Дети надежды

Вдохновение: The Neighbourhood – Honest The Neighbourhood – Leaving Tonight Mumford and Sons – Liar My Chemical Romance – Cancer Ночь. Легковая машина выехала на трассу рядом с крохотным городком населением чуть менее тысячи человек. Маленький мальчик с огромными карими глазами впервые в своей жизни ехал на машине. Его лицо выражало всё недоумение, которое только могло собраться за последние несколько часов в суете. Он сидел на заднем сидении и не понимал, почему родители так обеспокоены, почему они постоянно что-то взволнованно обсуждают, почему они едут так быстро. Ребенок даже не успел прочитать на большой стеле при выезде из города надпись, которая гласила: "Добро пожаловать в Хоуп. Айдахо", освещаемая фонарями сверху, чтобы в темноте хорошо было видно, прикрытая густыми игольчатыми лапами елей. Мальчик знал, что он родился в этом городе, так ему рассказывали родители, а они же приехали сюда из... кажется, называется Вайоминг. Он точно не помнит, ему восемь лет, и он не может же все запомнить, ведь так? Но мальчик точно мог сказать, что такой штат есть. Он видел его на карте Соединенных Штатов Америки, которая висит в его небольшой по размеру школе, находящейся в центре города (до центра можно добраться пешком за пять минут от дома на окраине, где живет семья мальчика, он считал), и он помнит, что это совсем близко, если ехать на машине или на поезде. — Мамочка, почему мы так быстро едем? — пролепетал мальчик, смешно хмуря густые брови. Конечно, он не понимал, зачем нужно было уезжать из дома ночью, собрав много вещей (почти все), и почему это не могло подождать до завтра. Он даже не попрощался со своим одноклассником, лучше сказать, лучшим другом Зейном, с которым они, как говорят все вокруг, «не разлей вода». Зейн может обидеться, а это будет очень нехорошо. — Я потом объясню, Лиам. Хорошо, сладкий? — И мальчик с карими глазами тут же успокаивался, потому что мама назвала его «сладким», что всегда действовало на него убаюкивающе. Мама очень любила его и всегда относилась к нему с трепетом, придумывала разные милые прозвища, будто вкладывала в них волшебство материнской любви, которой Лиам всегда был окутан. — Ты можешь поспать. Нам еще долго ехать. Мальчик кивнул с совершенно невинным видом ребенка, который безоговорочно доверяет своей маме, ведь она всегда знает, как лучше, а затем укутался в плед, который подарил ему Зейн, когда Лиам заболел зимой ангиной. Чтобы не было так грустно и тоскливо, лучший друг отдал ему свой любимое, мягкое и, Боже, огромное, полушерстяное, синее (любимого цвета) покрывало с белобокой Луной прямо посередине, рассыпавшей вокруг себя «деток» звездочек. Кто будет спорить, этот плед сопровождал Лиама везде. Так было спокойнее. Они с Зейном даже предполагали, что это огромное одеялко как-то связывает их. Лиам запомнил, что это называется «духовно», поэтому каждый раз, как он укутывался потеплее, он вспоминал лучшего друга, надеясь, что тот тоже вспомнит Лиама в эту же самую секунду. Малыш Лиам никогда не пытался гнаться за «крутыми» ребятами в его школе, потому что считал их глупыми задирами, которые только и делают, что издеваются над всеми немногочисленными учениками. Они даже иногда обидно обзывали Лиама девчонкой, из-за того, что тот предпочитал читать книжки про животных, которых он никогда не видел вживую, а не пинать мячик по футбольному полю после школы. Скорее всего, Лиам сломался бы под напором нехороших мальчиков, если бы не Зейн, который всегда был на стороне лучшего друга и разделял его интересы. Он всегда отгонял прочь этих, как он их называл, «оборванцев» (Лиам понятия не имеет, откуда Зейн знает такое слово), а потом широко улыбался, и Лиам мог не беспокоиться больше ни о чем. Ведь у него есть личный охранник! Не выдержав магию усыпляющих чар Батюшки Сна, мальчик, свернувшись калачиком, засопел на заднем сидении автомобиля, слегка покачиваясь от движения. Он, естественно, не слышал дальнейшего разговора родителей, которые говорили почти шепотом, чтобы не разбудить сына, а так как шум от колес, соприкасающихся с асфальтом, «перебирающих» мелкие камешки под шинами, перебивал их едва уловимый для слуха разговор, его и вовсе не было слышно. — Он уснул, — оповестила женщина, посмотрев на своего мужа. — И куда мы направляемся? Нам ведь некуда идти. Нас везде будут ждать офицеры Блэкуотч, когда узнают о побеге, может, даже солдаты. Ты же знаешь, насколько это плохо. Они попытаются... убить его? - мать нервно глянула в сторону сына. - Но это в лучшем случае. В худшем - они запрут его в камере для проведения новых опытов. — Да знаю я, Карен, - шикнул Джефф Пейн, отец. — Но нам ничего не остается, кроме как бежать. Никто из людей населения даже не может предположить, что нас сюда привезли не как в великолепный город с радужными перспективами в случае ядерной войны, а как крыс, чтобы ставить на нас опыты. Нас не обманывали, когда говорили, что об этом городе никто не знает, что он секретный, но нам не сказали, что будут испытывать на нас биологическое оружие. Конечно же, мы поверили в эти байки про ядерную войну. Мы даже не знаем, что это за вирус и для чего он предназначен! — Спокойнее, дорогой. Разбудишь. — Если бы я знал, когда соглашался жить здесь... Я так глуп, мы все. Нас же все эти четырнадцать лет не выпускали отсюда. Мы жили как в тюрьме, но не замечали, что это тюрьма. Конечно, всё привозили, мы жили на всем готовом. — Но ты не знал... — Я не знал. А теперь я, ты, наш сын заражены какой-то мерзостью. И ладно еще мы, но весь город. Знаешь, что страшнее всего? Мы, старшее поколение, можем жить спокойно, а наши дети, все, кто учится сейчас в школе от первого до восьмого класса могут умереть в любой момент от вируса. Мы ничего не сможем сделать, понимаешь? — Отца Лиама трясло от одной только мысли, что его любимый, маленький сын будет страдать от мучительных болей, когда вирус начнет его убивать. Его трясло от мысли, что все соседские ребятишки, с которыми дружит Лиам, будут мучиться. Он не понимал, как такое могло произойти. Мужчина отказывался верить, что все изменения в настроении у каждого жителя города от заразы, которая в них сидит, которая медленно, будто чайными ложечками, забирает жизнь. Карен лишь вздохнула, понимая, насколько ситуация, в которой они все оказались, безвыходная. — Что же нам делать? Об этом заражении знаем только мы? — В голосе женщины промелькнула надежда на то, что хотя бы кто-нибудь, кроме них, знал. Правда, знание не спасает от вируса, а скорее только все усугубляет, потому что все мысли начинают вертеться вокруг одного: как выжить? — Да. По крайней мере, насколько я знаю, в курсе только мы. Родители замолчали, каждый обдумывал что-то для себя. Что бы сделал любой человек, зная что тому, кого он любит и знает, грозит опасность? Конечно, он бы спас его. Есть много ситуаций, куда эта схема подходит, но не в этом случае, когда даже неизвестно, есть ли вообще вакцина где-то в глубине лабиринтов лаборатории, где рождается биологическое оружие, которое потом испытывают на людях. Возникает вопрос: откуда у отца Лиама такие твёрдые убеждения, что всему городу грозит опасность? Ответ прост: военные, охраняющие ворота городка, не умеют держать язык за зубами во время исполнения своих обязанностей. Ну, а мистер Пейн «удачно» оказался поблизости. И это было невероятное чудо, когда при побеге из города один из выездов не охранялся. Ужасное везение. Если бы кто-нибудь заметил, скорее всего, семья Пейнов уже... перестала бы существовать. Их бы непременно убили, даже не задумываясь, потому что кому нужны еще зараженные люди за пределами ограждения? Ученым точно не нужны, да и остальным тоже. На самом деле Джефф не понимал, зачем они уехали. В любом случае вирус в организме, в крови, его невозможно вывести, заразить они тоже никого не смогут, как расслышал мужчина из разговора охраны. Наверно, ему просто хотелось сбежать, не смотреть, как будут мучиться люди, его соседи, знакомые. И дети. Его сын. Он из того же разговора слышал, как эти люди говорили что-то про его мальчика, но мало что понял. Что-то про то, что Лиам опаснее, чем все остальные зараженные. Но почему? Слишком много вопросов, на которые у главы семьи Пейнов не было ответов. Единственное, что он знает, так это то, что восьмилетнего мальчика могут убить как особо опасное... оружие? Такое даже язык не поворачивается сказать, потому что этот мирно посапывающий на заднем сидении мальчик совсем не похож на убийцу. Он всего лишь ребенок. — Джефф, — обеспокоенно проговорила Карен, испуганно смотря по сторонам, - ты слышишь это? Мужчина прислушался. Где-то вдалеке заунывно пела сирена, но из-за расстояния этого звука почти не было слышно. — Да, — кивнул он. Сердце, казалось, бьется где-то на уровне горла ледяной глыбой. Эту сирену они не слышали ни один раз за все то время, что прожили в городе. Совпадений быть не может. Их побег был замечен, и теперь ничего не остается. Скрыться за такое короткое время невозможно. Если бы у них было время хотя бы до рассвета, они могли бы попытаться. Но это случилось сейчас, и все, что у них есть, — это густой лес по обе стороны от трассы, ночь и солдаты, которые сразу же порвут семью на куски, как только найдут. — Останавливай. Останови! — прикрикнула женщина, отстегивая ремень безопасности. Сразу как отец Лиама остановил машину, съехав на обочину, Карен выскочила из автомобиля к задней двери, вытаскивая оттуда все еще спящего мальчика, вцепившегося в свой плед. — Просыпайся, Лиам. Давай, малыш, — тормошила она ребенка. — Мы уже приехали? — пробормотал Лиам, сонно оглядываясь по сторонам. Каково было его удивление, когда он увидел перед собой темный, устрашающий своими огромными деревьями, лес. Не дожидаясь, пока мальчик отойдет ото сна, мать подхватила сына на руки и кинулась в чащу, а за ней и мужчина. Ими правило отчаяние. Теперь уже проснувшийся Лиам безумно испугался, чувствуя, как руки мамы, которые держат его, дрожат от страха. Мало того, что он не понял изначально, зачем они уехали из дома, так еще и сейчас его родители несутся вместе с ним в лес. Он начал хныкать, но не плакать. Иногда, когда ноги Карен скользили по влажной траве, сердце ребенка пропускало удар от страха, что она упадет, что они упадут вместе, будто они куда-то могут провалиться и не смогут выбраться обратно. Вся ситуация отражалась жутким, темным, непролазным ужасом в бездонных глазах ребенка, потому что его родители никогда в жизни не смотрели друг на друга так, будто скоро случится что-то кошмарное и, может, даже непоправимое. Они убежали куда-то вглубь леса, очень далеко от машины. Безумно выдохлись, а Карен и вовсе дрожала от усталости. Легкие обжигало холодным воздухом леса, и сил бежать, даже идти уже не осталось. — Мам, пап, почему мы убегаем? Мы сделали что-то плохое? — прошептал Лиам, бегая глазами по лицам родителей в искреннем непонимании. — Теперь да, сладкий. Мы сбежали из нашего города, это очень плохо, — часто дыша ответила женщина. «Сладкий» больше не звучало так успокоивающе, как раньше, словно мать просто хотела, чтобы это звучало не так страшно, как есть на самом деле. — Я думаю, ты уже большой мальчик, и ты поймешь меня, — начал Джефф. — Мы убежали, потому что весь город болеет. Помнишь тех охранников, на которых ты еще так странно посмотрел, потому что они тебе не понравились? — кивок. — Те же охранники гонятся за нами, потому что мы сбежали. А сбежали мы потому, что не хотим жить там, потому что на самом деле на нас поставили один большой и нехороший опыт. — Опыт? — не понимая, о чем говорит отец, переспросил мальчик. — Мы все заболели. И, наверно, никогда не вылечимся, — пояснил Джефф. Лиам испугался еще больше, чем прежде. Он боялся этих людей. Они же придут и заберут у него родителей, а потом отправят его куда-нибудь в свое потайное место. Так он думал. И не был далек от истины, потому что (судя по звукам) офицеры Блэкуотч уже пробирались вглубь леса с очень быстрой скоростью. Им не составит труда найти семью даже в течение пяти или десяти минут, у них есть тепловизоры, а они будто вторые глаза. Сколько бы Пейны не прятались их найдут даже быстрее чем псы-ищейки, это еще больше пугало до ужаса. Хотя куда уж больше. Семья спряталась за огромным валежником на холодной, мокрой, обсыпанной гниющей листвой и ветками земле. Они ждали. Бежать дальше бессмысленно, потому что так их найдут еще быстрее и пристрелят на месте. Треск веток где-то за их спинами становился ближе, а голоса, искажающиеся до противного треска из-за модифицированного противогаза, приближались и были громче. От осознания факта, что вот он — конец, Карен тихо рыдала, сильнее прижимая к груди мальчика, а тот, из-за того, что плакала его мама, прижался к ней сильнее, зажмурив глаза. Дальше все происходило так быстро, что Лиам даже не запомнил. Просто не успел запомнить. Но он помнил отрывками: как его выдергивают из рук мамы, как она что-то надрывно выкрикивала, просила, плакала, как его отец умолял, вырываясь из рук этих людей, которые не были похожи на людей в своей экипировке, а самого мальчика тащили как щенка на руках через лес. Ветки деревьев больно хлестали Лиама по лицу, когда он пытался вырваться, но каждая попытка была тщетной, а прутики с новой силой ударяли по нежной коже.

***

Лиам разлепил глаза, которые сразу же сощурились от яркого света в комнате. Он не был дома — первое, о чем подумал мальчик, приподнимаясь на локтях, чтобы осмотреть место, где он находится. В животе что-то неприятно сжалось, когда он за долю секунды вспомнил все, что произошло сегодня ночью. Его сейчас волновал один единственный вопрос: «Где мама и папа?». Мальчик не мог воспроизвести в сознании, как он здесь оказался, что сильно пугало его. Но его это пугало только потому, что он не знал, что потерял сознание от стресса, ужаса, который он испытал. Он начал задыхаться. И нет, не от астмы или чего-то подобного, а от того, что он один, и, может быть, никто не придет за ним. Разве что те люди в белой одежде и странных масках, которые так безжалостно оторвали его от родителей и небрежно несли на руках. Чтобы как-то отвлечь свое внимание от плохих мыслей, мальчик забегал глазами по интерьеру комнаты. И что было странно для него, так это то, что тут было довольно уютно (если бы он еще знал, где находится). Стены были голубоватого оттенка, а из окна пробивались лучи солнца, скрываемые большим дубом снаружи и светло-голубыми занавесками в тон стенам. Еще был письменный столик, на котором стояла ваза с пышными и ароматными цветами. И стул, а на нем (он даже мечтать не мог) аккуратно сложен его плед, и что удивило его еще больше — это то, что он чистый. Без единого пятнышка. Хотя он прекрасно помнит, как сидел на мокрой земле, завернутый в любимое покрывало. Лиам отказывался верить, что все это по-настоящему, он думал, что спит. Раздался мягкий стук в дверь. К горлу мальчика подступил ком, и он сильно сжал пальцами матрац от накатывающего страха, который не покидает его уже столько времени. — О, ты, наконец-то, проснулся, Лиам, — сказал мужчина в белом халате, заходя в комнату и прикрывая за собой такую же белую дверь. — Здравствуй, я ученый. И врач. Меня зовут Мерсер Нильсон. Можно я присяду? — Извините, мистер Нильсон. Я знаю, что перебивать — это неприлично, но можно узнать, где мои родители? Их забрали с собой те люди... — Я знаю. Прости, но они, — мужчина замялся, не зная, как сказать это мальчику, — они погибли. Мне очень жаль. И все. Мир вокруг Лиама остановился. Он даже перестал дышать. Он не моргал, смотря в одну точку, не мог заплакать, хотя очень хотелось. Но как можно выдавить из себя хоть какую-нибудь эмоцию, когда все оборвалось в один момент, оставляя лишь пустоту. От пустоты невозможно заплакать, засмеяться, разозлиться или успокоиться. Она ничего не выражает, она безэмоциональна. У Лиама будто выдернули из тела душу, не оставляя ничего кроме зияющей дыры. Мальчику показалось, что он просидел так целую Вечность, не дыша, не слыша, не видя. Его, казалось, парализовало, а вместе с ним и все вокруг. Впервые Лиам почувствовал в себе такое чувство как ярость. Наверно, ярость всегда сдерживал в мальчике Зейн, который всегда был спокоен и тих, но сейчас Лиам сталкивается с ней лицом к лицу, желая перевернуть все вверх дном. А еще он хочет кричать до разрыва связок. Это впервые, когда у Лиама случился приступ ярости. Это впервые, когда он ощутил на себе первое потрясение в своей жизни. Это впервые, когда он поверил в ложь. Врач, который все это время просидел не двигаясь (боковым зрением Лиам все же заметил), встал с места, оставляя мальчика наедине с оглушающей тишиной комнаты и с отбивающей свой гимн в мыслях фразой: «Они погибли», которая разрывала что-то внутри, оставляя огромную незаживающую рану.

***

Лиам сильно похудел за те две недели, что провел в одном из корпусов больницы, принадлежащей (как он слышал) корпорации «Гентек». К нему часто приходил тот врач мистер Нильсон, который казался подозрительно дружелюбным. Но, на самом деле, это немного помогало Лиаму, чтобы не сойти с ума от одиночества и собственных мыслей. Ему так было физически необходимо крепко обнять, прижаться к груди мамы и папы, почувствовать их тепло, заботливое взъерошиваение волос, услышать нежный голос, который всегда успокоит. Но все, что осталось у маленького Лиама — это огромный плед, с которым он не расстается теперь ни на секунду. Плед все еще сохраняет родной запах дома и родителей. Мальчика забирали в другую больницу, но это не была больница, он знал. Это больше похоже на... кабинет химии? Только намного больше. Да, это была лаборатория, где люди в кислотно-оранжевых костюмах изучают вирус, который сами же распространили с помощью осадков над родным, для Лиама, городком Хоуп. Здесь все странно смотрели на мальчика, проходящего по длинному коридору, закутавшись в любимое покрывало. Конечно, все присутствующие знали, кто он такой, кроме самого Лиама, которого ужасно пугали эти косые взгляды в его сторону. У Лиама брали кровь. Он не боялся, но чувствовал себя очень неуютно под пристальным взглядом врачей, которые смотрели на него то ли как на чудо, то ли как на уродца. — Ты хорошо себя чувствуешь, Лиам? — спросил его Мерсер, когда они вместе поехали обратно в больницу, где Лиам был изначально. — Нет. Я скучаю по родителям, — тихо ответил малыш, сгибая уголок пледа. — А здоровье как? — не унимался врач. — Хорошо, — опустошенно шепнул Лиам. Неужели Мерсер не понимает, какую боль испытывает мальчик? На самом деле, глупый вопрос, и ответ: нет. Именно этот человек ответственен за все те жизни, тех людей, которых он заразил, потому что разработками вируса занимался никто иной как он. Ученый буквально был одержим идеей создать сверхчеловека на случай ядерной войны, чтобы новый человек мог пережить ее. Сначала он тестировал вирус «Редлайт» на шимпанзе, а только потом перешел на людей. Его задумка заключалась в том, чтобы ускорить обмен веществ, увеличить физическую силу и снизить до минимальной отметки реакцию организма на радиоактивные вещества. Тогда, уже давно, четырнадцать лет назад на Хоуп вместе с осадками опустился вирус. Мерсер ждал скорейших изменений, но их не последовало. Никаких. Конечно, если не считать резкого повышения плохого настроения населения в последние несколько лет, заключающемся в необоснованной ярости, злости и агрессии. Затем стали рождаться «дети надежды», и врач ждал каких-нибудь изменений в них, но и тут он промахнулся. Правда, совсем недавно он снова провел эксперимент на животных, и результаты совсем его не обрадовали. Все подопытные умерли в диких мучениях от того, что их тело начало меняться «в лучшую» сторону, становясь мощнее, но сердце во всех случаях не выдерживало таких мутаций и просто останавливалось. Почему же Мерсер так печется о Лиаме? Недавно, когда все дети города сдавали кровь, якобы для анализов, у всех в крови был обнаружен «Редлайт» в стадии «зародыша», кроме маленького Лиама. Что очень удивило всех ученых, работающих в корпорации, не только Мерсера Нильсона, потому что Карен Пейн была заражена, это абсолютно точно, а вот ее сын, который должен был заразиться от нее еще во время беременности, не инфицирован. Или просто вирус прижился в его организме настолько, что не оставил никаких следов?

***

Лиаму было пятнадцать, когда информация, тщательно скрываемая от него все эти долгие годы, что он прожил в уютной палате больницы, все-таки просочилась до его ушей. В тот момент он второй раз в жизни почувствовал то жуткое ощущение ярости, прожигающей дыру в груди. Юноша был возмущен тем, что, мало того, что весь его родной город был заражен, так еще и он оказался подопытной крысой в этом заведении. Он ненавидел каждого чокнутого ученого в той лаборатории, куда его привозили семь лет назад, и тогда он признался сам себе, что ненависть к кому-то была у него впервые. Но в его жизни были лучики света в виде замечательных медсестер, с которыми он за все эти годы сдружился так сильно, что они были для него, можно сказать, сестрами. Конечно же, среди пациентов было много хороших людей, но они всегда рано или поздно выписывались из центра, как только Лиам уже успевал к ним привыкнуть. Характер парня за все семь лет почти не изменился, несмотря на все потрясения, которые ему пришлось пережить в раннем возрасте. Он всегда был со всеми мил, очень вежлив, прислушивался к наставлениям людей: работников больницы или тех же пациентов. Со временем его тоска по родителям притупилась, потому что у Лиама не было ничего, что могло бы напоминать их. Ни фотографии, ни вещей, даже запах дома на любимом пледе вымылся при второй же стирке, так что он не помнил ничего о людях, которых до сих пор безумно любит. Зато их образы всегда были и будут в его памяти, а любовь, которую они дарили ему с самого рождения, всегда будет греть его изнутри. Но Лиам относился с уважением только к тем, кого он хорошо знал, а Мерсер и его, как парень их называл, «цирковые собачонки» (хм, он не помнит, откуда взялось это выражение в его лексиконе) не входили в список глубокоуважаемых Лиамом личностей. Каждый раз, как Нильсон навещал мальчика, тот огрызался, отвечал на все вопросы без любезничества, он терпеть не мог, когда ему пытались всеми способами угодить. А врач пытался сделать именно это. Он иногда приходил, чтобы взять кровь на анализ, чтобы (так он говорил) проверить наличие вируса, но это, понятное дело, была ложь. Он не проверял наличие вируса, он его искал, но каждый раз это был провал. Кровь чиста, такая же, как и у нормального среднестатистического человека. Лиама очень забавляли эти жалкие попытки врача разузнать, почему же «Редлайт» не обнаружен. Почему он не мутировал, как это случилось с подопытными. А сам парень в это время спокойно жил в той же самой уютной комнате, к которой он привык. Кстати, он даже обустроил ее лично для себя, потому что никто не был против, зная, что Лиам сирота и ему просто некуда и не к кому идти. Мальчику ничего не оставалось, кроме как мечтать, зачитываясь книгами Диккенса и Скотта, чтобы в его жизни появилось что-то (или кто-то), за кого не жалко отдать жизнь. Не жалко так же, как мама, не задумываясь, отдаст жизнь за своего ребенка.

***

В восемнадцать лет Лиам мечтал сбежать из больницы, в которой его держали как в клетке, никуда не выпуская. Нет, ему по прежнему здесь нравилось, приятная атмосфера и люди, но он тоже человек, молодой человек, который тоже хочет немного свободы, он хочет нормальной человеческой жизни. Хотя, наверно, об этом было глупо думать, если учитывать тот факт, что парень был мышкой в клетке для ученых, которые годами пытаются понять, что такого в ДНК Лиама, что подавило вирус. — Что? Опять пришел «пить» мою кровь? — съязвил Лиам, криво улыбаясь, когда врач в очередной раз (Лиам сбился со счета) пришел брать кровь. Тот даже уже не пытался отговориться, что это для проверки, не обнаружился ли вирус. Мерсер уже просто молча брал кровь из вены, не обращая внимания на едкие фразы парня, который открыто ненавидел врача за всё. Лиам понимал, что по указаниям Мерсера его родителей убили, или ученый просто соврал, а на самом деле над ними еще некоторое время проводили опыты (парень не хочет об этом думать и верить в это). Узнать уже практически невозможно, потому что всё всегда проводится под грифом «строго секретно». — Ты хоть и ученый, Мерсер, но такой глупец, если думаешь, что можешь держать меня в четырех стенах вечно, — Лиам буквально выплюнул эти слова в лицо врачу. — Ты никуда не денешься, малыш Лиам, — так же ядовито произнес в ответ ученый, — тебе некуда идти, тебе не к кому идти. А в ответ тишина, потому что Лиаму действительно нечего было ответить. Ему некуда было идти, он даже не знает, в какой стороне находится Хоуп, если туда все еще можно вернуться... И в голове щелкнуло. Он может попросить у любой медсестры карту местности. Да, Лиам уверен, что Хоуп находится предельно близко от лаборатории и от больницы. Возможно... всего лишь нужно пройти густой лес, который находится недалеко отсюда. На прогулке парень постоянно вглядывался вглубь чащи, вырывая на поверхность давние воспоминания, в которых мать держит его на руках, спотыкаясь о сухие ветки, а отец догоняет рядом. После того, как врач ушел, Лиам не стал медлить больше ни секунды. Он собрал небольшой рюкзак, который ему оставил на память пару лет назад мальчик, сломавший ногу, он знал, что Лиам живет здесь и просто надеялся, что когда-нибудь парень «выпишется» отсюда и ему понадобится что-то, куда можно складывать вещи. Этот момент настал, правда, Лиам уходит сам. Без «выписки». Вещей у него не много, да и все что нужно для того, чтобы сбежать из больницы — это бутылка воды, что-то перекусить и пропуск с именем, который показывают при входе. И он не забыл повязать плед на бедра (привычка), который даже через столько лет остается с ним, выцветший, но по прежнему любимый, напоминает семью и Зейна. Лиам скучал по другу. Он часто вспоминал его, пытался представить, как тот выглядит спустя года. Он представлял, что было бы, если бы они с родителями тогда не сбежали, может, они с Зейном все еще дружили, а может быть, и нет. Лиаму всегда было интересно, где сейчас находится его друг и, вообще, жив ли он? Но это он разузнает позже. А пока парень спокойно проходит через стойку регистрации, где на него не обращают никакого внимания, и выходит на улицу во двор, где вовсю пригревает солнце, а пациенты дышат свежим воздухом, греясь под теплыми лучами. Лиама же никто не заметит, если он тихо прошмыгнет за ворота? Он надеется, что нет, иначе... Он не знает, что будет иначе. И что, если Хоуп давно не существует? Если его давно уничтожили? В этом случае ему некуда идти, но и спросить, существует ли этот город не у кого, потому что никто не знал о Хоуп. Лиам легко перебрался по ту сторону ограды, все-таки это больница, а не тюрьма, и затем пошел направо по трассе, где с двух сторон его окружал густой лес. Он смутно помнит его, помнит, как его проносили сквозь непролазную чащу. И он не хочет обратно. Вскоре парень услышал мужские выкрики вдалеке. «Под ложечкой» неприятно засосало от нехорошего предчувствия. Он обернулся. Люди в форме заметили его пропажу. — Черт, — выругался Лиам и сорвался с места. Бегал он быстро, как ему казалось. — Почему вы такие оперативные, если дело касается меня? — проворчал парень. Пока он бежал, к нему приближался звук рычащего мотора. И довольно стремительно. Может, он и быстро бегал, но он уж точно не быстрее мотоцикла. А ноги продолжали нести, хоть Лиам и не чувствовал усталости. Адреналин и страх были его ногами, которые пытались спасти его от того, что скоро произойдет. В мыслях было только: «Упади, Господи, поскользнись уже. Потеряй управление!», но его мольбы не были услышаны, а звук с каждой секундой был отчетливее и резче. — Лиам! — раздался голос, перекрывающий рев мотора. — Остановись! — снова выкрикнул мотоциклист и тут же оказался в полуметре от беглеца, съезжая с трассы на обочину. От сильного заворота мотоцикл чуть не перевернулся, но его владелец удержался, лихо перекрыв Лиаму путь. И Лиам остановился. Его поймали, неудачный побег. — Быстро садись сзади, если не хочешь, чтобы они потом отправили тебя на опыты, — без объяснений выпалил незнакомец. Почему он не казался Лиаму незнакомцем? — Кто ты, черт возьми, такой? — сипло прикрикнул парень, разглядывая перед собой фигуру, уверенно держащую руками руль. — Откуда ты знаешь мо... — Зейн, — спокойно ответил он, впервые посмотрев на своего старого друга, которого Зейн потерял так давно. — Давай, Ли, если хочешь жить. Лиам сорвался с места и не думая сел на мотоцикл, крепко обняв друга детства так, что тот издал жалобный наигранный хрип: — Кости переломаешь. Я тоже рад тебя видеть. — И буквально за долю секунды они уже летели по бесконечной трассе, рассекая воздух. Лиам поверить не мог, что его Зейн окажется там, где совсем не ожидал его увидеть. Конечно, как тот узнал, парень-сирота узнает позже, а пока он просто может насладиться своей широченной улыбкой от уха до уха, прижимаясь грудью к спине водителя. Долго ли они ехали, Лиам не мог сказать, но Зейн начал снижать скорость, как увидел, что заканчивается лес, и начинается огромное поле, засеянное какими-то зерновыми культурами. Туда-то они и съехали, прячась под огромным деревом, заканчивающим, казалось бы, бесконечный лес. — Господи! Это невозможно! — восклицал Лиам, отцепляясь от Зейна. — Как ты?.. Зейн... — Тише, тише. Я тоже чертовски рад тебя видеть, Ли. — Когда они оба встали ногами на землю, они обнялись так, как в жизни не обнимались, как их никто и никогда не обнимал. До хруста костей. Со слезами счастья на глазах. С заплетающимся языком, не способным что-то выразить четко. Лиам даже чмокнул друга в лоб, радуясь долгожданной встрече. — Я так скучал, черт, я очень, безумно скучал, — шептал Лиам, сжимая Зейна в своих медвежьих объятиях. — Я тоже. Ты представить не можешь как, — шептал друг в ответ. — Как ты узнал? — Лиам взглянул в глаза Зейну, оторвавшись от объятий. — И... если я не ошибаюсь, если мне не отшибло память за десять лет, у тебя были карие глаза. Почему они голубые? — Тогда... лучше начать с самого начала. Тот день, когда вы пропали вместе с родителями, я видел сон и не придал ему значения. Ты просто ехал в машине и разговаривал с матерью, а твой отец вел машину. Что показалось мне безумно странным, потому что наш город настолько крохотный, что машинами там никто не пользуется. Но, если я правильно понял, это была машина твоего отца, потому что... ну, знаешь, вы же не пришли в Хоуп ногами, а приехали. В общем, не суть, это неважно. А потом я видел, как вы несетесь со всех ног по лесу, я будто бежал и боялся вместе с вами. Еще эти люди в белых защитных костюмах... Я тогда проснулся в ужасе, но все-таки думал, что это сон. И утром, моя мама даже разбила тарелку от неожиданности, у меня уже были голубые глаза. Вся семья подумала, что я «заболел» чем-то, но... глаза просто поменяли свой цвет. Даже зрение не изменилось. Местный врач разводил руки в стороны, он не знал, почему это случилось. И мы просто со временем смирились. — То есть, ты хочешь сказать, что видел наш побег из Хоуп? — изумился Лиам. — Да. Больше я «пророческих» снов с тобой не видел. Зато видел моменты из жизни других людей в нашем городе. Помнишь мистера Роджерса? — Положительный кивок. — Я увидел наяву, не спал и видел, как у него случился сердечный приступ. Таких случаев было много. И я не мог ничего поделать с этими пророчествами. Родителям и сестрам не говорил, боялся, что они не так поймут. Не дай Бог еще чего. На самом деле, с годами такие вспышки воспоминаний в моей голове — почти то же самое, что и дышать. — И сейчас ты увидел мой побег. — И поехал спасать тебя. Впервые за десять лет я увидел в своем видении тебя, удирающего от солдат. Я видел, как они тащили тебя куда-то. Если честно, если бы не плед, я не узнал тебя и, скорее всего, не приехал бы. Ты... немного вырос, знаешь ли, — Зейн улыбнулся. Как же давно Лиам не видел эту ослепительную и добрую улыбку, от которой губы сами непроизвольно растягиваются от уха до уха. — У меня лишь один вопрос. Точнее, их очень много накопилось за десять лет, но... Ты не знаешь, от чего ты стал видеть будущее? — Плечи Лиама напряглись в ожидании ответа, который он так боялся услышать. — Вирус. Да, я знаю про него. Он, видимо, мутировал во мне, как и у некоторых других людей, которых заразили. Были другие города, ты знал? — Глаза Лиама расширились. Он не знал. Мерсер провернул все масштабнее, чем парню казалось на самом деле. — Да, были другие населенные пункты «подопытных». Когда Хоуп и другие похожие города уничтожили военные, многие скрылись в лагерях беженцев. «Гентек» пока не знают, где они находятся, но это лишь вопрос времени. — Эм... Давай обо всем, что тебе осталось рассказать, ты расскажешь потом, потому что моя голова не способна принять сразу столько шокирующей информации, а сейчас мы куда-нибудь уедем. Я, кстати, есть хочу, — улыбнулся Лиам. — Поехали тогда. Зейн потрепал каштановые волосы друга и уселся на мотоцикл, наказывая держаться крепче. А затем воссоединившиеся родные души поехали в неизвестном для Лиама направлении, туда, где он еще никогда не был, но уверен, там его ждет жизнь получше четырех стен голубоватого оттенка. ___________________________ Простите меня все тысячу раз, я ужасный человек, потому что не смогу написать проду к этому фф еще несколько месяцев, так как уеду. Но эта идея висит в моих блокнотах уже с января. А руки зачесались именно сейчас. И я ужасный человек в квадрате, знаю. Но мой маленький писатель внутри меня просто взорвался желанием написать это. Простите еще раз, но я не могла это не выложить. Не убивайте за начатый фф, который я не скоро продолжу, ладно?