Марионетка.

Close my eyes just to look at you, Taken by the seamless vision. I close my eyes, Ignore the smoke, Ignore the smoke, Ignore the smoke...

Ишшин заглядывает ему в глаза. Ишшин улыбается. Но Бьякуя уже не верит этой улыбке. У новоиспеченного главы клана Шиба было много возможностей прийти повидать сына. Но он пренебрегал ими, либо не горя желанием утруждать себя, считая своего первенца уже чем-то, вроде куклы, либо же не желая вновь испытывать боль от вида безжизненного юноши. Кучики надеется, что все же... причиной является второй вариант. — Ичиго... Это я, — Ишшин касается руки сына, но ответом ему служит равнодушный взгляд золотых глаз. И Шиба вздрагивает. Он не знал о том, что глаза его старшего ребенка поменяли цвет. Бьякуя не позволял Куросутчи изучать Ичиго, постоянно был рядом во время редких визитов ученого. Немудрено, что информация о состоянии Куросаки известна немногим. Взгляд Ичиго пуст, он ничего не выражает. Юноша смотрит словно сквозь своего отца, будто не то, что не узнавая его — будто и не видя его. И не скажешь, что еще десять минут назад он «говорил» с Абараи Ренджи. Но Бьякуя видит то, что ускользает от внимания Ишшина, чье лицо мрачнеет с каждой секундой все больше. Видит – и не может не испытывать смутное беспокойство. Ичиго специально игнорирует своего отца. Чего он добивается, с какой целью смотрит на родителя так равнодушно? Бьякуя дергает плечом, непроизвольно хмурится: он и раньше-то не понимал этого молодого человека, а теперь, после таких изменений, и вовсе понятия не имеет, что же творится в этой рыжей голове? На секунду Бьякуе удается поймать взгляд Ичиго – и он замирает. «Пожалуйста... Не вмешивайся.» Так мальчик делает это... намеренно? Ишшин касается плеча своего сына, пытаясь добиться его внимания, осторожно проводит ладонью по взъерошенным волосам... Но Ичиго равнодушен. Никаких эмоций на бледном лице, никакого блеска в золотом водовороте глаз, тонкие губы плотно сжаты. Чашка с уже остывшим чаем даже не дрогнет в этих длинных пальцах. Куросаки Ичиго – олицетворение безжизненной апатии. И Ишшина это задевает. Его сын не реагирует на теплые слова. Не замечает проявление заботы. Не чувствует попыток отцовской реацу окутать коконом, слиться с его собственной реацу. Он безмятежно спокоен, словно рядом с ним и нет никого, будто вместо уже обеспокоенного голоса – шелест опадающих лепестков сакуры, вместо теперь опасливых прикосновений – касания шального ветра. Золотые глаза, холодно взирающие на потемневшее то ли от боли, то ли от гнева лица экс-капитана Готея, восхитительно пусты. Как если бы Ишшина не существовало, мелькает у Бьякуи странная мысль. Ровно за миг до того, как глава клана Шиба поднимается со скамьи. — Уже уходите, Шиба-сан? — на первый взгляд – просто проявление этикета, но за тихими, обманчиво лишенными подтекста словами скрыт жаждущий ответа вопрос. Вопрос, совсем отличающийся от заданного вслух. Смог ли ты понять, Ишшин? Но Шиба поднимает мрачный взгляд на молодого аристократа, и Бьякуя едва сдерживает тихий вздох. Нет. Не понял. И серебристо-серые глаза экс-капитана Десятого Отряда глядят недобро, с затаенной обидой. — Надеюсь, вы приглядите за ним, Кучики-сан, — каждое слово звучит отрывисто, подобно удару плетки, и Бьякуе приходится приложить некоторое усилие, дабы не передернуть плечами. — Звучит так, словно вы еще долго не собираетесь сюда приходить. Он отчаянно надеется услышать в ответ опровержение, но интуиция, коя никогда не подводила его, тихо шепчет, что все надежды тщетны. И Ишшин уже сделал для себя выводы... Неверные. Ошибочные... Роковые. И минуту спустя Бьякуя с непонятно откуда взявшейся грустью отмечает, что его вездесущая интуиция оказалась права. — Откровенно говоря, Кучики-сан... — Ишшин чуть оборачивается, кидает пристальный взгляд в сторону неподвижно сидящего на каменной скамье юноши. — Полагаю, я вообще больше не приду в ваше поместье. Это существо... — внутри у Кучики все странно сжимается, будто говорят сейчас о нем. — Думаю, это больше не мой сын. Молодой человек на скамье сидит неподвижно, не реагируя ни на ветер, ни на ластящиеся к нему опадающие лепестки вишни. И только тонкие аристократические пальцы сжимают чашку с давно холодным чаем крепче. — Это была проверка. Он не спрашивает, он утверждает. И ему не нужно слышать подтверждение своим словам. Но рыжеволосая голова на миг опускается ниже, чтобы тут же выпрямиться. Ишшин ушел полчаса назад. Тридцать минут – именно столько понадобилось непробиваемому, вечно спокойному Кучики Бьякуе, чтобы набраться смелости вновь зайти в сад поместья. Зайти и оказаться один на один с юношей, от которого отказался его родной отец. Бьякуя пытается найти оправдание поступку Ишшина. Отчаяние, усталость, необходимость... Страх. Отчаяние – от невозможности достучаться до погруженного в спячку сознания сына. Усталость – от ожидания самостоятельного пробуждения Ичиго. Необходимость – клан должен двигаться вперед, война с Хуэко Мундо и его ненормальным правителем уже не за горами. Страх... Что вместо Ичиго в этом теле обитает уже нечто иное. Откровенно говоря, Бьякуя и сам недавно опасался последнего. Но после того, как он вновь услышал голос Куросаки, Кучики достиг понимания. Ичиго не исчез. Не растворился в самом себе, не потерялся в лабиринте собственной души, не утратил свою суть. Он просто... немного изменился. Но «немного» вовсе не означает «полностью», ведь так? Ишшин не увидел этого. Точнее, не захотел увидеть. И понимание этого заставляло что-то в душе Бьякуи гневно клекотать. Его собственный отец бы никогда не отказался от своего сына. Кучики Соджин верил Бьякуе безоговорочно. Шиба Ишшин оказался не таким. Бьякуя прикрывает глаза. Но даже за опущенными веками образ слепо глядящего в одну точку перед собой рыжеволосого юноши не исчезает. Почему ему хочется кричать?.. — Тебе больно? — вот теперь он спрашивает. Теперь ему действительно нужно знать. Тонкие пальцы сжимают чашку сильнее. Кажется, еще чуть-чуть — и та треснет. По темной поверхности чая скользит лепесток сакуры, подобно маленькому кораблю. Ответ гораздо более понятный, нежели слова. — Слезы не всегда позорят мужчину, — это не прописная истина и не мудрость. Просто совет, который он хочет дать стоящей неподалеку сакуре. Сакуре, не молодому человеку, рядом с которым десять минут сидел в полнейшей, пронизанной болью тишине. Темно-янтарные ресницы приопускаются. «Спасибо...» Он не заплачет. Вовсе нет. Бьякуя знает это так же хорошо, как и то, что завтра состоится Совет Капитанов, на котором Главнокомандующий озвучит их следующий шаг. Кучики осознает это с невероятной ясностью. Куросаки Ичиго всегда показывал только свои истинные эмоции. Не внешне – но те, кто был облечен его несомненным доверием, всегда становились свидетелями проявления чувств этого непонятного человека. И сейчас... Бьякуя не видит, но чувствует. Боль скользит по земле черным туманом, испещренным золотыми всполохами, резко появляющимися и лениво исчезающими в живом мраке. Боль обвивает ноги аристократа змеёй, сжимает их в мертвых объятиях, от чего Кучики на краткое мгновение перестает чувствовать свои конечности. Эта боль почти материальна. Но Бьякуя не испытывает ни малейшего желания убедиться в этом самолично. Ощущение чужого страдания, пытающегося с завидным упорством прорваться в его собственную душу, исчезает внезапно. Вместе с едва ощутимым прикосновением пальцев к его плечу. Ичиго смотрит, кажется, прямо в душу. И янтарные осколки сверкают в глубине расплавленного золота, образующего затягивающий водоворот. «Ничего страшного». Потрясающая ложь. И дело вовсе не в простых «словах», которые словно сочащимися тьмой буквами проявляются в его голове. Эта ложь поражает своей уверенностью. И на миг у Бьякуи возникает сумбурная мысль – а ложь ли? В конце концов, Куросаки Ичиго никогда не лгал. «Скоро все закончится...» Не по-весеннему холодный ветер проносится по саду, заставляя уже опавшие лепестки подняться ввысь и закружить вокруг скамьи, подобно осколкам Сенбон Сакуры. Жуткий танец, навевающий жуткие мысли. И Бьякуя почти понимает... Но видит Король Духов, как же ему не хочется, дабы слова этого существа оказались пророческими! Главнокомандующий смотрит пристально, желая убедиться, что все присутствующие поняли суть того, что услышали сегодня в этом зале. Главнокомандующий, кажется, вглядывается в самую душу, и от этого взгляда хочется трусливо отвернуться. Но Бьякуя заставляет себя стоять с гордо поднятой головой, как и подобает потомку древнего аристократического рода. Подготовка начнется уже завтра. Подготовка к войне – войне за Сейретей, за Готей-13, за Генсей, за Каракуру, которую выбрал своей целью синигами-отступник... И под сводами зала, как кажется Бьякуе, до сих пор грозовыми раскатами звучат слова Ямамото: — Надеюсь, Кучики-сан, мальчик будет готов к этому времени. Надежда?.. Нет. Это уверенность. Главнокомандующий отдал приказ. Сенбон Сакура едва заметно вибрирует, и Кучики стоит больших трудов сжать эфес своего занпакто подрагивающими пальцами. Его чаяния не оправдались. Его надежды рассыпались искрами от неудачного кидо. «Слова» Ичиго оказались воистину пророческими.