Чужие тайны.

Встречу тебя. Не сегодня. Не завтра. Но снова я знаю, что встречу тебя. (с.)

— Я утопила Элиот в пруду между нашим домом и старой церковью, — равнодушным голосом начала женщина, смотря куда-то в сторону. — Да, вот этими руками я держала её маленькое тельце в воде и ждала, пока она перестанет дышать.       Ханджи провела пятернёй по лицу, заставляя себя не закричать, не врезать этой женщине, не разбить чашку, которую сжала так, что пошла трещина. — Какого… — Мне было девятнадцать. Я была невероятно красива, умна, меня обожал муж. Что можно было ещё желать? Но святые не были милосердны ко мне. Когда после семи часов мук и боли ведунья дала мне в руки мою дочь, я испытала ужас. Я родила чудовище! Младенец был уродлив… — Элиот — обычная девушка. С обычной внешностью. — Ложь! — фыркнула Бэтти. — Видели бы вы её круглое сморщенное лицо. Эти ужасные глаза… Так начался мой ад. Я спряталась ото всех. Скиталась по городам с ребёнком на руках, пряча его лицо. Спустя год муж нашёл нас, и это был уже совсем иной человек. Тогда впервые он избил меня. Элиот плакала и кричала, плакала и кричала… Боги, как же я ненавидела этот вой. Но чем больше ругал меня супруг, тем сильнее я привязывалась к маленькому монстру, — женщина вздохнула, и, как показалось Зоэ, её глаза заблестели от слёз. — Заговорила она в три года, и именно тогда я поняла, что всё-таки люблю это дитя. С первым её словом ко мне пришла любовь. С Элиот трудно: то она плохо ходила и вечно падала, то получала пинки от мальчишек за то, что грубила им, то простывала и кашляла месяцами. Ах, эти её болезни. Чем мы только не переболели… Пару раз я думала, что всё, конец. А ещё этот глаз. Вы же видели, да? — Разумеется. — Он был слеп, когда она родилась. Родовая травма. Но та ведунья что-то сделала, приложила травы на веко, и глаз вроде бы прозрел, но так и остался слабовидящим. Элиот умеет недостатки превращать в достоинства. Умела… Простите. — Вы говорили, что пытались утопить её, — напомнила Ханджи, стараясь не смотреть на Бэтти. Внутри, как в медном горшке, клокотала ярость. — Ах да. Потом, по ночам, вспоминая это, я горько ревела. Ведь я полюбила свою дочь. Элиот… моя милая Эли, как я могла не любить её? Да и со временем она стала превращаться в славную девочку. Муж велел ей держать глаз закрытым, чтобы никого не спугнуть. И она послушалась. Я вспомнила, как однажды мы пошли в город смотреть на приезжих фокусников. И Эли так хлопала, увидев их, что один из них наклонился к ней и сказал: «Ты такая милая, но почему ты не улыбаешься? Красивые девочки должны улыбаться». Элиот провела после этого несколько дней в своей комнате молча, то и дело смотрясь в зеркало, а когда она вышла к нам, я и муж увидели на её лице улыбку. Ей было, кажется, десять, и с тех пор эта жуткая улыбка всегда с ней.       Ханджи вздохнула. — Я, конечно, далека от всего этого, но вам не кажется, что Элиот просто нуждалась в родительской любви? — Может, и так. Как-то к нам пришёл один богатый торговец. Его привёл к нам полицейский… Торговец осмотрел Элиот, будто товар, и сказал, что она будет дорого стоить. — В смысле? — Он знал про лекарства, что она получает, и приехал, чтобы посмотреть на неё. Видно, он догадывался о её способностях уже тогда. Позже я узнала, что торговец был старым приятелем отца Саурель и часто общался с ней. Он посоветовал мне врача, способного избавить Элиот от частого кашля. И мы поехали в Шиганшину. Там доктор Йегер…       Зоэ удивлённо вскинула бровь. — Что? Вы сказали «Йегер»? — Да-да. Такой заботливый человек, он был очень вежлив с Элиот. Отвечал на её приставучие вопросы, не смотрел ей в глаза. Всё, как надо. Он выписал какой-то сироп, и, знаете, кашель почти прошёл. Я обошла почти всех врачей, кроме столичных, и могу сказать, что доктор Йегер — врач превосходный. — Я догадываюсь, — ухмыльнулась майор.       Ханджи поднялась – деревянный стул жалобно скрипнул, – прошлась по комнате. Если всё это правда, то она на верном пути. Годами в Элиот, как в старый сундук, бросали всё, что угодно: травмы, болезни, снадобья, травы, лекарства, сиропы, вакцины, и недавно в это варево добавился ещё и вирус из Каранеса. Слабый с самого рождения организм точно был не способен бороться со всем этим, он просто сдался. — Разведка взяла на себя все обязанности, связанные с погребением тела, — сухо произнесла Ханджи, смотря не на лицо Бэтти, а на стену, задумчиво водя рукой по кружке. — Мы выбрали неплохое место на Старом кладбище, у еловой рощи. Марта Ши сказала, что Элиот не принадлежала ни одной из церквей, поэтому мы обошлись без церемониала. Если у вас есть желание навестить её могилу, то я могу послать вам сопровождающих. — Нет. Ханджи медленно моргнула. — Что? — Я этого не вынесу. — Как вам угодно.       Зоэ поставила чашку на стол, из-за сдерживаемой злости удар вышел сильным и глухой звук разнёсся по комнате; сняла с крюка, прибитого к стене, пальто и ушла, не прощаясь. Как только вышла на улицу, на пару секунд закрыла глаза, пытаясь взять себя в руки. — Ничего, — сказала Ханджи, натягивая перчатки. — Это мы семья Элиот.

***

      Будто костры полыхали там, за Стеной, — так ярко светило солнце. Закат опалял серые дома — чуть кривые, потому что Трост находился на невысоком холме, и оттого все постройки здесь словно делали поклон, — а тёмная, практически густая (кажется, вот-вот – и дотронешься) тень покрывала и без того мрачное здание Штаба Легиона. Сумерки с каждым днём приходят всё позже, и скоро будет трудно определить время по солнечному стоянию. Теплело: апрель, как ни как.       Эрен, раскинув руки, лежал на всё-таки ещё холодной траве, краем глаза наблюдая, как покачиваются ветки деревьев, усыпанные молодой листвой, его дыхание было прерывистым, в груди ныло от резкой боли. По бледно-оранжевому, едва заметно вздёрнутому золотым сечением небу пролетали чёрные, как уголь, птицы — точно семечки бросили на скатерть. Красиво. — В стойку, солдат, тренировка не окончена.       Наверное, от мрачного голоса капрала — определённо из-за него, потому что лежать на траве было приятно и даже легко, — боль в груди усилилась, и Эрен, едва не простонав, приподнялся. Три часа учебной тренировки. Смит пять раз за последнюю неделю упоминал о новой вылазке, капрал, как заправский садист, муштровал Эрена всеми силами. Титан есть титан, Йегер, ты будь человеком, да посильнее, чего лежишь. После второго удара в грудь что-то хрустнуло и воздух будто рябью пошёл. Крутится, крутится мир вокруг — такой бледный, чуть искорёженный, и Эрен, упав на траву, и дышит с трудом. — Сэр? — слегка наклонил голову в бок — совсем уж по-птичьи. — Мы можем продолжить завтра? — С чего вдруг? — Вы мне, кажется, кость сломали. — Защитный блок у тебя как у новобранца, Эрен, — Леви подошёл ближе, чуть наклонился, прищурившись. — Там никто тебе перерыва не даст. Запомни это. — Я знаю, капрал, просто… — Просто что?       Хотел сказать, что больно и, даже регенерировав, он ощущает тупую боль, а ещё дышать трудно. Но не сказал. С Леви в последнее время они общались категорически мало, тут уж не до нытья. — Ладно, — кивнул капрал. — Свободен.       Эрен поднялся, едва заметно пошатываясь (мир-то ещё кружился вокруг него), посмотрел в серые глаза — красные блики солнца искрились в кругах чистой стали. — Продолжим завтра? Леви качнул головой. — У меня будут дела.       Ничего не добавив, развернулся и направился в здание Штаба прямо по траве — она покорно опускалась вниз, не привыкшая к тому, что капрал столь неосторожен к ней.

***

      Он тщетно пытался найти знакомый силуэт в толпе прохожих, среди высоких деревьев и, вопреки собственному неверию, на голубом небосводе. Каким был этот призрак? Невысоким, с густыми белёсыми волосами, девочка-призрак. А теперь её нет. Ищи, сколько хочешь, пока к горлу не подойдёт тошнотворный комок; Леви сам себя презирал от всей этой невыносимой тоски, переполненной сантиментами.        Ему казалось, что всё это сон. Хотя на самом деле он спал очень давно. Раньше было неизменное состояние боевой готовности: рука на револьвере, рубашка застёгнута на все пуговицы – а сейчас кошмары. Леви остался один на один со своим одиночеством, в небольшом мирке, наглухо запечатанном воспоминаниями, где бродит призрак, наряженный в чёрное.       Тысяча двести три шага от Штаба. Семь минут. В руках — тюльпаны, лепестки их резные, конус бутона слегка заострён. Он покупал такие каждый день. В магазине тихо вздыхали и продавали цветы за пол цены. Свои шаги он считал каждый раз. Вслух, чтобы хорошо запомнить. Раз, два три, счёт был доведёт до автоматизма, как и всё, что он умел, четыре, пять.       Шаги пройдены, и снова Леви даже не заметил этого: улицы соединялись в один причудливый поток, лишённый смысла.       Опустил цветы на серый, потемневший от дождя камень и начал ждать. Чего – неизвестно. Просто ждал. Вот-вот что-то случится, с неба (а откуда ещё?) придёт прощение, искупление, избавление. Когда Эрвин услышал, что Леви всерьёз намерен выгравировать её имя на мемориале, то ничего не сказал. А Леви уже изготовил ответ — «она была достойна».       Он наклонил голову, чёрные ресницы чуть вздрогнули, искать имя не пришлось — взгляд умело находил всё сам.       «Элиот Хайман».       Дёрнулись в сардонической усмешке уголки рта.       Ну здравствуй.

***

      К концу месяца они всё-таки вышли за Стены: Ханджи нуждалась в новом титане, а недавно построенный загон для их содержания пустовал, корыстно напоминая Эрвину и Моблиту о том, куда они выкинули кругленькую сумму. Здесь, в Легионе, никогда не любили напрасные траты — ну, каждой смерти они могли найти вполне достойное оправдание.       Покрытые зелёной, как малахит, травой луга уходили вдаль, сливаясь с горизонтом, наконец вырвавшись из конюшен, лошади мчались вперёд, хлеща себя тугими хвостами. Взволнованная множеством всадников, земля тряслась, а в воздух поднималась пыль вместе с крохотными цветками — весна кругом. — Авангард уже встретил троих, — бросил Армин, не оглядываясь. Точно ведь знал, что в нескольких метрах от него Саша и она всё прекрасно слышит. — Пять минут назад, у ручья, мы пересеклись с Жаном, — крикнула Саша, — сказал, что Конни сломал руку, чёрт, хоть бы всё обошлось. Армин чуть сбавил скорость, чтобы они поравнялись. — Ничего серьёзного? Только рука? — Угу. — Эрена с Микасой видели? — Их, вроде, ближе к центру поставили. Это же Аккерман, что с ней может случиться? — улыбнулась Саша.       Небо пронзили зелёные огни, и они потянули поводья влево, разворачиваясь. — Группируемся. — А, не доезжая до леса, развернёмся. Видел, ловушку провезли? — Видел. — Как думаешь, схватили титана или нет? Армин слегка закусил губу, пригнулся, вынуждая лошадь ускорить шаг. — Там и узнаем, давай поспешим. — Сука, сука, сука! Закусив тыльную сторону ладони, Конни пытался, сидя в седле, перевязать сломанную руку — странно вывернутую, уродливо висящую. — Больно? — участливо спросила Криста. — Ну, ощущения не из приятных. — Радуйся, что рука на месте, — едва слышно произнёс Жан.       Сзади послышался топот; не сговариваясь, солдаты ускорились, опустив руки на приводы. — Один? — одними губами спросила Криста. — Неа. Жан приподнялся, натягивая на кулак поводья. — Шестеро.       Ветер хлестал ему в лицо, а пыль, что поднималась вверх, явно мешала дыханию, но Жан давно уже — вопреки собственному здравому смыслу — набросил на себя эту солдатскую ношу, словно зелёный плащ Разведки: биться, пока жив, несмотря ни на что.       Как раз для того, чтобы жить дальше. Такой расклад, конечно, восторга ни у кого не вызывал.

***

      Однажды ему сказали, что первая стоящая внимания деталь — это работоспособность привода. Леви, конечно, был не дураком, но параноиком никогда себя не считал. Оттого никогда маниакально не изучал своё устройство, полагаясь то ли на верность судьбе, то ли на навыки. Хотя стоит заметить, что после того случая он весьма тщательно проверял все крепления и самолично смазывал скрипучие детали.       Но, видно, удача, окончательно покинувшая его в ту ночь на воскресение, оставила трогательное прощальное письмо. Этакий поцелуй в конце записки — трос, вылетев из устройства, упал вниз, как простая верёвка.       Чертыхнувшись, Леви в очередной раз помянул не самым добрым словом всё мироздание и, едва не упав — благо никто не видит, а то снова устроили бы вокруг него благонамеренные пляски! — вовремя перекинулся на второй трос.       Восьмиметровый, привычно улыбчивый титан радостно махнул рукой перед капралом, довольно оскалившись, учуяв добычу.       А может, ну его, а?       Пошло бы оно всё, в руки бога/Святых Стен/самой природы? Отдать эту истлевшую, вырванную жизнь — стоило ему помереть там, в гнилой хижине, у ног собственной матери, не боясь голода. Он же видел (помнил, знал), как уже блестела ржавая коса в дверях. Но спасли его — видно, было не пора.       Леви даже усмехнулся: столь глупыми были все эти мысли. Жалкими. Не пора ему было тогда, не пора и сейчас. Именно поэтому он и бродил, как пилигрим, к мемориалу, истошно напоминая себе о том, зачем жить дальше.       Это не его выбор, о котором он, разумеется, пожалел бы. Это его судьба — к слову, им же, наверное, как раз таки избранная.       Леви обрёк себя на жизнь. — Я буду вынужден заставить тебя ждать.       Если смерть придёт к нему, то он встретит её обнажённым клинком.       Сцепив зубы, он резко поднял корпус вверх, подтянулся. Ухватился за трос рукой, ощущая, как ладонь превращается в кровавое месиво, поморщился, сильнее сжав пальцы. Зубастая пасть щёлкнула у его лица, едва успел откинуть голову назад. Вскочил на ветку – та предательски затрещала под ним, но выдержала, - брезгливо посмотрел на ладонь.       Длинные неумелые пальцы потянулись к нему, точно так пытается поймать бабочку ребёнок. Вздохнул. Сделал шаг назад, снова хватаясь за слабо натянутый трос; от боли в руке хотелось рычать.       Титан резко двинулся на него, и одновременно с ним Леви упал вниз, полетев навстречу земле. Зажмурился, чувствуя, как ветки царапают лицо. Что-то ударило по спине, и Леви раскрыл рот, едва не крикнув, но вышел лишь воздух. Щёлкнул рычаг — сломанные остатки надежды, и трос, скрипя, взмыл вверх. Зависнув, вниз головой, Леви дал себе мгновение, чтобы сосредоточиться, а затем с силой прогнулся и пролетел почти у самой земли туда, где были бледно-жёлтые ноги титана.       Лезвие прорезало толстую, почти что дубовую плоть, и обжигающие капли брызнули ему на лицо, вмиг исчезая, превращаясь в пар.       Титан становился всё ниже и ниже, а Леви взлетал выше, практически не опираясь на трос. Ладонь пылала от боли, в спине было что-то, мешающее дышать и делать резкие движения, но Леви, щурясь (пот застилал глаза), продолжал это странное ритуальное действо. Это, вроде, девятый. Только за сегодня.       Опустился на округлую голову, ощущая уже привычную почву под ногами. Прочувствовал то самое, только, наверное, ему одному знакомое чувство призрачного превосходства - шаткое, едва уловимое, неясно откуда пришедшее. Лучший из лучших - живой среди мёртвых. — Ты заставил меня помучиться.       Когда голова полетела на землю, а красная, как листья в ноябре, кровь густым потоком полилась по траве, Леви ощутил ту самую, странную, но отчего-то привычную, тоску, знакомую ему с первой вылазки. Не омоет кровь ни боль, ни сомнения, не станет спасением, не будет в ней найдено возмездие.       Сколько этих мерзких голов ни будет срублено им, конец всё так же далёк, как и прежде.       Но Леви точно знал, что если эта дорога ему предначертана, то он её пройдёт, не оглядываясь.       Ничего не поделаешь.       Наверное, Леви уже немного сошел с ума — регулярные беседы с могильным ансамблем не могли пойти на пользу. Хотя назвать его помешанным мог только самый последний идиот.       Просто его воспоминания, как и эти терзания то с мечом в руке, то у могил, - только его, исключительная собственность, которую он не отдаст никому, даже ради обещанного душевного покоя.       Это не нашивки говорят, что мёртвые когда-то были живыми. Это всё — память. Капральская память.       А жизнь… жизнь идёт дальше.       Всегда. — Нам остаётся ждать, — сказала старуха, опершись на косу. — Чем дольше, тем лучше. Была бы моя воля, ожидание стало бы бесконечным. — Это невозможно, — обнажив беззубый рот, рассмеялась старуха. — Все умирают, все, кроме меня. — Значит, он встретит тебя в бою, — холодно ответила ей девушка, и её ясные карие глаза сверкнули — точно два тёмных янтаря в лучах солнца.