Прискорбная кончина Каупо, вождя лифляндского

Холодная, с множеством домов, что казалось, что они сами выросли, как грибы, и усеяли землю, - так встретила столица Зигвата. Уже когда дилижанс, скрипя и мотаясь из стороны в сторону по изрытой дороге, въехал в город и остановился, Зигват выглянул в окно и вспомнил, что его друг Ульдо тоже в столице и что до сих пор здесь любима приевшаяся "Осень скорбей". День был морозный, ветер дул так сильно, что вряд ли стены домов, покосившиеся, будто пьяные, могли спасти от него. Удивительно это место напоминало родной город: вот только это была столица, и Зигват не мог этого забыть. Где-нибудь через следующие полчаса езды эти домики прижмутся к земле, а на их месте вырастет длинный гребень из куда более богатых сооружений. Собственно говоря, Зигват очень сомневался, стоило ли приезжать. Только сейчас он успокоился, - мол, посмотрю столицу, опять же, город древний, богатый и красотами не обделенный. Но Ульдо... Он только сейчас вспомнил о нем. А Ульдо разве было какое-нибудь дело? Например, до страшного пожара, который разразился внезапно, уничтожил почти что весь город?.. И до обугленных развалин театра Ульдо, над которыми плясала сероватая дымка, да быстрый дождь прибивал к земле полустертый плакат "Осени скорбей"? Ратуша, которая стояла лет сто, в один миг была объята пламенем; в ярком огне виднелись черные очертания горящего дома, напоминавшие чудовище из сказок. Наконец оно с треском рухнуло, но от догорающих бревен еще долго дышало жаром. Театр сгорел еще быстрее, от него остался только черный круг, неприязненно и с досадой глядящий на уцелевшие здания, да омерзительная вонь. Пошли толки, что от театра пожар и пошел. В столице был единственный человек, который мог помочь Зигвату - некий Левед, недалекий, пожилой - ему было около пятидесяти - но добродушный и понимающий человек. На письмо Зигвата он ответил быстро, и вот уже деньков через десять он готов был принять Зигвата в столице. - А Ульдо? - произнес с недоверием Зигват, когда они наконец-то встретились и разговорились. - Здесь сейчас мой друг Ульдо, у него... - Да знаем мы его пьесу, столько времени уж с уст-то не сходит... Ты это брось. Он с императором самим знаком, императрица ему ручку целовать давала. Парень-то, знать, правда гениален, такое-то накропать... Не нашего полета птица, - добавил Левед. Видно, он не очень внимательно вчитывался в плакат, ведь в правом верхнем углу маленькими буквами было приписано имя сочинителя. - Так пьесу-то сочинил не он, - встрял Зигват, - пьесу ему принес... Какой-то бродяга. - при воспоминании о Вальде Хагеле сразу стало противно. - Да какая разница, он иль не он, - мечтательно ответил Левед. - Написал, что пьеса его, значит, его. Все просто здесь. - А ты пьесу-то видел? Там же... - А вот пьесу-то не видел. Все откладывал, да откладывал... Она завтра в театре На-Пригорке идет. Зигват знал, что последней фразой Левед предложил посетить завтра сей вечный шедевр, и еле заметным кивком согласился. - Там... был убит Фальк... Он был юн, совсем юн, но не избежал нелепой, случайной (Зигват, впрочем, немного сомневался, правдивы ли его слова) смерти..- после этих слов Зигвату будто стало лучше, будто свои переживания он разделил и с собеседником. Левед, казалось, усмехнулся его словам. *** Вечер выдался удивительно теплым для ноября. Дождь, ветер, - все стихло, только облака, темно-сизые сверху и с бледной голубизной снизу, неторопливо держали путь на запад. Театр На-Пригорке был самым захудалым из тройки столичных театров, но определенно думал всегда о себе, будто он самый лучший. По вечерам он освещался множеством факелов, закрепленных непосредственно около плакатов (они всегда висели на стене театра, сообщая прохожим о том, что необходимо посетить), и из-за этого фигуры на плакатах, нарисованные изысканными извилистыми линиями, дрожали. Неподалеку - черная аллея, которая вечером всегда выглядела довольно жутко. Здание не очень старое, с треугольным фронтоном и колоннами, по которым ползли желтые пятна. Двери дубовые, тяжелые, впрочем, с безвкусной резьбой; одна из таких дверей впустила Зигвата и Леведа внутрь и тяжело скрипнула. Зал был небольшой, в отличие от залов Собачьего театра. Левед достал билеты в ложу. Сцена была выложена нетесаными бревнами; Зигвату это напомнило первую же постановку. Между прочим, заметил он, удивительно, как актер, играющий Ляйге, похож на подзабытого Вальда Хагеля - маленький и вместе с тем неуклюжий. Левед настороженно следил за игрой, и только в начале представления отпустил замечание: "хорошая ложа, только уж больно мышей, знать, много-то, - все ими пропахло, окаянными". Видно, мышиный запах свойственен всем театрам. Пьеса удивительно хорошо шла; но еще в начале действия неуверенно озирающийся по сторонам Зигват заметил, как за кулисами мелькнуло знакомое раскормленное лицо. Быть может, в этом персонаже можно было бы узнать хозяина провинциального театра. В любом случае, с Ульдо произошли большие перемены. Зигват, однако, наблюдал в особенности за теми, кому были поручены роли Каупо и Ляйге. Ляйге-то был вполне заурядный, вот только лук его не похож был на бутафорский; но Каупо, в этот раз - неуклюжий, чрезмерно худой, хриплым голосом выкрикивавший слова, на вождя походил еще меньше, чем несчастный Фальк. В начале он играл хоть не безупречно, но вполне сносно; под конец он начал нести сплошную околесицу, к тому же несколько раз - неуместно для трагедии - наступил на волочащийся за ним плащ. После антракта его поведение становилось почти скандальным: он запинался, путался в репликах, не мог уже сдерживать кашель, не обращал внимания на неистовующего суфлера и шиканье из зала. - Стойте! Стоп! Оста-остановитесь! - витиеватое описание душевных страданий внезапно прекратилось. Прицелившийся уже было Ляйге замер, выпучив глаза. В партере уже давно раздавались смешки, - там, знать, уже давно догадались, отчего Каупо начинает забываться. Он широко расставил ноги, вышел, шатаясь, на середину сцены и замахал руками. - Что... - послышался сзади шепот недоумевающего Леведа. - Стойте! Четы... четыреста... четыреста марок - это мало! Больше! Больше! - Каупо плюхнулся на одно колено; на ногах он стоять больше не мог. - Он... - Каупо драматичным жестом указал за кулисы. - Он заплатил мне... А я вот говорю, что четы... четыреста марок... это мало! Добавь, или умирать я не собираюсь! Слышишь?.. - обращение к Ульдо на этот раз изобиловало далеко не литературными словами. Поднялся переполох; в партере бесновались; кто-то громко требовал полицию, кто-то, корячась, лез на сцену. Каупо оказался в гуще внимания, его хриплый голос поведал всем, что Ульдо сам нанял его за четыреста марок ("Четы... четыреста! Это даже не деньги! Нужда! Семейство!", и многие согласно кивали), так как популярность пьесы была уже не та; и что он должен был быть убит, как и Фальк; и, кроме того, было сделано справедливое заключение, что он - чахоточный. Стайка журналистов усиленно теснилась к кулисам, из-за которых раздавался возмущенный визг. Зигват вскочил. Растормошив Леведа, он потащил его к выходу, толкаясь по пути и виня себя в душе за то, что угораздило их попасть именно сегодня на хваленую пьесу. Несколько раз их чуть не сбили с ног; к счастью, театр На-Пригорке был не такой обширный, как, скажем, Собачий, и добраться до выхода не требовало нечеловеческих усилий. На улице они остановились; Какое-то время так же, как и только что в театре, Зигват рассматривал плакат "Осени скорбей". Рядом висел плакат уже другого представления, и Зигват удивился: ведь обычно в столичных театрах давали только одну пьесу довольно долго. "Благородные кони у водопоя, или... Забвение юной дамы", - прочитал он шепотом и повернулся к Леведу, который ждал его так, как оседланный скакун ждет всадника. - Что это? Неужто новая пьеса? - Забвение юной дамы... - пробежался глазами по плакату Левед и не удержался от не лишенного радости восклицания: - Он все-таки протащил свою писанинку! - Кто - он? - не заставил себя ждать законный вопрос. - Я писал тебе в письме давно еще про родственника моего, Эледа, что пробавляется пьесками, да рассказиками разными. Он написал эту пьесу и все носился с ней, все нигде не принимали. А вот приняли. Но слабая улыбка быстро исчезла с лица Леведа, будто она была неискренней и фальшивой. Он поморщился, хотел что-то сказать - но не сказал. Они отошли от театра и, согнувшись, побрели вдоль аллеи. Зигват все хотел спросить попутчика, понравилась ли ему пьеса, но никак не мог, - будто и сам знал ответ, и говорить он счел неуместным. Такое молчание бывает только после благоговейных, пафосных, торжественных и трагичных одновременно событий. Он поглядывал на лицо спутника, но исподтишка, как глядят маленькие дети, когда провинились. - К-как вам... пьеса?.. Достойна же того, чтобы остаться в памяти?.. - через миг он уже не поверил бы, что это он произнес эти слова. Левед остановился. Остановился и Зигват, ожидающий такого же, как и все вычурные слова пьесы, ответа. Левед говорил так, словно ответ уже был готов в его голове, словно он сам написал все эти слова и затвердил. - Пьеса?.. Да мне она, по правде говоря, не так уж и понравилась.. Как вы говорите, звали вашего мертвого друга? Фальк? Его смерть была лишней. Глупо же, друг мой... Когда-то пьеса эта, несомненно, поражала, но поймите же, напрасно. Она отзвучала, блеснула, как рыба в воде, и так же, как рыба, ушла на дно. Все, «Осень скорбей» отгремела; не удивлюсь, если у Эледовой писанины успех будет не хуже. Жаль Фалька, жаль глупого... Зигвату показалось, что из-под полога чернеющей аллеи послышался пустой, звенящий, как брошенная жестяная банка, смех...