Прискорбная кончина Каупо, вождя лифляндского

Август проходил. По вечерам по городу гулял осенний холодный ветер. Небо перестало быть выцветшим и белесым, и ночью звезды ярко разгорались на безоблачных небесных просторах. Дорога Зигвата лежала мимо театра. Он редко ходил здесь, только когда желание размяться после монотонной, но утомляющей работы становилось сильным. Зигват рассеянно оглядел драные вывески, порченные дождем и снегом, призывавшие прохожих увидеть "захватывающую пьесу о судьбе прекрасной девы". Само название пьесы очень неудачно повисло, и им играл ветер, то показывая, то скрывая первые буквы: "Гор..." "Неужели он все еще не отстанет от этой "Амалии"? - подумал Зигват. - Да она уже настолько приелась, я сам повторю ее наизусть". Все, что Зигват знал о театре своего друга, вспоминалось ему только в непосредственной близости от театра. Сидя, к примеру, дома, или в городской ратуше, или гуляя, он ни за что бы не смог назвать даже самые общие вещи о театре Ульдо. А тут он внезапно воскресил в своей памяти все сказанное в последнем разговоре больше месяца назад, и вспомнил Вальда, и детское растерянное лицо своего приятеля. Дорогу ему загородила старуха. Она, знать, где-то неподалеку здесь жила, ходила везде - была зеленщицей, и постоянно бубнила о чем-то, бубнила, и вдобавок не следила за своим товаром: в ее лотках петрушка и мята была постоянно увядшей и пахла болотом. Видно, не только этот сомнительный промысел заставлял целыми днями шмыгать по городу; но вот сплетни она разносила исправно, и никогда не позволяла им залежаться у себя в памяти, как позволяла то своей зелени. - А вы все к этому Ульдо ходите?.. - начала она, ловко поймав и попридержав за рукав опешившего Зигвата. - Ходите тут, ходите, а вот меж тем всего небось и не знаете! Полицию сюда надо, а вы все ходите! Вот раньше бы такого... Ох, не допустили бы! - на последней фразе она подняла глаза к небу. "Раньше бы тебя первой с твоей черной блохастой тварью забрали!", - подумал Зигват, с отвращением замечая, что из-под зелени в лотке выглядывает жирная кошачья морда с проплешиной на носу. - Так вот, не ходите вы к нему! Он с этим Хагелем знается... А знали б вы, с кем якшается Хагель! Он, - глаза ее были прищурены, - с самим дьяволом сделки заключает, как пить дать! Знаю я его, видела сама, уж как хотите! Постоянно ходил чего-то, бормотал, а порой - ну и ржать как сумасшедший! Кошки пропадают, и все он, все он крадет! Во и приходится мне моего котика с собой таскать... И все дьяволу! И актеры уж все знают... Убийство будет, убийство! Вот вы, знаю, в ратуше служите, вот и скажите, чтоб этого Хагеля забрали... Знаки были, и знающие люди все одно говорят: Хагель хочет славы, а дьявол за кошек славу не даст, - она потянулась к самому уху Зигвата, - а нечистому что кошки, ему жертва человеческая нужна... - Зигват! Ульдо словно возник по велению мысли Зигвата. Он стоял сзади, в каких-то трех шагах, кутался в старый плащ. Зигват вырвался из цепких тучных пальцев бабки и повернулся к другу, который как нельзя кстати выкатился из двери театра. - Зигват! - он подбежал. Казалось, за последний месяц Ульдо располнел, и теперь напоминал более всего тучного грызуна - белку или хомяка, и засаленное порыжевшее пальто еще больше добавляло сходства. - Зигват, - в третий раз произнес он. - Вальд... Он говорил, словно их диалог и не прекращался. - В общем, я ставлю пьесу. Ты не представляешь, Зигват... Ах, каково же это - представлять черни искусство, великое, незабвенное! Зигват, который подумывал настроиться на рассказ кое-каких забавных случаев из произошедших на службе, несколько заскучал. - Ох, Зигват!.. О благородство души!.. Я скрывал от тебя это, но теперь, думаю, тебе нужно знать о всех делах твоего бедного друга. Ах! И отпустив еще немного вздохов, он рассказал: - Мой театр уже никому не интересен... Конечно, много ли можно смотреть "Амалию" и "Вурма"... Но та пьеса! ах! Я ее все-таки ставлю!.. Я нашел Каупо, прекрасного Каупо... - Рад, что ты сумел поладить с этим... - Зигват не нашел более точного определения Вальду Хагелю. Меж тем они отошли уже к входу в театр, и Зигват, неуверенно бросив взгляд на оставшуюся позади старуху, спросил Ульдо: - Ты же слышал, что прокаркала эта старая ворона... О чем она? - Ах, это... Да, я говорил тебе, что странный он, этот Вальд Хагель. Его обвиняют в воровстве кошек, хотя думаю, глупость все это. Удивительно, ей-богу - Хагель тише мыши, а его в воровстве кошек обвиняют! Мышь! - он позволил себе смешок и уже через миг говорил серьезно, хотя неубедительно. - Бред все это, сплетни, а бабка давно из ума выжила. Актеры, правда, считают это правдой, и многие из-за того не хотят играть в моей пьесе: думают, это не лучшим обернется... Ведь говорил я тебе: в первый раз, как Хагель пришел ко мне с пьесой, так начал бред какой-то нести... Он помолчал, затем вновь продолжил прерванный монолог о театре. - Да!.. Но как... Удача улыбнулась мне, я нашел того, кто согласен стать Каупо... Но пьеса! я читал ее и читал, она поистине шедевральна!.. Кто б мог подумать, что в нашем городе живет... Ах, такой служитель Муз, гений воистину вдохновенный! И тот... Кто вопреки суеверию, совершенно пустому суеверию, все же согласится играть роль Каупо! "Надо бы попросить прочесть на досуге, - мелькнуло в голове Зигвата, - кто знает, может на самом деле вершина мировой драмы..." Они уже вошли в кабинет Ульдо, где собрались, наверное, все актеры. - Ты, вероятно, еще не знаешь, о чем эта великолепнейшая трагедия... - спохватился Ульдо, не переставая семенить короткими ножками. - Так вот, там... Сюжет, правда, не самый захватывающий из всех что я видел, но, думаю, это можно простить. В этой пьесе, как на ладони, вся жизнь Каупо. И его крещение, и поездка в Рим, и последняя битва с язычниками... Ах! И для дам, кстати, - глаза его сверкнули, - найдется кое-что: история о прекрасноликой Онкеуре, возлюбленной Каупо, которая бросается в волны Даугавы после известия о его смерти... Как трогательно, друг мой Зигват!.. Зигват просто не знал, что он мог бы ответить. Пробормотав несколько общих слов, что-то вроде "да-да, понятно" и "это хорошая идея", он наконец-то решился спросить, хотя думал все же, что спрашивать лучше не следовало б: - Так неужели кто-то нашелся играть в этой пьесе? - Да, представь себе, и я готов боготворить его. Он... Не обращая внимания на слова Ульдо, Зигват неловко покосился - и сразу встретился взглядом с Вальдом Хагелем. Все такой же понурый, он стоял, оперевшись рукой о стену, чуть выпятив нижнюю губу. "А впрочем, не хотелось бы мне иметь отношение к этой суете, - все мысли крутились вокруг театра Ульдо, - пусть делают они там что хотят... Вот только не думаю, что это спасет театр. Он и так был уже обречен - в этой захудалом углу страны дай бог прокормиться более... обычным, что ли... способом, а этот театр учинил. Нет, не выйдет ничего." И он уже с ненавистью поглядывал на спокойного Вальда Хагеля... - Зигват, - с трепетом, торжественно и нарочито громко прозвучал голос Ульдо, - это Фальк, тот самый... Будущий Каупо вытянулся перед ними, словно солдат. Кожа его была бело-розовая, и Зигвату неумолимо напросилось сходство с поросенком. Вздернутый нос, во всем лице какая-то нелепость. Он уже был одет в костюм - в небогатом реквизите театра был найден бежевый камзол с блестками, поверх - плащ, скроенный, видимо, из старого дамского платья. - Это Каупо? - вырвалось у Зигвата. Не мог Фальк, юноша, которому и двадцати-то не было, видно, играть роль великого вождя!.. - Да, - и Ульдо был удивлен, что друг его еще смеет сомневаться. Сзади человек, годами и внешностью больше похожий на сослуживцев Зигвата в ратуше, чем на актера, ходил с гнутой обструганной палкой, долженствующей изображать лук. То был Ляйге. Зигват тотчас поймал себя на мысли, что эта палка менее всего походила на орудие убийства любого существа, превышающего размером крысу. Ульдо легким движением заставил собеседника отвернуться от Фалька, и приглушенным тоном объяснил: - Вальд, думаю, понимает, что найти того, кто бы согласился на роль Каупо при такой ситуации... крайне трудно... Но он и так рад - говорит, именно таким он представляет себе Каупо. - Не понимаю я вас, - через несколько минут говорил Зигват Фальку, - что вас привлекло в этой роли? Многие, я слышал, избегали ее… Фальк был еще очень, очень молод. Черные усики, которые придавали не самому смышленому лицу еще более глупый вид; большие детские глаза, невинный взгляд. Зигват говорил себе это снова и снова. Перед Зигватом парень смущался, краснел, скрещивал руки на груди. Таким был и Зигват когда-то, точно таким же - он тогда, кажется, заканчивал гимназию, и латынь (он хорошо очень помнил) никак не давалась ему. Этому Фальку неплохо бы как раз в гимназию - возраст точно тот, да и все повадки, все движения до самого малейшего - все те. - Вы не поймете, - напыщенная речь не сочеталась с внешним видом Фалька. - Вы не поймете, господин Зигват; да, сие решение вы считаете опрометчивым, но напрасно; театр есть для меня храм; утешение я всегда ищу в искусстве; и Каупо - душа, обличье которой я приму. Мы с ним близки... да! - Коли так, желаю вам на этом поприще успеха, – больше Зигват ничего из себя выжать не смог. Фальк, самодовольный и упивающийся своим дешевым, как блестки на нелепом бежевом камзоле блеском, был ему противен. В ответ ему последовала сбивчивая речь, в которой пестрели "высокие" слова, и смысл которой неизменно сводился к одному - да он готов хоть умереть по-взаправдашнему, не надо его смущать. Да, он тоже считает, что нет пьесы, равной "Осени скорбей". Зигват нечасто прислушивался к сплетням; однако сейчас что-то подсказывало ему, что правду говорила старуха: что будет что-то плохое; он стыдился своих мыслей и гнал их; но вместе с тем ему более всего приятна была бы сейчас весть о том, что пьесу по какой-то причине решили не ставить. Быть может, этот Фальк себе уже живописует в воображении, как он падет на сцене под плач публики в зале. Он видит, как на выцветшем сиреневом плаще, - такой цвет можно в изобилии встретить на пожилых дамах, выцветших вместе со своей одеждой - появляется красное пятно (интересно, как это изобразят?), а из бока торчит стрела с вороньим пером, крашеным акварелью. Сейчас он готов разглагольствовать, вот только Зигват видел, что все остальные актеры не то встревоженны, не то печальны... И это чувство передалось Фальку-Каупо. Вот только он не понимал, чему они печалятся.