Прискорбная кончина Каупо, вождя лифляндского

Они не были умалишенными. Как сказал мне один из купцов, они изображали какую-то историю. Хорхе Луис Борхес, "Поиски Аверроэса"

Может, он и взаправду был сумасшедшим. Он - худой, тщедушный, с сероватой кожей, низкого роста. Люди такого сложения обычно напоминают ящериц: юркие, ловкие, этот же был неуклюж. Его взгляд был назойлив и вместе с тем неприятен, глаза - узкие, мутные, водянистые - постоянно бегали, ни на ком не задерживались. И вместе с тем чувствовалась в них постоянно неприязнь - даже скорее отвращение - ко всем, кто был рядом. Сутулый, этот крысоподобный человечек ходил медленно, слегка покачиваясь. Черты лица - жесткие, но все какие-то вытянутые, невымеренные, словно начерченные карандашом неумелой рукой. Постоянно хмурый, он или крысился на других, или робел; но во всем чувствовалась странная надменность и гордыня. "Он наверняка думает, что он превосходит всех"... Он - Вальд Хагель. Зигват встретил его еще один раз, и даже не успел понять, что удивился этой встрече. Хагель вынырнул из кабинета, мимолетом окинул взглядом Зигвата, и уже вскоре, придерживая рваный воротник (он постоянно ходил в лохмотьях, хотя жалованья ему уж точно бы хватило на нормальную одежду), мелькнул еще раз в душной прихожей и исчез за входной дверью, оставляя после себя легкий запах, такой, каким обыкновенно пахнет в старых домах, где поселились мыши. Зигват знал, почему Вальд здесь. Пьесы были его страстью. Он приносил их в театр, единственный театр, покосившийся, пыльный, по чьим стенам снаружи уже карабкались какие-то тонкие, похожие на веревки, растения с желто-серыми от пыли листьями. Актеры - чудные, непонятные и мало кому лично знакомые люди, которых только и видели, что несколько раз в месяц на сцене и почти каждый день - в захудалой таверне неподалеку. Хозяином театра был приятель Зигвата по имени Ульдо: тучный тип средних лет с рыжими бесформенными волосами и жидкими бачками. Как-то, лет пятнадцать-двадцать назад, когда ему впервые пришла в голову мысль о театре (Зигват волновался, пытался его отговорить), он, вечно вопрошающий себя, что достойно его, а что нет (Ульдо считал себя аристократом), всполошил весь город. Он все-таки нашел и актеров, и пару-тройку провинциальных писак, каждый из которых обязался раз в год доставлять ему новое произведение. Пьесы эти были, по правде говоря, не лучшего качества - да что взять, думал Ульдо, с провинциальных сочинителей... Вот столичные писатели - другое дело! Только их взять, этих столичных писателей? Он-то и в столице ни разу не бывал, и жена его не бывала, а Зигват, у которого в столице, кажется, родственники - он говорил о каком-то Леведе - вряд ли бы взялся помочь. И лишь недавно к этим писакам присоединился Хагель. Его дебютом была небольшая пьеса, которая чуть ли не стоила жизни театру Ульдо. На самом деле виноват был не Вальд: жена Ульдо, женщина с сонным лицом, на котором отражалось все ее тупое безразличие ко всему, что не касалось театра, решила обеспечить себе роль главной героини. Вот только главная героиня должна была быть миловидной девушкой, а не располневшей сорокалетней бабой. Отказать ей Ульдо не посмел. Хагель, присутствовавший на показе пьесы, верно решил, что в ближайшее время лучше не появляться у Ульдо - и сгинул до недавнего времени. По правде говоря, Зигват испытывал странное чувство по отношению к театру друга. Не то чтобы зависть - нет, ни в коем случае; он примеривал на себя театр, хотя и знал, что лучше утопился бы, чем принялся за эту муторную и ничего хорошего не сулящую затею. День уже кончался, - ветер донес звон часов на ратуше. Пробили, кажется, шесть. Снаружи пыль обволокла здание, словно прозрачный кокон. Внутрь она иногда залетала и оседала в прихожей. Кабинет Ульдо, единственное достойное помещение в деревянном здании, казался большим и пустым. Стены обиты выцветшим сиреневым материалом, грубым, возможно, чем-то, отдаленно напоминавшем парусину. Пятна света ползли по стенам, одно из них распласталось на столе. Стоял терпкий неприятный запах, будто мыши здесь ходили - такой же, какой шел и от Хагеля. - Ах, Зигват! - Ульдо ожидал прихода друга, но все же слова были произнесены с деланным энтузиазмом. Ульдо против обыкновения был задумчив; что-то его угнетало. Он никогда не прятал своих чувств - прямо как ребенок. Из него самого, быть может, вышел неплохой артист... - Зигват, - торопливо произнес он, - как это вы хорошо зашли. Очень хорошо. Вот даже и не думал, что так выйдет. Очень хорошо. Зигват усмехнулся. Пузатый Ульдо соскочил с кресла и подбежал к гостю. В одной руке он держал пачку листов - видно, новую пьесу, которую ему принес Вальд Хагель. - Еще один кусок писанины? - с безразличием проронил Зигват. Ему-то было все равно; он радовался успехам друга, но никогда в него не верил. - Да. Вот, посмотрите. - Ульдо не заметил равнодушия Зигвата; его не беспокоило даже то, что его друг устал и вряд ли будет в настроении выслушивать все достоинства и недостатки пьесы. Ульдо был из тех людей, которые видят в других только то, что им нужно самим. - Вот, он принес мне ее вчера. Перед Зигватом раскрылась первая страница. Корявым почерком, плохими чернилами на еще более плохой бумаге было и начертаны кривые буквы, залезавшие одна на другую:

Осень скорбей, или Прискорбная кончина Каупо, вождя лифляндского. Трагедия в пяти действиях.

- Так что ты думаешь, Зигват? - глаза Ульдо широко раскрылись, щеки зарумянились. - Я даже еще и не читал... Каупо - это что-то из истории крестоносцев, верно? - Ты прав, Зигват. Ты не читал, конечно. Но Вальд... Он сам себя превзошел, как говорится. Пьеса мне понравилась. Он принес ее три дня назад, только вот... Он запнулся, и его веселье исчезло. Его сменила мрачная сосредоточенность, неприятие чего-то неизбежного. Он долго и безучастно смотрел на Зигвата, то ли ища у него сил и поддержки, чтобы разъяснить ситуацию, то ли собираясь с мыслями. Наконец он заговорил, и на этот раз еще быстрее - чтобы неприятный момент разъяснения прошел незаметней. Вступление заняло большую часть, да и на самом деле трудно было вот так просто объяснить Зигвату. - Там же... В пьесе-то самой... Про смерть Каупо, ведь так? Декорации... Все красиво должно быть... Битва... Крестоносцы... Это-то все у нас есть, но... Он снова запнулся. - Он странный какой-то, Вальд этот... Крысой от него пасет так, что хоть окна открывай, и чудно ведет себя как-то... Зигвату в миг стало не по себе. - Чудно ведет себя? - Так... - на лице Ульдо отразилась вина и бесконечная скорбь, словно он предвидел самый худший из вариантов. - Странный он, и от этого мне не по себе... Зигват смущенно фыркнул. Все-таки он до конца и не понял, чего хочет сказать Ульдо. Тот заметил это и продолжал, опустив глаза в рукопись и листая ее: - Вот... Вот... Пьеса же... Трагедия... и вот...

Каупо: О, неужели смерть пришла! Она уж затмевает веки, Я вижу кровь...

"Дальше можно не читать", решил Зигват. - Видите?.. - Ульдо, когда волновался, всегда обращался ко всем на "вы" - это Зигват уже давно приметил, - Видите?.. Здесь умирает Каупо, в него попала стрела некоего Ляйге... Странно это, Зигват... Он так смеялся, когда говорил мне об этом. А когда начался разговор о постановке, так Хагель, - он добавил шепотом, - он, видно, пока писал, сбреднить успел: во время первой репетиции начал орать, что Каупо должен умереть: "В пьесе Каупо умирает, так пусть и здесь умрет!" В конце концов он прекратил, но как-то уж неприятно... До сих пор об этом думаю... И никто из актеров теперь не хочет играть Каупо... - А если даже и прямо говорить, - добавил он после недолгой паузы, - Он все время бред какой-то нес, чепуху какую-то, про римлян, про римский театр, про этого Каупо... Не к добру это... Что-то случится, и я боюсь этого чего-то. А Ульдо был человек суеверный, к тому же в любом даже мало-мальском из ряда вон выходящем событии видел подоплеку чего-то ужасного. Неудивительно, что какая-то чепуха произвела на него столь сильное впечатление. - А римляне к чему? - последовал вопрос. - Да Каупо же в одном действии едет в Рим, только Вальд про другое говорил... Что-то про высокое искусство, про то, что в древнем Риме в театре порой люди гибли, что-то такое. - Скажи этому Вальду, чтобы он убирался, а ты уж с пьесой сам разберешься, - все так же безучастно продолжал Зигват, словно даже и не услышав ответа. - Но мне уже ставить нечего, - умоляющим тоном ответил Ульдо, - а Хагель требует своего присутствия. Уже четвертый месяц играем только три старые пьесы: "Горе Амалии, или водопады Эдельрайха", "Господин Вурм" и "Желтые листья шумят над лагерем Альбрехта", публика о них уже и слышать не хочет. Зигват знал, что его друг в подобных вопросах был податлив: если Вальд Хагель и вправду настаивает на своем необычном решении, то дело принимает не лучший поворот. - Не думаю, что имеет значение эти дурацкие слова... А насчет неприятного смеха - это у всех таких, писак, свои непонятные штучки, - повторил Зигват в заключение. Ему вдруг стало невыносимо противен этот театр. Городок в нем вряд ли нуждался. Да и вряд ли пьеса стоила того, чтобы так суетиться из-за какой-то чепухи. Ульдо отвернулся от него и мелкими шажками заходил взад-вперед по коридору. - А иначе ничего не выйдет, - заметил он. Зигват вздохнул. Другой бы кинул свое творение, получил бы какие-нибудь гроши и думать забыл о нем, даже на премьеру бы не сходил; а Хагель волнуется, условия ставит. Да и Ульдо сам хорош: нашел кого слушать. Но если уж взбрело им это в голову, то иначе и быть не могло. Все так же рассеянно Зигват вскорости попрощался с другом и отправился домой. Ему не хотелось думать об этом; да и не счел он пьесу "Осень скорбей" чем-то значимым... Обычная пустая пьеса, за ее мнимыми наигранными страданиями ничего нет. Бред сумасшедшего, а Вальд Хагель и на самом деле не в себе. На другой день он забыл о мимолетном разговоре с Ульдо, забыл даже, что навещал своего друга. Лето стояло жаркое, усталость очень быстро овладела Зигватом. Монотонная работа заняла собой все место в мыслях; спроси его кто сейчас, Зигват долго бы морщился, пытаясь вспомнить, что же это такое - "Осень скорбей, или прискорбная кончина Каупо, вождя лифляндского".