Прискорбная кончина Каупо, вождя лифляндского

Прав был Ульдо, прав в своих мечтаниях. Фогт, восхищенный, опьяненной великолепной пьесой, даровал свою помощь. Год прошел с премьеры, а столица уже приветствовала гения, создателя "Осени скорбей", и смелого Ульдо, чьими усилиями свет увидел постановку. Но о Вальде не было ни слуху, ни духу. И о нем постепенно все забыли, хотя имя его значилось на пьесе. Ведь зачем говорить всем о сгинувшем еще давно писаке, когда вот он - Ульдо, владелец театра? Он приехал в столицу из захудалого городка и был поражен великолепием зданий, роскошью, обходительностью жителей. Вертлявого своего секретаря он давно выгнал, а на его место взял кого-то из жителей столицы. Жена Ульдо сверкала на балах украшениями, и никто не обращал внимания на ее грубое лицо, которое уже покрылось сетью морщин. Самые родовитые желали поближе свести знакомство с провинциальными гениями, и Ульдо стал привыкать, что, возвращаясь с очередного вечера, он, навеселе и с женой под ручку, неизменно сталкивался со своим слугой, который монотонным голосом докладывал: "Господин Н. (допустим; или же госпожа В.) приглашают вас завтра в семь на ужин". И Ульдо никому не отказывал, а жена его еще не устала удивляться. Они сразу осведомлялись о роде господина Н. или госпожи В., и уже только тогда решали, стоит ли перед ними заискивать тоненькими голосками, или же бахвальство будет гораздо уместней. Император не обошел их своим вниманием. Он присутствовал на первой же постановке в столице, в главном театре, носившей почему-то малопривлекательное название "Собачий". Из-за свечей все в главном зале казалось слабого медного оттенка; зеленоватые узоры, позолоченные, в манере, какая была в моде лет пятьдесят назад (именно тогда был построен Собачий театр); сиденья, обитые мягкой тканью также золотисто-коричневых цветов; три люстры под высоким потолком - и один этот зал был куда больше всего театра Ульдо. Представлением, к великому облегчению Ульдо, император остался доволен и не засомневался в своем намерении свести знакомство с творцом пьесы. Они встретились на следующей постановке; Ульдо выказал восхищение размерами сцены и качеством игрой актеров. При этом лицо его покрывалось испариной, руки дрожали. Глаза напряженно следили за выражением лица императора: не дай бог понять его слова неправильно! Когда очередной Каупо упал, делая вид, что умирает, зал вздохнул - и столько благоговения и священного трепета было в этом вздохе, что Ульдо невольно вздрогнул и ошеломленно огляделся. К счастью, император, ровно как и в первый раз, был до глубины души тронут великолепнейшей игрой. И никто не удивился, когда хозяином еще одного городского театра "На-Пригорке" стал Ульдо. ***

"Овцы на лугу, или Забвение юной дамы. трагедия в трех частях."

Именно таким было название пьесы, которой отказали уже третий раз. Элед вышел от директора театра, закусывая губы. Что он сделал не так? Уже который месяц во всех театрах не идет ничего, кроме опостылевшей "Осени скорбей". Обычно месяца через два появляется новая пьеса, и уже дней через двадцать его играют. Но на пьесу и смотреть не хотели. В этом-то и дело, что не хотели. Никто, кроме друга, да старого знакомого по имени Левед, не читал ее. Эледу сразу отказывали, и даже видно, что не по молодости; ему шел восемнадцатый год. "Вы, Элед, первый, кто думал написать пьесу. Но вынужден вас огорчить: мы ее не примем. Театры играют только "Осень скорбей, или прискорбную кончину Каупо, вождя лифляндского" - таков был дан ему ответ в театре На-Пригорке (происхождение этого названия также оставалось неизвестным, так как театр располагался на Нижней улице) . В других столичных театрах, Собачьем и Речном, с Эледом даже и говорить не стали - просто выставили его, словно попрошайку. И он, обозленный и расстроенный, вынужден был идти домой, минуя здание театра На-Пригорке, завешанного плакатами с изображениями разнообразных сцен из "Осени скорбей". Он считал, что его пьеса не так уж и плоха. Элед уже достаточно побывал на пресловутой модной "Осени", чтобы запомнить ее наизусть и кое-что стащить к себе в произведение, хотя сама пьеса и вправду уже набила оскомину. "Овцы на лугу" ничем не уступали "Осени скорбей", даже гибель юного пастуха от рук разбойников была куда более трагична по мнению автора. Несколько слов подвернувшегося Леведа все-таки оказали свое действие, хотя уж очень быстро и с подозрительным весельем он говорил; довольно скоро в воздухе появился запах дрянного вина. Но несмотря на все, Левед советовал юнцу попытать счастья еще раз: "Счастье, дорогой, - говорил он, перемежая речь сытным иканием, - оно так просто к тебе не сунется; попробуй-ка еще раз сходить в театр На-Пригорке, они вроде тебя не так бурно выпроводили; может, все-таки согласятся". После этого советчик уснул и спал крепко, а Элед охватил голову руками и чуть ли не плакал. Вот куда уж не стоило идти!.. Вряд ли Ульдо потерпит хотя бы такого соперника. Но он решил не терять надежды, и еще раз, немного изменив название пьесы - она стала "Благородными конями у водопоя" - сунулся одним вечером в театр На-Пригорке, благо тот, после того, как заправлять им начал Ульдо, стал считаться главным театром государства. Жирно отпечатанный плакат, сорванный зимним ветром и из-за мокрого снега изрядно расплывшийся, попал Эледу под ноги. Он не преминул пару раз шаркнуть по плакату, и только потом вошел в театр.