Потеряемся вместе

Глава, в которой некоторым вещам приходит конец, а некоторые еще лишь только начинаются.

* * *

Надрывный всхлип Куроо застрял у него в горле. Он моргнул, будучи не в состоянии осмыслить происходящее. Ее меч. Горло Кенмы. Куроо словно к одному месту пригвоздили. Обездвиженного. Обездвиженного и сломленного. Но в следующее мгновение со вспышкой злобных, едва ли не насильственных сил, он вернулся к жизни. Он обхватил Кенму обеими руками и оттянул его назад, в свои руки, к своей груди. Туда, где ему и было место. Куроо начал неконтролируемо всхлипывать. Он плакал, терял много крови и, вероятно, умирал, но какая была вообще разница, когда Кенма… Кенма… Руки его друга накрыли его собственные. С губ Куроо сорвался очередной болезненный стон, а потом Кенма потянул его за ладони, и Куроо как всегда позволил ему позаботиться о его руках. Протянуть их к шее Кенмы. Куроо хотелось закричать и отстраниться, когда он почувствовал там теплую кровь. Кровь Кенмы. Доходило до него медленно. Осознание по чуть-чуть сходило на него сквозь подернутые мутной дымкой мысли и панику Куроо. Там… там было слишком мало крови. Кенма был практически невредим, и с новой вспышкой энергии и решительности Куроо немедленно притянул Кенму поближе, загораживая его собой. Он не даст ей еще одного шанса. Лучше он захлебнется собственной кровью, чем увидит смерть Кенмы. Находясь в состоянии отчаянной борьбы, его нужда защищать подавила даже ту боль, что правила его телом и полностью его контролировала. Возможно, он все еще слабо шептал имя Кенмы. В ответ его друг накрыл его ладони своими, мягко проводя по их тыльным сторонам большими пальцами. Тут он резко дернул головой. Куроо чуть ли не инстинктивно посмотрел в ту же сторону, потому что всегда следовал взглядом за Кенмой. Женщина стояла, словно ее громом поразило — напряженная и совершенно неподвижная. Ее клинок висел в нескольких дюймах от того места, где секунду назад была шея Кенмы. Она не шевелилась. Она не обращала на них никакого внимания. Она лишь неотрывно смотрела куда-то за ними. Вялый разум Куроо донес ему, что она уставилась на лазарет. Вот дерьмо. Черт, нет. Она не могла напасть на кого-то другого… Куроо должен был всех их уберечь, всех и каждо… Женщина выкинула кое-что еще более непонятное. Она уронила свой меч. Уронила прямо там, где стояла. А потом, нисколько не колеблясь и не оглядываясь, она сорвалась с места и побежала. Куроо зашипел и заставил себя повернуться, все еще прижимаясь к Кенме. Он мог по крайней мере оставить себе иллюзию того, что он был способен уберечь своего друга. Но он был не в состоянии помочь тем людям, которых она собралась атаковать в лазарете. Бесполезно застряв на земле, он мог лишь наблюдать за набиравшей обороты катастрофой. На входе в лазарет стояла Мичимия, и Куроо каким-то образом услышал имя Кенмы, сорвавшееся у нее с языка и тут же стихшее. Она пораженно смотрела на женщину, бежавшую к ней, и глаза ее распахнулись. Она ведь ее убьет, подумал Куроо. Она убьет единственную, кто еще может позаботиться о наших раненых. Все вокруг словно находилось в какой-то свистопляске, но большую часть событий Куроо осознавал. Ему хотелось выкрикнуть предупреждение, но слова застряли в глотке. Силы его совершенно оставили — к этому моменту он уже больше облокачивался на Кенму и держался за него, чем защищал, а зрение у него то фокусировалось, то опять терялось, пока он наблюдал за тем, как женщина бросалась в атаку. И… какого хрена. Это уже были даже не его мысли, а, скорее, просто его общее состояние в двух словах. Она врезалась в Мичимию, чуть не сбивая с ног, но каким-то образом они обе устояли, покачиваясь, а женщина схватилась за целительницу смертельной хваткой. Куроо мог лишь в удивлении и ужасе смотреть, как она атаковала Мичимию зубами — такой странной техники он еще никогда не видел. А Куроо в своей жизни насмотрелся многого, слишком многого. …вспоминая об этом, он с позором понимает, как же долго до него доходило, что это, вообще-то, не была схватка насмерть. Это вообще не была схватка. В том, как руки его бывшего врага двигались и прикасались к Мичимие, никаких намерений ранить ее не было. Она держалась за нее, прямо в гуще все еще продолжающейся схватки, и целовала девушку, словно от этого зависела вся ее жизнь. И Мичимия чуть наклонила голову назад, чтобы ответить ей, держась за женщину с таким же отчаянием и рвением. Что. Какого черта. Взгляд Куроо упал на брошенное рядом оружие, которым чуть не убили Кенму, чуть не убили его буквально мгновение назад, а потом вернулся к двум женщинам; к этому моменту его соперница уже держала лицо Мичимии своими ладонями и покрывала его поцелуями. Они смотрели друг на друга, не обращая никакого внимания на то, что происходило вокруг. Был ли это самый подходящий или самый неподходящий для такого момент? Куроо не мог толком понять. Однако, похоже, с неверием пялился на них не только он один. Смятение и беспокойство разнеслось по стану их врагов, как искра по сухой древесине. Все это казалось нереальным, за исключением прикосновений Кенмы к его болящей коже. Очевидно, он один не был шокирован происходящим, игнорируя выставленную напоказ любовь, зато изучая рану Куроо. Вероятно, она и впрямь была как-то поважнее, но. Какого. Какого черта там вообще происходило. Женщина все еще была близка к лазарету, буквально в широком шаге от того места, где без сознания лежали Ямагучи, Киношита, Нишиноя и Инуока. Неугомонный Ямамото был ранен. Скольким другим уже успели навредить? Куда вообще подевался Танака? И Ячи?! Но тут женщина, наконец, отстранилась от Мичимии. Твою мать. — Твою мать, — прошипел он, когда Кенма с силой и безо всяких вопросов прижал к его боку какую-то ткань. Времени нянчиться с ним у него, разумеется, не было. Куроо наблюдал за своим другом, который сосредоточенно работал и ни секунды не колебался, пытаясь хотя бы остановить кровотечение. Он понимал, что тот его трюк во время схватки вряд ли принес много пользы. Куроо заметил слабую дрожь в руках Кенмы. — Я на тебе не помру. — Сначала кровотечение свое придержи, а потом уже геройствуй, — пробормотал Кенма, по-прежнему не глядя на него. Но он все равно быстро и мягко поцеловал Куроо в висок, шепча на выдохе: «Я тебе не позволю». — Понял, — промямлил в ответ Куроо. — Отключиться мне тоже нельзя?.. — Абсолютно, — подтвердил Кенма. — Блять, — снова прошипел Куроо, когда Кенма вернулся к работе, делая все болезненнее в миллионы раз. Он протянулся и слабо ухватился за его плечо. Силы в его пальцах едва хватало на то, чтобы рука просто не упала обратно. Кенма повернул шею, целуя тыльную сторону ладони Куроо, лежащей у него на плече. Он даже едва ли не почувствовал умиротворение. — Но что насчет… — голос предал Куроо, когда он вернулся с небес на землю. Все это было еще далеко от завершения. Эта женщина все еще… Кенма выглянул из-за его плеча. Искреннее удивление заставило его вскинуть брови. — Я… это… думаю, это хороший знак? Напротив лазарета поднялась какая-то сумятица, между… и тут все снова потеряло остатки логики. Кто-то определенно попытался протолкнуться через Мичимию, которая никого не пропускала и заработала себе удар, не успев уклониться. Пока у него все еще сильно кружилась голова, Куроо сначала подумал, что женщина, с которой он сражался, собралась в очень странной манере обнять того человека. Но вскоре он понял, что она бросилась на него, атакуя голыми руками. Какого. Неужели в руках Мичимии она была просто ручным котенком каким-то?! Невероятно. — Она… — Сражается со своими же людьми, — подтвердил Кенма, затягивая наскоро сделанные бинты. Куроо резко вдохнул, когда его друг закончил оказывать ему спешную первую помощь. — Ты можешь… помочь Тсукки?.. Вокруг, похоже, было безопасно. Рядом никого не было, а вот его ученик, судя по всему, уже потерял сознание. Он и так напоминал мертвеца. А до мертвецов никому дела не было. Покуда они не дышали и не собирались вступить в ряды сражающихся. Но Тсукишима был жив. Он не мог умереть. — С тобой все будет нормально? — спросил Кенма. Если Тсукки погибнет, за себя не ручаюсь. — Да, — Куроо облизнул свои губы. Сухие, потрескавшиеся и окровавленные. Он попытался выразить все свои чувства к Кенме в двух простых словах: — Будь осторожен. — Ты тоже. Задержавшись на мгновение, чтобы быстро поцеловать его в лоб, Кенма тут же поднял свой на удивление целый костыль и как можно быстрее и осторожнее побежал через лагерь, избегая толпы вокруг лазарета, которую охватывало все большее смятение, так как никто уже не понимал, кто был врагом, а кто не был. Куроо, игнорируя боль, заставил себя по крайней мере присесть рядом со своим клинком. На всякий случай, если кто-нибудь попробует выкинуть еще какое-нибудь дерьмо. Он так рано умирать не планировал. Да и терять сознание ему не разрешили. Какая жалость. Потому что сейчас ему очень хотелось забыться. Но он все еще должен был вернуть Яку домой. А вот потом, подумал Куроо. Потом я смогу отдохнуть.

* * *

Последним, в чем Кагеяма нуждался в данный момент, была эта чертова птица. Но он понял, что, как бы она его ни ненавидела, она любила Хинату, поэтому он позволил ей скакать вокруг своего бессознательного хозяина и мягко пытаться разбудить его своим клювом. Но, разумеется, Хината не реагировал. Кагеяму охватил приступ печали. В кои-то веки они оказались в одном положении — оба были заняты тщетными попытками пробудить Хинату и молились, чтобы с ним было все хорошо. — Он проснется, — сказал Кагеяма вороне или, может, просто самому себе. Кто знал? Словно удивленная его голосом, птица взлетела и направилась к нему. — Ух, эй!.. Кагеяма инстинктивно отклонился назад, когда чернушка подлетела к нему, но вместо того, чтобы напасть на него и, как обычно, быть полной засранкой, она села ему на колени, взъерошив перья, но не распуская крыльев. Кагеяма моргнул, глядя на блестящие черные глаза, которые моргнули ему в ответ, и все это совершенно застало его врасплох. — Что ты… Ворона громко каркнула. Потом птица расправила крылья и улетела прочь, исчезая за ближайшими деревьями. Кагеяма нахмурился, не имея ни малейшего понятия о том, что только что произошло, но решил, что про птицу можно забыть. Однако, после нескольких минут, проведенных им в наблюдениях за грудью Хинаты и его дыханием, в попытках занять себя хоть чем-нибудь, птица все-таки вернулась. И опять громко, грубо каркнула. А потом у нее хватило наглости бросить что-то на землю рядом с ним. Оправляясь от удивления, Кагеяма выругал чертову птицу… а потом понял, что она принесла ему фундук. …ох. Может… может, Ворона была ему благодарна? Он каким-то образом завоевал ее доверие или что-нибудь в этом роде? Все животные его ненавидели. Но этот фундук каким-то образом заставил его поверить, что, возможно, он впервые встретился с исключением. Он поделился орешком с чертовой птицей. А та снова села на его колени, по-прежнему не пытаясь ему никоим образом насолить. Она казалась намного, намного спокойнее обычного. Странно было видеть то, как, казалось бы, даже эта маленькая птица грустила по Хинате. — Давай поправляйся, слышишь меня? — проворчал Кагеяма. — Ты не можешь просто взять и уйти, когда все вокруг тебя любят, идиот. Потом он очень осторожно протянулся и погладил перья Вороны. Они были мягкими и гладкими, и он не мог не удивиться тому, какой же чертова птаха была легкой, несмотря на то, как много еды она умудрялась выклянчить. Может, она все-таки была не такой уж и плохой. — Знаешь, если бы ты еще привела нам кого-нибудь на помощь — думаю, ты бы стала моей любимицей. Ворона резко встрепенулась, словно поняла его. Но он, должно быть, просто видел то, что хотел. Кагеяма практически опечалился, когда птица улетела, потому что она, по крайней мере, отвлекала его от мыслей, по-прежнему угнетавших его разум. Он не знал, как долго пытался чем-нибудь занять себя, ходил туда-сюда, что-то тихо напевал и отказывался как следует прокричаться, отпустить всю эту боль, боясь напугать Хинату. Казалось, прошла целая вечность, но все это потеряло значение, когда Хината издал тихий звук позади него, снова проснувшись.

* * *

— Осторожнее, — хрипло прошептал Кагеяма, но он едва ли слышал свой голос сквозь дымку, подернувшую разум. Как бы сильно Хината ни старался, как бы ему ни хотелось открыть глаза и посмотреть на своего друга, он не мог. Он мог лишь почувствовать, как его приподняли, а голову поддержали. К его губам прижали что-то прохладное, и, только почувствовав воду на своей коже, он тут же с жадностью открыл рот. — Не перестарайся, идиот, — более-менее различил его голос Хината. Но вода была слишком хороша на вкус, слишком свежа. Все его тело вопило, желая выпить еще и пытаясь делать большие, большие глотки. Но тут он подавился, и кашель послал по его ноющему телу вспышки боли. Отчаянно пытаясь приглушить ее, он свернулся в клубочек. И приник к ближайшему источнику тепла. — Я ведь говорил, — выговорил его Кагеяма, но голос у него был смягчен волнением и заботливостью. Ах, подумал Хината, чувствуя, как Кагеяма близко и надежно держал его. Он теплый… Под своей щекой он чувствовал неровный шрам, проходящий по груди Кагеямы, и его сильное, равномерное сердцебиение. Не думая, Хината приподнял бесполезно лежавшую на груди руку и провел кончиками пальцев по спине Кагеямы, чувствуя другие шрамы. Он ощутил, как Кагеяма едва заметно задрожал от прикосновения. В слабом сознании Хинаты всплыли воспоминания, казалось бы, такие далекие — выражение лица Кагеямы, когда его спина была оголена. Ужас и стыд. Можно ли было Хинате прикасаться к нему?.. Но он хотел, чтобы тот знал, что в этом… не было ничего… постыдного… — Хината, — прошептал Кагеяма сдавленным голосом. Будучи неспособным ответить ему, Хината лишь промычал что-то, сражаясь с головокружением и многообещающей потерей сознания. Он еще не хотел покидать Кагеяму. Все хорошо? Или мне не стоит прикасаться к тебе? Прости… — Ты… Тьма обещала ему временное укрытие от боли. Но Хината… он хотел, он должен был узнать, что пытался сказать ему Кагеяма. — Ты… я, в-возможно… думаю… я м-многого не знаю об… этом, э-э… Кагеяма глубоко вздохнул, и Хината инстинктивно начал успокаивающе поглаживать его по спине. Его друг, похоже, не возражал, только прижал его к себе покрепче. Он сделал глубокий вдох и после еще одной секунды сомнений заговорил. — Ты просто невозможный идиот. И ты меня с ума сводишь. Я мало чего знаю о любви, но… полагаю, тогда ты хочешь, чтобы этот человек оставался с тобой. Поэтому, поэтому… пожалуйста. Не покидай меня. Ты должен продолжать бороться. Любовь. Любовь, любовь, любовь, это слово эхом отдавалось в разуме Хинаты. Просто сломленный голос Кагеямы, с трудом произнесший это слово — он звучал в его голове снова и снова. Всю его грудь охватило тепло, омывая его ноющие нервы, напряженные от постоянной боли. Это их немного успокоило. Хината столь многое хотел сказать Кагеяме в ответ, но его сознание и язык не позволяли ему. Поэтому он неуклюже поцеловал шрам на груди Кагеямы, прямо напротив его сердца. Я скажу тебе, когда снова проснусь, поклялся он себе, когда тьма медленно прокралась в закоулки его разума, а тело все сильнее требовало отдыха. Даже треск, означавший появление кого-то позади них, и то, как тревожно напрягся Кагеяма, не смогло предотвратить его потерю сознания.

* * *

Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ! Крик внутри нее захватил весь ее разум, когда грязная рука схватила ее горло, а она начала пытаться ослабить хватку. Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ! Тут прямо над ней воздух наполнился пронзительным вскриком. Со вспышкой темных перьев и чистой ярости с неба спустилась Ворона. Ячи почувствовала, как хватка на ее горле ослабла, а мужчина закричал, когда птица атаковала его лицо. Ячи упала на землю и тут же поползла подальше от криков. Плотный кустарник старой ежевики и плюща позади нее поддался. Она видела, как с гневным шипением к схватке присоединилась и Неко, а сама Ячи продолжала отступать, удаляясь в безопасность. Небрежно я заделала тут дыры, смутно подумала она. Ветви хлестали ее кожу, оставляя на ней длинные царапины. Ее волосы за что-то зацепились, и скальп вспыхнул болью, когда она, не обращая внимания, продолжила ползти в безопасность ее убежища. Она ползла и ползла, пока не пробилась сквозь плотные ветви и не упала спиной вперед на лесную постилку снаружи лагеря. Ее тело зашлось дрожью, и она почувствовала, как внутри нее нарастало давление, заставляя ее чуть ли не захлебываться собственным воздухом. Нет, нет, не сейчас. У нее не было времени поддаваться панике. Ячи заставила себя сделать несколько глубоких вдохов и попытаться подумать. Что теперь? Она должна была вернуться обратно в лагерь. Но какая от нее там будет польза? В ее сознании вновь вспыхнул человек, который хотел убить ее. В своем состоянии она и себя-то не могла защитить, не говоря уже о ком-либо другом. Если на то пошло, она только отвлекать остальных будет. Громкий треск веток позади нее заставил ее резко отвлечься от своих раздумий. Но эта была Ворона, пробивающаяся сквозь заросли с требовательным карканьем. Неко следовала за ней — шерсть у нее была взъерошена, и она слегка хромала, но, слава Богу, выжила. Ворона подпрыгнула, сделала острый круг вокруг головы Ячи и снова пронзительно вскрикнула. Она отлетела подальше, вернулась, снова каркнула и полетела вперед. Очевидно, она хотела, чтобы Ячи последовала за ней. Неко уже начала рысить за своей подругой. Девочка оглянулась через свое плечо, на стену лагеря, за которой ее семья сражалась насмерть — но там она могла им только помешать. Потом она вновь посмотрела на Ворону, все еще зовущую ее. Ворона могла привести ее к Хинате и, следовательно, к Кагеяме тоже. Ячи сжала кулаки и приняла решение. Ворона вела ее за собой долго, намного дольше, чем она ожидала. Время от времени Ячи начинала сомневаться в себе, хотела вернуться, думала о том, куда они направлялись и что ее там ожидало. Ее воображение предоставляло ей огромное количество вариантов — мертвые, сломленные, потрепанные и побитые Кагеяма с Хинатой. Может, от них вообще только зубы остались, чтобы она забрала их в качестве напоминания о своем брате и его друге, с которым она толком и сблизиться-то не успела. Или, возможно, они все еще боролись, захлебываясь своей собственной кровью и пытаясь молить о помощи — но, в конце концов, что она тогда смогла бы поделать, разве что пробормотать им какие-нибудь утешения и через силу наблюдать за тем, как они умирают?! Она практически удивилась, когда протолкнулась сквозь заросли ежевики и уставилась прямо на Кагеяму. Который, может, и был потрепанным, но точно не умирал. Он выглядел совершенно ошеломленным, волосы с одной стороны стояли торчком, грудь была оголена, и все шрамы было видно; он держал Хинату у своей груди так, словно готов был умереть за него раз десять. Взгляд в его глазах — дикий, загнанный в угол и беспощадный в его решительности — практически позволил ей легко представить, каким он был в прошлом. Ячи немедленно подняла руки, показывая ему свои ладони. — Это всего лишь я, — взмолилась она, чувствуя ускорившееся сердцебиение, замечая, что Хината вообще не был в порядке, судя по бинтам вокруг груди и закрытым глазам. Он был бледным, слишком уж бледным. А что, если он уже умер? Что, если именно поэтому Кагеяма так выглядел?! Но Кагеяма постепенно расслабился. Сначала его взгляд смягчился, и вся та строгость превратилась в нечто настолько потерянное и растерявшееся, что это разбило сердце Ячи. Когда его ужасающая маска спала, Ячи подбежала к нему, слыша крики Вороны над свой головой. — Как он?! О Боже… — Он просыпался буквально пару секунд назад, — голос у Кагеямы был практически хриплым. — Я, я сделал все, что мог… но я не знаю, достаточно ли этого… Приблизившись, она заметила, как неряшливо был перевязан Хината — на лучшее Кагеяме в таком случае рассчитывать не приходилось. — Что произошло? — прошептала Ячи, чувствуя, как слезы защипали ее глаза, и сплела свои пальцы с пальцами Хинаты. Казалось, что-то в Кагеяме изменилось — выражение его лица было практически нейтральным, пока он все ей рассказывал. — Они напали на нас. Хината принял стрелу за… — он затих, но у Ячи имелись кое-какие подозрения на тему того, что он хотел сказать. — Мы прыгнули с водопада. Он вытащил меня на берег. Я… По его лицу мимолетно пронеслась какофония разных выражений, словно он сражался в какой-то битве, будучи неспособным сбежать — и не зная, какой стороне доверять. — Кагеяма, — мягко сказала она. — С тобой все в порядке? Юноша моргнул, глядя на нее, словно у него ушло какое-то время, чтобы понять, о чем она его вообще спрашивала. — Я… Хината… — Кагеяма, — повторила она. — Что насчет тебя? — Я… — он нахмурился, совершенно сбитый с толку. — Я не получил никаких серьезных ранений… Она протянулась к нему и мягко прикоснулась к его щекам своими ладонями. Прикосновение, казалось, шокировало его, зато он, наконец, полностью обратил на нее внимание. Он уставился на нее, словно не знал, что с собой поделать, или чего от него хотела Ячи. Сколько бы ни повидали его глаза за его жизнь, какой-то его части так и не было позволено повзрослеть, оставляя его беспомощным и растерянным в подобной ситуации. — Нет, милый, — сказала ему она, пытаясь улыбнуться. — Ты как себя чувствуешь? Как ты справляешься? Эти двое пропадали вот уже второй день. Сколько Кагеяма уже провел времени с бессознательным, раненным Хинатой, имея лишь тени собственного разума в качестве компании? Выражение лица Кагеямы, казалось, вышло из-под контроля, теряя свои строгие очертания, словно ее слова и прикосновения разрушили его последнюю линию защиты. Он закрыл глаза, но она видела, как они заблестели от выступившей в них влаги. Ячи осторожно помогла ему уложить Хинату обратно на землю, пока Кагеяма пытался удержать в себе слезы. Ему удавалось до тех пор, пока Ячи не обхватила его в самом теплом и крепком объятии, которое могла себе позволить с одной рукой в шине. — Это не твоя вина, — сказала ему она. — Он справится. Все хорошо, Кагеяма. Можешь поплакать. Издав приглушенный, сломленный звук, Кагеяма сдался. Он уткнулся лицом в ее плечо и расплакался, проливая слезы, которые, должно быть, слишком долго держал в себе. И пока Ячи старалась как можно крепче держать его, гладить его по волосам, как она поступала с Хинатой так часто, она уже не могла сдержать и своих собственных слез, подступивших к глазам. Ячи с Кагеямой были все еще живы, но справится ли Хината? Их родители пропали. Все остальные сражались с врагами в эту самую секунду. Смогут ли они вообще найти и вернуть дорогих себе людей? А что, если остались только они? Трое сломленных жизнью детей без дома и семьи. Она не могла потерять еще одну семью в кровавой резне. На этот раз она этого не переживет. Но ничего из этого Ячи сказать вслух не могла, она не была готова взвалить на Кагеяму такую ношу, рассказав ему о том, что сейчас происходило в лагере. Поэтому она молчала, и они как можно крепче прижимались друг другу, пытаясь найти друг в друге хоть какое-нибудь утешение.

* * *

Когда Хината проснулся, то увидел две пары опухших глаз и улыбнулся, когда оба их обладателя взяли его за руки. Они их не отпускали даже когда он снова уснул, и Ячи очень хотелось верить всем тем утешениям, что она бормотала в отчаянных попытках их успокоить. Но она понимала, что у нее все равно не получалось.

* * *

Куроо провел несколько бездыханных моментов в непонятном ожидании, но потом постарался сообразить, что происходило на поле битвы вокруг него, пока он бесполезно валялся на земле, пытаясь игнорировать боль. Руки Кенмы все еще мелькали вокруг тела Тсукишимы, пока всех остальных людей вокруг полностью одолело смятение, потому что понять, кто был на чьей стороне, стало практически невозможно. Эта женщина чуть не убила его. А теперь она была занята, надирая задницы своих собственных товарищей. Какого. Черта. Сжав зубы, Куроо выжал из себя уже давно опустошенные остатки сил и превысил все свои лимиты, вставая на ноги. Он должен был... что-нибудь предпринять. Положить этой схватке конец. Узнать, как там Тсукишима... Болезненно прикусывая губу, он не позволил себе поддаться волне агонии, грозившей потерей сознания. Головокружение и тошнота тут же накрыли его с головой. Твою мать, подумал он. Все вокруг потемнело, а звон в левом ухе буквально оглушал его. Ощущая вокруг один только всепоглощающий хаос, он понял, что начал заваливаться набок. Его подхватила и удержала в вертикальном положении чья-то сильная рука. — Осторожнее, — произнес голос, который Куроо уже боялся больше никогда в своей жизни и не услышать. Глубокий баритон заставил его сердце сбиться с ритма в бездыханной радости и облегчении. — Вот скотина, — услышал он свое бормотание, несмотря на неповиновавшийся язык. — Выжил ведь. Он заставил себя открыть глаза, и черные точки начали медленно исчезать, но он уже мог разглядеть скромную улыбку на потрепанном лице Даичи, удивительно бледным под темными синяками и ранами. — Выглядишь, словно побывал в аду и вернулся. — Могу и о тебе сказать то же самое, — выпалил Даичи в ответ. Звучал его голос таким же хриплым и вымотанным, каким чувствовал себя Куроо. — Тебе нужна помощь Суги... — Сначала остальные, — прервал его Куроо. — Я переживу. Но сперва ты должен прекратить все это... — Положись на нее. — Нее? — Саеко. И почему же Куроо совершенно не был удивлен.

* * *

— Оставайся с Сугой, защищай его, — сказала она дрожащей Киеко, которая кивнула в ответ, но Саеко все равно видела, как она рассеяно оглядывала лагерь, вероятно, ища Ячи. Саеко не могла позволить себе высматривать кого-то конкретно в такой момент. Она видела лишь полнейший хаос, и пришло время положить ему конец, прямо сейчас. — Держись поблизости, но не слишком, — сказала она Акитеру. Одного его отпустить она не могла, учитывая, что наброситься на него могли обе стороны. — Кей, — выдохнул Акитеру, и буквально в следующую секунду он исчез, убегая прямо за Сугой и Киеко к его потерявшему сознание брату. Ну, ладно. С ними он будет в безопасности, а большего ей и не надо. С ними все будет в порядке. А вот парень, который хотел атаковать двух ее парней — что ж, этому дегенерату сейчас явно будет чертовски плохо. Она приближалась к нему широкими шагами, видя бессознательного Танаку и Ямамото, пытавшегося защитить его. — Если хочешь его убить!.. Бедный мальчик едва и слова-то мог выговаривать, а все равно пытался заслонить своего друга своим же сломленным телом. — Сначала придется убить меня... Он закашлялся, трясясь от напряжения, которое требовалось ему на роль живого щита. Саеко было больно видеть своего гордого паренька таким. Тем более — ее собственного неподвижного брата. Она положила ладонь на плечо Ямамото и сжала его. — Твой поступок очень храбр, но в нем больше нет нужды. Она резко посмотрела вперед, тут же заставляя нападающего замереть на месте. Он уставился на нее, как цыпленок на лису, и с его губ сорвался тихий всхлип, пока у нее по лицу медленно расплылась дьявольская улыбка. Одними губами она беззвучно сказала ему: «большая ошибка», а потом резко бросилась вперед, обезоружив его одним плавным движением. Это было едва ли не слишком легко. Она отбросила его оружие, положила руки ему на плечи и вдарила коленом прямо в пах с такой силой, что тот немедля рухнул на землю. Пытаясь игнорировать его стоны агонии, она развернулась к Ямамото. — Он жив?! — потребовала ответа она, чувствуя, как в ней проснулся истерический страх, пускай мужчина и выдохнул «да» буквально через мгновение. — Ох, слава Богу. Ты вел себя храбро, спасибо, что уберег его. Она поцеловала Ямамото в лоб, а тот уставился на нее так, словно пред ним расступились облака, открывая ему путь в рай. — Держитесь тут. Саеко снова встала в полный рост и свистнула Суге, жестами показывая ему на его следующих двух пациентов. — Будьте осторожны. Ваша сестренка сейчас все это дело прикроет, я обещаю. Несчастный нападающий уже поднимался на ноги, что по крайней мере означало хорошо подобранный момент. Подпитываясь своей злостью и болью, она попросту схватила его за ухо и потащила за собой через весь лагерь, особо не обращая внимания на то, поспевал ли он за ней. Достигнув сборища сражающихся перед лазаретом, Саеко дернула рукой, бросая человека перед собой и прямо в гущу разгоревшейся схватки. В нее резко вперились три пары глаз, две их которых были ей знакомы — Нарита и Фукунага. Она засунула пальцы в рот и продемонстрировала наихудший, самый оглушительный свист за всю ее жизнь. Люди немедленно застыли на месте. Фукунага прикрыл уши, выглядя так, словно его только что ударили в живот. Теперь она привлекла всеобщее внимание, все смотрели на нее. Она по очереди встретилась строгим, безоговорочным взглядом со всеми вокруг. — Все вы! — приказала она. — Оружие на землю! Немедленно! Она вложила кулак в ладонь, хрустя костяшками. — Дважды повторять не буду. Оружие со звоном попадало на землю. Саеко спокойно прошла в гущу толпы, по-прежнему одаривая всех жестким взглядом. Она подобрала кинжал и покрутила его в пальцах, а потом снова огляделась, рассматривая незнакомые лица и буквально излучая убийственные намерения. Она тут нахрен не дурака валяла, и она хотела, чтобы все это понимали. — Радуйтесь, что я сегодня в хорошем настроении, — объявила она. — Ваша предводительница только что погибла. Вам не обязательно разделять с ней ее судьбу. Я даю вам столько времени, сколько у меня уйдет на то, чтобы досчитать до ста, чтобы вы убрались отсюда. Я вас не трону. Но если когда-нибудь увижу одно из ваших лиц тут в округе — вас настигнет медленная и болезненная смерть. Все ясно? Она еще и одарила всех острозубой улыбкой в придачу. Они убежали, как испуганные кролики. Один из них вырвался из-под женщины, которая его отпустила, а вот сама она, похоже, никуда не собиралась. Она встретилась со взглядом Саеко из-под ресниц и слегка склонила голову. Осталось разобраться лишь с ней, а потом можно и ранеными заняться. — А кто ты у нас такая? — спросила Саеко женщину. Тут до нее кое-что дошло — может, это и есть та самая Лебедь Мичимии? Та, по которой она так сильно скучала и боялась, что она погибла в пожаре? Или еще хуже, оставила ее помирать в пожаре? Коты и Вороны приблизились к ней, словно готовясь атаковать. Но Мичимия ринулась вперед, раскинув руки и загораживая ее. — Не трогайте ее! Пожалуйста! По толпе способных стоять выживших пробежала волна сомнения и враждебности — столь сильная, что Саеко едва ли ее не коснуться могла. Но пока у них на повестке дня были другие проблемы. — Я доверяю тебе, но не ей. Следи за ней. Выкинет что-нибудь, и сегодня умрет кто-нибудь еще, услышали меня? Мичимия решительно кивнула. — Она не доставит никаких проблем. Больше не доставит. — Пока сойдет. Все вы! Кто еще может двигаться. Помогите мне собрать наших людей и решить, кому требуется неотложная помощь. Мы вернули Сугу и Даичи домой. Давайте всех подлатаем, а потом найдем и остальных, верно? Ее слова были встречены тишиной. На нее смотрели уставшие, полные ужаса глаза, горящие лишь на одном только адреналине битвы, которая все еще бушевала в их сердцах и головах. — Я вас не слышу, Карасуно, Некома! В ответ она услышала тихий, но четкий хор голосов, кричащих «Да!» Пока и этого будет достаточно.