Чужие тайны.

Здравствуй, любимая, мой неуязвимый друг. Здравствуй, любимая, чертополох и репей. Здравствуй, любимая, у меня припасено столько слов для тебя, Но я забыл, где мы были. (с.)

      На закате все краски казались чуть приглушёнными медовым свечением уходящего солнца. Лучи размашисто слизывали с небосвода последнюю синеву. В резных кронах деревьев, чирикая и перепрыгивая с ветки на ветку, игрались крохотные птицы. Песнь терялась среди изумрудного кружева и подрагивала на лету. Небо — голубая дымка, по которой плывут упитанные, пористые облака. Иногда птицы, встрепенувшись, взлетали вверх, и небо тотчас превращалось в скатерть, на которую кто-то неаккуратный просыпал горсть семечек.       На зелёной лужайке тёмные следы, оставшиеся от воды, они же и разместились на веранде. Деревянный пол быстро впитал влагу, а ослабевшее за день солнце не торопилось её сушить.       Босоногая девушка, раскачиваясь на носочках, развешивала бельё на упругих верёвках. Медный таз стоял у её ног, а вокруг него пузырилась мыльная вода. Девушка поднималась на носочках, замахиваясь на натянутую верёвку, полы зелёного платья хлестали её тощие щиколотки. С развешенного белья стекала вода и падала подле её босых стоп. — Выжимай вещи лучше, — недовольно произнёс Леви, выходя из дома. За его спиной — уютная крохотная комнатка старого домика, снятого на жалкие отпускные. Деревянный пол, одноместная кровать, идеально заправленная с самого утра, вычищенный от пыли и всего сора стол для работы. — Вот это всё, — кивок на таз, — должно оставаться у реки. Если у самой руки слабые, то просила бы меня. — Со стиркой я сама как-то справлюсь, — бросила Элиот, недовольно нахмурившись.       Она подняла на него глаза и посмотрела сквозь, в и внутрь. Будто разом пронзила, разоружила и отослала — так только она могла. Именно поэтому он и терпел её характер с неизменной гнильцой, кованые ухмылки и эти тощие руки, которые в принципе не были созданы для любой работы. Но Элиот трудилась часто и много, никогда не жаловалась, таскала тяжёлые тазы, мыла полы, опускала ладони в воду, чуть поддёрнутую льдом. Она, кажется, не умела жаловаться на тяжбу, и боже спаси того, что начнёт сочувствовать ей. — Я не ругаю тебя, но всё-таки полы придётся помыть.       Она дёрнула плечом. Качнулись её белые волосы, до сих пор напоминающие ему топлёное молоко. Сейчас, когда золото солнца таяло на горизонте и лучи касались её головы, весь свет исходил только от этой женщины, а никак не с небес.       А Элиот ведь совершенно точно женщина, уже не скуластая девчонка и не путанная девица из кабака, а женщина. От этого у Леви что-то щемится и грызётся внутри, ну там у сердца, между рёбер. Внешне никаких перемен не стряслось: лицо всё такое же бледное, больное, глаза круглые, волосы жёсткие и лохматые, со спины, когда не в юбке, скорее мальчишка, чем леди, но вот двигается — как же она, господи, двигается, — и гори оно всё огнём. В несуразной Элиот, от которой сбежала бы любая тварь, женственность расцветала пёстрой розой и никак не собиралась скрываться в тени скромности. В ней, больной и упрямой, распускались цветы, сжимающие глотку самой Элиот и царапающие внутренности. — Как скажешь.       Леви расслышал в её голосе несвойственную покорность, почти что раздражающую. Элиот вообще не умеет быть приветливой, если это ей не нужно. Сейчас она даже не посмотрела на него, а быстрота жестов и сухость тона говорили лишь об одном. — Ты, что, обиделась?       Дикость какая.       Элиот ведь не чужестранка, они в одной лодке качаются. Он прекрасно знает и её ужимки, и лёгкий взгляд, отчего-то пригвождающий к самому воздуху, как к кресту, и эту тишину после всех его вопросов — чтобы не выглядеть задетой, слабой, для него быть слабой нельзя, никак нельзя. — Глупости.       И не обернулась.       Тонкая ткань платья пропускает камешки её позвонков, плотное кружево касается белой кожи, и там остаются красные пятна — рядится, чтобы радовать его, а у самой на всю эту красоту раздражения. Глупая. — Думаешь, я к тебе придираюсь?       Элиот тяжело вздохнула и наконец-то посмотрела на него, чуть склонив голову на бок. Её глаза в свете солнца снова показались ему невыносимо красивыми, будто с медовыми каплями внутри. Как вообще с этим можно жить? С этой тяжестью внутри лишь от одного взгляда её глаз? Ничего ведь нет жизненного в её существовании рядом: он прожил больше тридцати лет без, и прожил бы ещё.       И что-то было не так: то ли слишком глаза сияли и не гневом вовсе, то ли что-то другое — сложное и неправильное. Это как смотреть на старую знакомую картину и замечать, что крохотная деталь переменилась, но не суметь найти, какая именно. Отвратительное чувство.       Первый звонок в этом театре абсурда. — У тебя и так много работы, — проговорила Элиот, быстро разворачивая кипельно-белые рубашки. — Не думаю, что стоит отвлекать тебя. Да я и сама прекрасно справляюсь. Могу и тебе помочь. Помнится, Смит сказал, что если ты не разберёшь все бумаги, он заставит тебя заниматься этим и после отпуска.       Элиот двигалась, воздушная и прекрасная, именно что прекрасная: глина, тающая в руках мастера, всё в ней было удивительно гладко и сочеталось самой природой. Приталенное платье легко лежало на её изящной фигурке, босые ноги ступали по деревянному полу, белые волосы переплетались с кружевами на воротнике.       Он схватил её руку и на мгновение прижался губами к холодной ладони. Снова поразился нежной коже, запаху: ледяные воды реки, цветы у самого берега, свежий хлеб, пряные специи, распахнутое окно на кухне, губы в вине. Это, конечно, любовь, не может быть ничем другим. — Пойдём со мной.       Пальцы неловко переплетаются — до сих пор не научились ловить друг друга, выглядеть идеальными, а им и не надо было. Леви потянул её к себе, позволяя опереться ладонью о плечо. — Погоди, я не закончила.       Она не может не возмущаться. Всегда такая. Терпкий аромат цветов и полынь. Колючка, застрявшая в сонной артерии. — Потом закончишь, — он допустил в голосе строгость, прекрасно зная, что она поймёт, не станет ёрзать, послушает. — Надоело здесь торчать.       Элиот кивнула. Вцепилась в его крепкую руку, уткнулась в серую рубашку, пахнущую свежестью и мылом, обняла второй рукой за плечи. Леви глаза не закрывал, смотрел на макушку её головы, дальше — на небо. Элиот невыносимо тёплая, жаркая, сладкая.       Вьюн запустил свои лозы ему под рубашку и разорвал плоть, проникая внутрь.       Заболело у, кажется, каменного сердца.       Тысяча вздохов на то, чтобы упасть на сырую землю и положить на неё ворох цветов — жалкая попытка дать ей то, что никогда дать не сможет.       Леви запустил пальцы в спутанные волосы и чуть наклонившись впился губами в полураскрытый рот. До сих пор больно. Потому что их поцелуи никогда поцелуями не были — это только лишь пустая попытка доказать самому себе право на это сжирающее тепло, выстоять против всего и всех, научиться не владеть, а принимать.       Элиот дрожала и взволнованно цеплялась пальцами за ткань его рубашки. Её, её Леви — как поверить в то, что ветер, сорвавшись с горных хребтов, заночевал у её ног?       Она неумело укусила его нижнюю губу и хихикнула, опаляя горячим дыхание мужскую шею. — Люблю тебя, — говорит, — люблю, люблю.       Леви застывает в шаге от приторной нежности, но мысленно завязывает на себе петлю и возвращается назад. Шаг от Элиот — снова, и голос обретает стальные нотки — снова. — Пошли, — серые глаза холодны и пусты. — Погуляем.       Они шли по узкой тропинке, плутающей среди зелени. Иногда их ног цепляли крохотные белые цветы, чьи головы напоминали пушистое волокно. Взлетали в воздух желтоватые бабочки, и Элиот, ахая, оборачивалась за ними. Вскидывала тонкие руки, пыталась поймать. Смеялась.       И Леви думал, что должен сделать её счастливой. По-настоящему счастливой. Чтобы каждое утро Элиот пробуждалась обязательно выспавшейся, смотрела в раскрытое окно на чистое небо — вокруг никаких Стен, ничего, только бесконечные луга, полные её любимых цветов, рядилась в наряды из простой ткани, кружилась перед высокими зеркалами, не таскала тяжёлые вёдра, не плакала, считая гроши, а читала книги, гуляла по городу, смеялась громко и пронзительно над своими же глупыми шуточками, провожала бы взглядом пузатых детишек, чтобы потом уткнуться в его плечо и вскинуть вверх глаза, полные света — ну, ты же понимаешь, — а он бы смотрел на неё, слушал, охранял бы не человечество, которое далеко от него так, что дальше просто некуда, а её, Элиот, прекрасную и навсегда любимую.       Да, он подумал, что она должна быть бесконечно счастливой, и именно здесь и сейчас, в этой жизни, потому что другой просто не будет.       Скоро этот отпуск окончится и ему снова придётся вернуться к делам Легиона. Через месяц вылазка, а что дальше, даже он не мог загадать. Элиот, шедшая впереди, вдруг развернулась и, чуть покачнувшись, поманила его пальцем.       В узкий коридор корпуса ворвался ветер и донёс до него чёрную тень, облачённую в пышное платье, эхо, сорвавшихся с губ слов, имя мёртвых.       Леви качнул головой, не понимая, откуда это. Протянул руку. — Здесь так хорошо, да? — Элиот улыбнулась, и он ощутил странную тяжесть внутри.       Улыбалась она широко и чисто. Красиво. От этой улыбки затошнило так, что Леви едва удержался от того, чтобы закрыть глаза. Медленно моргнул.       Элиот смотрела на него, нервно теребя края рукава. На лице — кривая усмешка, пугающая и безумная. Он выдохнул, казалось бы облегчённо. — Ну и взгляд у тебя сейчас был, — бросила она. — Какой? — сухо поинтересовался капрал. — Будто не узнал меня.       Как всегда до одури честна, но это ему и нравилось. Леви прекрасно знал, что ирония их бытия заключена строго в абсурде. Оба ничтожны и оттого так феноменально зациклены друг на друге.       Впереди — поляна, заполненная жёлтыми цветами до самых краёв. Элиот рухнула в её объятия, не заботясь о чистоте платья. Леви поморщился и осторожно сел рядом. Мир перед глазами Элиот кувыркнулся, бледное небо оказалось перед самым лицом, а Леви где-то в стороне, дурман цветов стал лёгкой периной. Девушка закрыла глаза, наслаждаясь сладким ароматом, провела раскрытой ладонью по бархату летних цветов. — Я так рада, что мы вместе.       Он молчал, смотря на неё. Волосы, отросшие до талии, покрыли белой сетью траву, утонув в ней, карие глаза плотно закрыты. — Будешь вся пыльная. — Ой, не ной, я умею мыться. — Я говорю, что платье испачкается, — вздохнул Леви. — Постираю.       Элиот резко поднялась: волосы, покачнувшись, пролетели перед его глазами. — Передай Эрвину, что здесь прекрасно. Если бы он выбирал всё столь же умело, как и это место, то вы бы уже давно всех титанов перебили. — Ага, передам.       Она щурилась довольная тем, что он наконец-то был с ней. Солнце превратилось в розовую дымку и возлегло на край земли.       Элиот протянула вперёд руку и коснулась его щеки. — Я очень рада быть здесь. С тобой.       Ему кажется, что воздух чуть-чуть сжимается и начинает пахнуть гнилой землёй. Молот с широким наконечником издевательски долго вбивает медные гвозди в гроб из осины. — Какая-то ты слишком весёлая, — сказал Леви, прекрасно зная, что Элиот не умела сорить словами и выбирала моменты для подобной нежности.       Но окружённому цветами и запахами вечернего леса ему становится всё равно на то, что будет там, вне этого прерывистого счастья, рухнувшего на них сейчас. Леви обхватил её руками и коснулся губами тёплых ручьёв белёсых волос. — Да, я тоже рад этому.       Элиот жмурилась, как кошка, льнула к нему и была такой бесконечно родной и желанной, что он ощущал это даже не по глухим ударам сердца, не привыкшего к столь сильной тревоге, и не по характерной тяге внизу живота, а по странному эху в голове, разносящего имя её, как самую благую весть.       Кислород, не дожидаясь разрешения, входит в его раскрытый рот и, размыкая сонные лёгкие, вынуждает сделать судорожный вздох.       С шумом хлопают ставки распахнутого окна, мелкий листок, сорванный ветром, падает на пол.       Леви молча смотрит вначале на пустоту перед собой, затем — на деревянные доски потолка. У самого лица на тумбочке дотлевает огонёк свечи, пахнет воском и жаром.       Никаких цветов.       Ему становится удивительно тошно от собственной слабости, и Леви проводит тыльной стороной ладони по лбу. Может, это всё сердце — глупое и влюблённое в эхо — до сих пор не способно справиться с пустотой внутри, равной пустоте снаружи? Да, конечно, сердце.       Леви садится на кровать, одновременно застёгивая мелкие пуговки рубашки. В маленькой комнате дома отдыха, что они снимают офицерским составом Легиона, чисто и свежо. Леви вначале занудствовал, не хотел и слышать о подобном, но потом кое-как смирился. В конце концов, ему здесь даже и понравилось.       Только цветов нет.       Спасибо и на том.