Комедия в чёрно-белых тонах

[1]       У Ивана, наконец, закончился ремонт. По этому случаю была устроена небольшая пирушка. Михась заценил вид преобразившейся баб Нюриной квартиры. Вместо двери в комнату появилась арка, кухня изменилась до неузнаваемости, ванна сверкала итальянским кафелем и приобрела новую душевую кабину, люстры исчезли – вместо них появились точечные светильники. В общем, все было свежо, красиво и комфортно. Мебели, правда, пока практически не было, кроме большой двуспальной кровати.       Иван распотрошил на кухне принесенные пакеты, и быстренько накрыл стол. – Отметить бы это дело, – предложил он, кивая на бутылку вермута, сиротливо стоящую в стороне. – Я не буду, – сразу отказался Михась, помня о последствиях.       Иван, умирающий от желания заполучить Акельферда в кроватку, решил правдами и неправдами залить в него хоть наперсток. Михась на тесный контакт не шел, но уже не дергался и не сопротивлялся, когда Иван «нечаянно» его лапал. Делал он это аккуратно, невзначай, и Мишаня привык, что Ванька до него все время дотрагивается – то приобнимет, то погладит, то, шутя, прижмет. Вроде и не пристает, все в рамках приличия. – Да, давай, по пятьдесят грамм, мы же дома. В крайнем случае, донесу. Или у меня ляжешь – кровать большая. – И что мы будем делать вдвоем в одной кровати? – Спать. Да не трону я тебя, клянусь. Если сам не захочешь. Я тебя хоть раз принудил? – Нет, – согласился Михась. Иван действительно не приставал и не наглел. – Наливаю? – Вань, я алкоголь плохо переношу, я ж отключусь сразу. – А я тебе много и не предлагаю. Хочешь, совсем на донышко налью? – Ну, если только на донышко, – все еще сомневаясь, согласился Михась.       Иван, пока Мишаня не передумал, открыл бутылку и плеснул ему в махонький бокальчик на самое дно. Себе налил обыкновенную порцию. – Чокаемся? С новосельем меня! – С приобретением, – поздравил Михась, пригубляя, а затем махом допивая вермут. – Ешь, может и не прибьет тебя.       Михась взялся за закуску. Иван зорко наблюдал за подопечным, отмечая малейшие изменения в состоянии соседа. М-да-а. Бьет его сразу – у Михася разгорелись щеки, заблестели за стеклами очков глаза. «Больше наливать не буду, а то вырубит, тогда толку никакого», – думал Иван, пережевывая выловленный из салата лист айсберга [2]. На Михася же напала птица-говорун – обычное дело при принятии пятидесяти граммов на его хилую грудь. – Вань, а почему ты мне ничего не рассказываешь? Мы каждый день почти с тобой ужинаем, ходим по магазинам выбирать тебе мебель, ты чинишь мои выключатели и розетки, готовишь мне еду. – Так ты мне тоже еще особо про себя ничего не рассказал. А набиваться я не люблю. Да ты и не спрашиваешь никогда. – Мне неудобно. Но все-таки ты… и здесь… Как так получилось? – Да просто. Он прилетел, она залетела, но не была готова воспитывать такого ребенка. Он улетел, она определила меня на попечение государству – вот и вся история. – А кто он? – В душе не ебу, – на нормальном, таком, русском, матюгнулся Иван – И даже не пытался найти родителей? – А зачем? Мне дали фамилию, имя, отчество. С ними и живу. Приспособился. Всё как у всех. Выучился, работаю, живу. – И какая у тебя фамилия? – Димитров Иван Васильевич. – Н-да-а. Русский. Чистокровный. А я, вот, Акельферд Мойша Давидович. Тоже русский, – захихикал Мишаня, тыкая вилкой в Ванькину тарелку, утаскивая тигровую креветку. – Хорошо, хоть не Изя Шниперсон. Ванька смотрел на эту вольность, не веря своим глазам. «Давно надо было споить. Дурак я, и тормоз» – Я слышу, что ты общаешься только с мамой. Отца тоже нет? – Нет. Отец погиб, когда мне и трех не было – глупая смерть. Такой молодой был. Но кирпичи имеют свойство падать в самый неподходящий момент. – В смысле? В натуре, кирпич упал? – Да нет, я образно. Поскользнулся зимой, упал, ударился виском о бордюр и умер на месте. Нелепая смерть. Как мама пережила – не знаю. Я ж недоношенный родился, хилый совсем был. Она меня еле выходила. Все время болел, а тут еще одна осталась. Мама у меня золотая и очень меня любит. Строгая, правда, но мне это не мешает. Так больше замуж и не вышла. Опекает меня все время. В данной ситуации, может, кому-то было бы и стыдно от такой гиперопеки, но мне это по душе. Я всегда знаю, что обо мне беспокоятся и любят, – откровенничал охмелевший Мишаня. – Да, это хорошо, когда есть кому о тебе подумать, – согласился Иван. – И как она тебя до сих пор не женила? – решил закинуть удочку Ванька, маявшийся этим вопросом. – Сам не знаю, хотя я ей приводил несколько раз своих девушек. Забраковала всех. Та кривая, эта косая, то руки не оттуда, то ноги. Все сводит к потомству – дескать, внуки должны быть от хорошей женщины, а не от этих недоразумений. – Мишаня горестно вздохнул, – да кто ж на меня позарится для качественного потомства? Это в голове у меня ума палата, – постучал он рукой по макушке, – а девкам же нужно, чтоб как у тебя: во и во, – потыкав в Ванькин бицепс на руке и в середину широкой груди, уточнил Михась. – Хотя, что я говорю, на таком бы и я женился. Загляденье. Только вот дреды зря снял. Красивые были, – подперев рукой голову и разглядывая Ивана масляными глазами, заявил Михась. У Ивана вылезали глаза. Господи, он действительно кретин. Второй месяц танцует вокруг него танго. Надо было ему еще в первый же день дать понюхать пробку. Но такого откровения стоило ждать… елки. – Миш, а Миш? – А? – отозвался находящийся в блаженном состоянии Мишаня. – Дай я тебя поцелую, а? Можно? – Поцелуй. Отчего ж нельзя… Иван, пока Михась не передумал, вылез из-за стола и аккуратно стянул его со стула. Мишаня улыбался, запрокинув голову. – Сколько в тебе сантиметров? – поинтересовался он – Сто девяносто восемь без обуви, – ответил Ваня, снимая с него очки, – а в тебе, по-моему, и ста семидесяти нет… – Метр шестьдесят два! – гордо отрапортовал Михась, безрезультатно пытаясь встать на цыпочки. – Высо-о-кий, – следя за попытками Михася подтянуться, засмеялся Иван. И чтоб сосед не мучился, приподнял его повыше, подхватывая под зад. – О! Теперь хорошо видно, еще б очки вернул. – Я ж не книжка с мелкими буквами. Так не разглядишь? – Разглядю. Разгляжу, то есть, – Мишаня путался в определениях, но не в своих руках. Сначала он пощупал брови. Затем потрогал слегка широковатый нос. Погладил волосы. В последнюю очередь пальцами обследовал полные Ванькины губы. – Мягкие, – отметил он удовлетворенно, – целуй!       Ивана упрашивать не пришлось, и он приложился к Мишаниным губам. Акельферд млел и таял. Целовался Димитров просто на вынос тела – вот прямо сейчас можно было выносить, как тряпочку – до того ему было хорошо. Процесс затягивался и углублялся, а Мишаня возбуждался. По телкам он не ходил уже сто лет, по мальчикам тем более. Он заерзал на руках у Ивана, ощутив его приличный стояк. Оторвавшись для очередной порции воздуха, Мишаня уточнил: – У тебя стоит?! – Конечно, стоит. Уже давно. На тебя. Я тебе как бы еще в самый первый раз намекнул, когда ты мне в глаз дал. – Ой, извини. Я сам не знаю, как тогда так получилось. Я нечаянно. – Ничего, на мне синяков не видно, – еще теснее прижимая к себе тельце Акельферда, успокоил Ванька. – Может, дашь уже? Миша на несколько секунд задумался и, кивнув головой, ответил: – Дам, а то ты мне уже снишься ночами. – Ну ты и… принцесса на сене… – охренел от новости Иван и потащил Мишаню на новую кроватку. – Ни себе, ни людям!       Мойша даже не подумал раздеться сам, полностью переложив эту миссию на Ивана. Тот снял с него все в рекордные сроки. Миша только приподнимал руки, задницу, ноги. Разложенный на кровати, он наблюдал за Иваном. Тот выпрыгнул из штанов за пару секунд. – Ничего себе, – присвистнул Мишаня, – ты уверен, что это в меня поместится? – Я постараюсь. – С ума сойти. Впервые такое вижу. – Михась поднялся и сел в кровати, рассматривая здоровую Ванькину елду. – Что-то у меня сомненья возникли. – Мы их сейчас развеем, – пообещал Димитров, опрокидывая Мишу обратно, накрывая своим телом и возобновляя прерванный на кухне поцелуй.       Михась сразу закинул ему ноги на бедра, прижимаясь покрепче. Опавший член снова поднялся, и он потерся им об Ивана. – А давай померяем пиписьки, – предложил Михась, – мне просто интересно, моя хоть до половины твоей дотянет? – Мойша, заткнись, – попросил уже взведенный Ванька, – Я твою пипиську и так уже люблю и без внимания ее не оставлю. А тебе точно наливать больше нельзя. – Нельзя, я тебе говорил. Но все-таки хорошо, что ты налил, а то я бы еще долго мучился, – подвел черту Михась, вцепляясь пальчиками в мясистую Ванькину жопу.       Иван, застонав, побился головой о Мишин лоб и принялся за дело. Им был изучен каждый сантиметр тщедушного тельца, перецелованы все косточки. Худой был Михась неимоверно – на ребрах можно было играть, как на аккордеоне. Он перекатился на спину, перекладывая его на себя. Михась гладил широкую грудь, любовался Иваном, и, причмокивая, приговаривал: – Краси-и-вый… и че-е-рный. Мне нра-а-вится. Свет они не выключали, поэтому каждый разглядел друг друга в деталях. – Ты обрезан? – удивился Иван. – Конечно, я же еврей. – У меня ты первый такой… весь обрезанный… – умилился Иван, хватая Мишаню за член. – Хорошая у тебя пиписька, и не надо ничего мерить. – А много у тебя было необрезанных? – задал чисто женский вопрос Михась. – Миш, ты чё, серьезно? Да я за свои двадцать девять лет в первый раз так долго за понравившимся парнем ухаживаю. Какая разница, сколько их было? – Я твой парень? – Ну, если ты не против, то было бы неплохо. – Не против. – А, может, мы наконец трахнемся? А то у меня уже яйца звенят.       Придерживая Мишаню, Иван подтянулся к краю кровати и стал трясти свои штаны. Из кармана выпал небольшой тюбик смазки. – Ты что, ее с собой все время носишь? – Конечно. Надежда умирает последней, а я каждый день надеялся. Иван перекатил Мишаню на бок, придавая удобную позу. – Давай я, – предложил Михась. – Нет, я хочу сам, – выдавливая прозрачную субстанцию на пальцы, ответил Ваня. – Ты потише сначала, а то мне как-то слегка страшновато. Размеры у тебя какие-то нечеловеческие. – Я аккуратно, на полшишечки, пока не привыкнешь. Ванька щедро смазал свой агрегат, нанес смазку на Мишкин задний вход, погладив пальцами. – Только не тяни, лучше сразу, – предупредил он – Хорошо, – Иван начал протискиваться внутрь. – Ой, ё-опт, – проскулил Мишаня, – жесть… – Я тихонько, – успокаивал Иван, целуя костомыжки позвоночника. – Давай, переживу. Ваня медленно, с перерывами продвигался вперед, слушая, как кряхтит Михась. Одурел он сразу – так было тесно. Видимо, у Мишани или никого не было, или давно никого не было. Втолкнув, наконец, все до конца, он замер. – Ты как? – Нормально. Ну ты и кабан. Отъел конец, что даже в жопу не помещается. Нет, это было что-то. Нормальные люди, занимаясь сексом – занимаются делом, а у этого рот не закрывается. Ванька начал двигаться. Михась вцепился рукой в его бедро, прислушиваясь к ощущениям. Дискомфорт он перетерпел, теперь должна начаться самая приятная часть. Времени это много не заняло, и Михась снова почувствовал возбуждение. Шумно выдохнув, он стал подмахивать Ивану. – Черт, черт, – пискнул он, когда Иван начал подрачивать ему член и одновременно удачно проехался по важному стратегическому месту внутри. – А-ах, шатан [3]. Мишаня поскуливал, вскрикивал, подгонял Ваньку. Все это сопровождалось громкими возгласами и нецензурными словами. Димитров сцепил зубы, чтоб громко не стонать, ибо тоже был на пределе. Михась разошелся, и Ивану пришлось прикрыть ему рукой рот – стенки в хрущевках были тонкие, а соседи с хорошим слухом. Тот мычал, извивался, крепче насаживаясь на здоровый Ванькин член. Долго они не выдержали – у Ивана был уже хронический спермотоксикоз, а у Мишани – вынужденное воздержание. Первый кончил Акельферд, за ним через пару толчков – Иван. Член сокращался внутри, выплескивая тонну накопившейся спермы. Михась обмяк, Ванька тяжело дышал. – Мишечка, ты как? – чувствуя ненормальную расслабленность Михася, спросил он. Мишаня не ответил. – Миш! – потормошил он, вынимая все еще стоящий член из Михася, заволновался Ванька. Перевернув Мишу, он растерялся – тот был в отключке. – Миша, Миш! – похлопав ладонью по щекам, звал из нирваны Акельферда Иван. – Да что ж ты такой неженка, Господи, такого еще у меня не было. Мишань! – позвал снова он, сильнее хлопнув по щеке. Михась открыл глаза, глядя расфокусированным взглядом на черное лицо перед собой. – Что это было? – Оргазм, наверное? – ответил Иван, целуя Мишаню, – ты как? – Улет. Хочу еще. – Прямо сейчас? – А что, у тебя не встанет? – У меня на тебя все время стоит. Давай передохнем, а то опять отключишься. – А я отключился? – Сознание потерял. Напугал меня до чертиков. – Тогда принеси мне молока, а потом отнеси в душ, а то у меня, по ходу, внутри как минимум литр спермы. Где она у тебя вся поместилась? – Главное, что она попала по назначению. – И как же безопасный секс? Смазку, значит, в кармане таскаешь, а презервативы – нет? – Я ручаюсь за свое здоровье – могу все справки принести. А кроме тебя, я пока не собираюсь с кем-либо заниматься сексом. Я тебя пометил, – улыбнулся он, – так что ты теперь мой с потрохами. – Пока? То есть это временно? – надулся Акельферд, – ну и ладно, хоть потрахаюсь в удовольствие. – Не временно. Я просто неправильно выразился. Я слишком тебя хочу и не собираюсь ходить на сторону. Ты мой партнер и парень. Если очень переживаешь, то можем использовать средства защиты. – Чего после драки членом махать. Уже поздно, так что будем получать удовольствие. Молоко, – напомнил он Ивану.       Через несколько минут Мишаня был напоен молоком, вымыт в душе и в течении ночи оттрахан еще три раза. Измотанные, они уснули на Ванькином диване, даже не прикрывшись простыней. Алкоголь из Михася уже выветрился после первой отключки, так что остальные три перепиха прошли в полном сознании. Иван никак не мог натискаться наконец-то полученными Мишаниными костями, поэтому, даже уснув, он подгреб его под себя, крепко прижимая, будто паломник, получивший из раки [4] в безраздельное пользование святые мощи. [1] фраза из кинофильма «Ширли-Мырли» [2] Айсберг – сорт кочанного салата [3] Шатан – черт (идиш) [4] Рака – большой ларец в форме саркофага, сундука, предназначенный для хранения мощей святых.