавленно ругаться. Ругаться и наблюдать, как разворачивалась трагедия. Он мог издавать приглушенные вскрики, так и не срывающиеся с его языка, и наблюдать за тем, как она ранила Куроо, и смотреть на то, как человек, который был ему наставником и другом беспомощно рухнул на землю. И он ничего, совершенно ничего не мог поделать.

* * *

Это не была колотая рана. Она оцарапала ему левый бок. Он чувствовал, как горячая кровь пропитывала его одежду. Чувствовал, как жжение рассеченной кожи доканывало его, в комплексе со всеми остальными ранениями. Тело, шевелись! Шевелись или умри. Мои люди на меня рассчитывают. Я, блять, не могу вот так закончить. Он снова встретил клинок женщины, сдерживая его своим. Его руки тряслись так сильно, что остановило это ее лишь на секунду. Давай же, это всего лишь царапина, шевелись, ШЕВЕЛИСЬ! Собрав все остатки своих сил, он вновь занес меч, когда она попыталась атаковать, и ударил по ее клинку так сильно, что тот выбило у нее из рук. Куроо бездыханно усмехнулся и с неверием уставился на то, как оружие отлетело в сторону. Должно быть, она тоже начала уставать. Или же она все-таки недооценила его. Воткнув кончик меча в землю, он поднялся на ноги, какое-то время опираясь на свою острую тросточку, пока она быстро вернула свое оружие. Еще секунда, а потом Куроо лишил себя опоры и занес свой меч. Он закашлялся и плюнул кровью на грязную землю. Язык у него был словно ватный. Мир качался под ногами. Все его тело казалось слишком уж легким. Слишком… потерянным. Я должен уберечь их. Я должен вернуть Яку. — Ты ведь понимаешь, что тащишься навстречу своей смерти, верно? — А не считается, пока из меня вся кровь не вытечет, и я не перестану дышать. Он двинулся вперед на полшага, по большей части просто пытаясь проверить, каково ему со свежей раной, зашипел и крепче ухватился за клинок. Все тело буквально молило его попросту прилечь и прекратить уже надрываться, но такого варианта у него не было. Было бы неплохо, если бы он только мог подвязать свою ноющую бесполезную руку. Стало бы чертовски проще. А еще было бы просто замечательно, если бы она уже начала двигаться вместо того, чтобы смотреть на него, как на экспонат в цирке уродов. Парень, который пересиливает себя и выходит за грань. Узрите и смейтесь! Во-первых, смерть для него была недоступным вариантом. Во-вторых, если уж на то пошло, он утащит ее за собой. В порыве безрассудной храбрости или же попросту очевидного сумасшествия, кто знает, Куроо задержал дыхание и прыгнул вперед, проводя замах быстрее, чем его тело успело осознать, как сильно он его напряг. Очевидно, такого внезапного нападения она не ожидала. Ее контратака была вялой, слишком небрежной. Его клинок отскочил, но он продолжал напирать на нее, умудрился даже оцарапать женщину, причем практически в том же месте, где она достала его. Она сдавленно застонала от боли, инстинктивно отодвигаясь от него и прижимая ладонь к боку. Пальцы у нее покрылись кровью. Куроо решил проигнорировать то, как сейчас должен был выглядеть его бок. Пульсирующая сквозь все тело боль и так давала ему вполне хорошее представление. Голова жутко кружилась. Может, он попросту вырубится, а она перережет ему глотку. Да ладно, и насколько бы это было отстойно? Умирать, так с музыкой. — Что, уже выдохлась? — протянул он. Но язык как-то не желал слушаться, прозвучало слишком уж невнятно. Язык был уже вкуса крови. Крови и боли. Даже его рот болел. Его язык, десны и зубы. Его глаза, легкие, рука и бок, о боже. Все у него болело. Куроо был просто воплощением боли и ярости, сдерживаемых вместе одной только решительностью. — Неплохая попытка, — прохрипела женщина. — Но чтобы одолеть меня, тебе потребуется что-то получше. Намного лучше, — она вернулась в свою боевую стойку. — Ты и понятия не имеешь. Ну, ты как бы тоже, подумал Куроо. К этому моменту он уже наплевал на все эти разговоры. Толку от них было мало. Словно у него там кислорода в легких куры не клевали. Может, туда уже и кровь залилась? Кто знал. Учитывая его уровень везения, он бы уже не удивлялся. — Давай покончим с этим, — сказала она. Чертовски верно. Никаких больше разговоров. Каким-то чудом Куроо увернулся от ее первого замаха. Парировал второй. Попытался атаковать. Но тут опять подключилась ее невероятная скорость, ее клинок перехватил его, и раздался отвратительный скрип металла об металл. А потом, легким мановением запястья, она его разоружила. Куроо едва ли не хотелось хрипло рассмеяться. Он так легко, так тихо потерял свое оружие. Просто невероятно тихо для смертного приговора. Он рванулся в сторону, пытаясь достать его, но, разумеется, шанса у него не было никакого. Он даже сил на прыжок собрать не смог. Куроо умудрился лишь жестко рухнуть на землю, когда отказала его левая нога. Он перевернулся, воздух выбило из легких, а руки распластались по земле. Меч был буквально на расстоянии ширины ладони от него. Но тут из ниоткуда показался ботинок, спокойно отпинывающий его из зоны досягаемости. — Я не буду тянуть, — сказала ему она. Куроо заставил себя хотя бы присесть и посмотреть ей в глаза. Он не был трусом. Он не был слабаком. Он не сдастся. Будет бороться до последней секунды. Будет сражаться до тех пор, пока не станет очередным трупом на траве. Блять, да не могу я тут умереть. Кто-нибудь. Кто-нибудь должен был увидеть, что тут происходило, верно?! Кто-нибудь. Кто угодно. Однако, похоже, заметил его только Тсукишима, которого Куроо заметил очень далеко от себя. Даже отсюда Куроо видел всю ту панику и ужас на его лице, но его самый любимый ученик не мог даже подняться. Он едва мог слабо ползти к нему. Когда он сюда доберется, Куроо уже остынет. Прости, подумал он. Мне жаль, что я заставлю тебя плакать. Мне жаль, что я оказался недостаточно силен. Выхода не было. Бежать некуда, да и сил попытаться уже не осталось. Никто его не спасет. Женщина занесла клинок, а Куроо закрыл глаза, пока все его нутро вопило от боли, отчаяния и неповиновения, он не был готов умереть, и тут… — Нет! Он тут же все понял. Нет, нет! Вся его душа. Стала одним большим «нет» происходящему. Я ведь тебе говорил. Он заставил себя открыть глаза и увидеть его, бегущего к нему. Я ведь нахрен сказал тебе оставаться в лазарете. Ты умрешь. Ты блять слышишь меня вообще?! Кенма! — Кенма! — вскрик был пустой тратой воздуха, он разрывал его на части. Имя Кенмы на языке убивало его быстрее, чем все его раны вместе взятые. Он не должен быть тут. Какой же будет во всем это смысл, если Кенма… Он прыгнул, несмотря на свои тупые, гребанные костыли. Отпихнул ими ее меч и тяжело упал на землю перед Куроо. Куроо, который мог лишь уставиться на его маленькую спину и раскинутые руки. На марлю, обернутую вокруг его ладони, напоминавшую о том случае, когда он защитил его. Кенма закрывал Куроо всем своим телом, пытаясь защитить его. — Нет! Куроо умолял, чуть ли не плача. Только не он. Только не Кенма. Он зашевелился, чтобы оттащить его в сторону. Отпихнуть его вбок. Он должен был защитить его. Но она была слишком быстра. В который раз, она оказалась слишком быстра для него.