Скажи что - нибудь...

      — Привет, Сеня. — Голос майора звучит уверенно, даже слишком. — Вы с Томой когда уезжаете? — Вопрос скорее для уточнения, чем для получения результата. Куприн и так помнил, что чета Поповых в полном составе собиралась на дачу на выходные, дабы отдохнуть от городской суеты и дать возможность Олегу и Вилке побыть просто вдвоем. Еще неделю назад мужчина был бы рад такой возможности и был благодарен друзьям. Сейчас этот шанс казался ему последней спасительной соломинкой.       — Вещи грузите… — Вторит майор словам друга и отчаянно принимается о чем-то думать. — Вилка дома? — Выпаливает слишком быстро, чтобы успеть предотвратить последствия, но он в этом и не нуждается. Последнее время думать об этой рыжей несносной [но безоговорочно любимой] девчонке вошло у него в привычку. Он настолько сросся с бесконечными мыслями о ней, что это практически стало его второй кожей. Только вот знать об этом никому не обязательно. Особенно в нынешних обстоятельствах.       — Да, она дома и, вроде, никуда не собиралась. — Голос в телефонной трубке говорил быстро, но разборчиво. Только вот уже через секунду тон Семена смягчается. Он не любил совать нос не в свои дела, учитывая, что его об этом еще никто и не просил. Но сейчас он чувствовал острую необходимость раскрыть майору чуть больше правды, чем следовало бы. Тома ведь просила мужа отложить поездку, чтобы не оставлять Тараканова одну. Просила подругу поехать с ними. Но в упрямстве можно было позавидовать и Сене, и самой Виоле. Мужчина наотрез отказался менять планы [в глубине души надеясь, что пустая квартира сможет помирить два бунтующих сердца], а рыжая уверяла, что всем им иногда полезно отдохнуть друг от друга.       — Вилка в последнее время себя неважно чувствует и куда больше времени проводит дома. — Голос Попова не дрогнул, но, если бы майор мог видеть собеседника, то обязательно усмехнулся тому, как его друг озирается по сторонам в надежде не быть пойманным супругой. — Ты бы пришел как-нибудь, проверил бы ее. — Попов был стратегом, и весьма изощренным, но обвести вокруг пальца бывалого мента слишком сложно. Хотя мужчина все равно был уверен в собственной правоте: неважно, даже если Куприн раскусит его план, главное, чтобы эти двое помирились. А на войне, как известно, все средства хороши.       — Сеня, не морочь мне голову. — Отзывается Олег, пытаясь подавить внутреннее чувство беспокойства за супругу. Если она действительно плохо себя чувствовала, ей может понадобиться помощь. Думать о том, что она может отвергнуть его поддержку или позвать Ленинида не хотелось. А сознание уже услужливо напоминало о том времени, когда Тараканову сломил грипп. И о том, как майор практически не отходил от девушки, пытаясь поставить ее на ноги. Тогда она неделю прожила у него. И, возможно, это была одна из лучших недель в его жизни.       — Я серьезно. — Недовольно бубнит Попов. — Ходит вся бледная, еле ноги передвигает. Тома думает, что последствия отравления. — План по выдаче информации небольшими порциями трещал по швам. Сеня уже и забыл каким упрямым может быть его друг. — Мы все волнуемся за нее. — После этой фразы блондин осекается, но, набрав полную грудь воздуха, продолжает. — И не говори мне, что ты не волнуешься, никогда не поверю. — Слыша на том конце провода лишь угнетающее молчание, мужчина решает закончить разговор. — Просто зайди как-нибудь и проверь как она. Будем ждать новостей. Все, давай, нам ехать пора. — Не дав Куприну и шанса на прощание, Попов быстро сбрасывает звонок, оставив друга в полном замешательстве.

* * *

      День выдался непростым. Собрать всю необходимую информацию не было трудной задачей, но это требовало определенной усидчивости и внимательности, чтобы ни одна деталь не скрылась от пристального майорского взгляда. Но даже несмотря на полную самоотдачу на работе, даже несмотря на все попытки увлечь себя в процесс, даже несмотря на усилия Петрова заставить Куприна думать только о деле, подкидывая все новую и новую информацию, Олег нет-нет, но все же возвращался к утреннему разговору с Семеном. Мужчина не был уверен в том, что ему следует прислушаться к другу, который в несвойственной для него манере практически принуждал майора сделать то, о чем он просил. Весь их диалог был фактически наполнен двусмысленностью, которую Куприн просто не мог игнорировать. Не умел. Или не хотел? Он знал [конечно, знал], что Сеня не просто так рассказал ему о состоянии Таракановой. А еще он знал, что Попов знает почти обо всех майорских слабостях. И одной из них — самой главной слабостью — была рыжеволосая девушка, так комфортно обосновавшаяся в зачерствевшем сердце. Семен знал. Он все просчитал. И делать вид, будто Куприн нисколько не заинтересован, не взволновал и полностью, совершенно равнодушен, было бессмысленно. Оба мужчины знали, что это невозможно глупо — отрицать нечто столь очевидное. И стоило ему лишь на мгновение уронить неосторожный взгляд на фотографию, все также стоящую на столе и занимающую привычное для нее место, как мозг майора переставал функционировать правильно. Он терял рациональности и самообладание, позволяя себе, даже всего лишь на несколько секунд, сдаться в плен беспокойству и нежности, заполнявших столь ощутимую пустоту внутри. Одного мимолетного взгляда на фото супруги было достаточно, чтобы выбить почву из-под ног. Куприн и сам не понимал, почему до сих пор не убрал его в стол, не закрыл за семью замками, не спрятал подальше от посторонних — от самого себя. Так было бы гораздо проще — просто не видеть ее. Не видеть, не думать, не чувствовать. Только вот рука не поднималась. Стальная милицейская выдержка трещала по швам, стоило Олегу только прикоснуться к фото с мыслями, что нужно убрать его в стол. Как там говорят? С глаз долой, из сердца вон. И раз за разом он терпел неудачу. В какой-то момент мужчина понял, что просто не хочет этого делать. Сознание все еще бережно лелеяло мысль о том, что все будет хорошо, что у них обязательно все получится. Они ведь уже не единожды доказывали всем, а главное — друг другу, что их чувства невозможно сломать какими-то банальными ссорами и размолвками. Наверно, именно поэтому фото все еще стояло на столе, а бумаги на развод были не подписаны. Наверно, именно поэтому он утром звонил Семену, чтобы тот напомнил майору о глупой гордости несоизмеримых размеров, которая всегда отходит на второй план, уступая место беспокойству. Наверно, именно поэтому сегодня он уйдет с работы пораньше и пройдется по до боли знакомому маршруту.       Тараканову опять мутило. Она уже с трудом вспоминает тот самый последний день, когда просыпалась и чувствовала себя отлично. Раньше с этим не было никаких проблем, потому что по утрам она ежедневно видела спящего мужа по левую руку от себя. Во сне он казался особенно умиротворенным: его медленно вздымающаяся грудь с глубокими вдохами, подрагивающие веки, словно ему что-то снится, растрепанные густые волосы и руки, всегда, даже во сне, обнимающие ее так нежно — все это заставляло чувствовать уют и безопасность. Ее не беспокоил недосып, или недоедание, или слабость или Бог знает, что еще. Раньше все было по-другому. Все было правильно. А сейчас она не чувствует ничего, кроме опустошения и разочарования. Конечно, привыкнуть к этим новым и неприятным чувствам у нее было время, но все никак не получалось. Тоска накрывала с головой, не желая отступать ни на минуту, заставляя рыжую все чаще задумываться о правильности принимаемых ею решений. И чем больше она думала, тем чаще приходила к выводу, что в жизни нужно что-то менять. Пусть не сразу, пусть не за день, неделю или месяц, но все-таки. Почти физически ощущая острую необходимость в переменах, Виола решает, что ее нынешнее дело [которое она грозится провалить с треском] станет последним. Больше она не станет совать нос туда, куда ее не просят, а обо всем подозрительном и странном стоит сообщать в милицию. Пусть лучше она превратится в человека с активной жизненной позицией, чем продолжит ломать жизнь не только себе, но и окружающим, заставляя их переживать слишком сильно. И плевать, что подобные мысли были ей не свойственны. Раньше так она оправдывалась перед мужем и защищалась, чтобы он понял, поверил и простил. И ведь он всегда прощал, хотя сама Тараканова готова была поклясться, что никогда не верил. Просто смирился, просто принял ее такой, какой она всегда была — взбалмошной, непоседливой, упрямой и любящей влезать в неприятности [сама девушка предпочитала думать, что это неприятности находят ее, а не наоборот]. И сейчас, теряясь за мыслями о будущем, рыжая не заметила собственного воодушевления по поводу отъезда Поповых. Вилке нужно было личное пространство, — сейчас особенно остро — а в квартире полной народа это было невозможно. Ей было необходимо подумать о том, что же делать дальше, как выпутаться из сложившейся ситуации. И самое важное — как помириться с Куприным после всего, что между ними произошло. Несомненно, ей хотелось верить и надеяться, что все наладиться; что Олег обязательно ее простит, когда узнает всю правду. Она уже была готова наступить на горло собственной гордости, которая так часто вставала между ними, лишь бы закончился весь этот цирк с разводом. Но что-то ей подсказывало, что исправить все было невозможно. Она знала мужа слишком хорошо, чтобы уверовать в его всепрощающую любовь. В нем было также много гордости, как и в самой Виоле [если не больше], он любил ее, но веры в нем оставалось немного. Еще меньше в нем было терпения, которое порядком износилось за годы общения с Таракановой. Когда-то мужчина шутил, что генерала он не получит, потому что сама рыжая изведет его раньше. Теперь почему-то смешным это не казалось.       Вечер наступил слишком быстро. Настолько, что Вилка даже не успела толком осознать всего происходящего. Еще утром квартира жила полной жизнью, умещая в своих стенах шестерых людей. Сейчас здесь была только Тараканова и тишина, которая грозилась раздавить единственного на ближайшие несколько дней жильца. Ленинида она выпроводила, клятвенно обещая, что с ней ничего не случиться, что она будет дома и что непременно, обязательно позвонит, если вдруг ей станет хуже или понадобиться какая-то помощь. Отец ей, конечно же, не поверил, но спорить не стал, потому что прекрасно понимал, как иногда полезно единение с самим собой. Почти весь день она провела в кровати — сил и желания подниматься не было совсем. В голове было слишком много мыслей, чтобы сосредоточиться на чем-то одном. Никогда в жизни девушка еще не чувствовала себя настолько беспомощной, что хотелось волком выть. На мгновение она даже задумалась о том, чтобы уехать куда-нибудь; сменить обстановку, бросить все и провести какое-то время вдали ото всех. В воспоминаниях сразу всплывает момент, когда она точно так же хотела уехать после собственной несостоявшейся свадьбы. Тогда это казалось единственным здравым и разумным решением. И теперь ей кажется, что если она будет подальше от Куприна, то все у него наладиться и обязательно будет хорошо. Он встретит девушку, которую сможет полюбить, обзаведется семьей, у него будет много детей, и ничего не будет ему напоминать о присутствии Таракановой в его жизни. За подобными размышлениями рыжая даже не заметила как задремала. А проснувшись, ужаснулась собственным снам. Картинка новой жизни Олега была настолько живой и яркой, что по спине пробежали мурашки. Вилка хотела, чтобы он был счастлив. Конечно, хотела. Но даже подумать о том, что он будет счастлив без нее, было слишком страшно. Поэтому она мысленно не единожды поблагодарила того, кто сейчас с таким усердием звонил в дверь и вырвал ее из цепких лап собственного подсознания. И только спустя минуту, когда Тараканова уже направляется в сторону входной двери, она задумывается о том, кто бы мог пожаловать к ней. Вечер только начинал вступать в свои права, поэтому незваным гостем мог быть кто угодно. Но кто бы сейчас ни стоял за дверью, весьма сомнительно, что у этого человека благие намерения. Поповы уехали несколько часов назад, а запланированных встреч у Таракановой не было. Будь это Ленинид, он бы обязательно воспользовался ключами, а в банальное совпадение и вовсе верилось с трудом. На секунду Вилка даже замирает, не дойдя до двери буквально пары метров, обдумывая все возможные варианты. Решив, что шума она уже наделала достаточно, чтобы притвориться, будто дома никого нет, девушка на цыпочках подходит вплотную к двери, отделяющую ее от незнакомца, и заглядывает в дверной глазок. И в следующие несколько секунд сердце пропускает несколько ударов, а мозг отчаянно отказывается верить в происходящее, тонко намекая, чтобы Вилка перестала бредить.       — Привет. — Неуверенно произносит рыжая, привлекая к себе внимание мужчины, рассматривающего подъездные стены. Тот резко оборачивается на женский голос, и уголки его губ дергаются в непроизвольной, но неуловимой улыбке. А Тараканова не может уложить все происходящее в своей голове. Куприн стоит на пороге их дома и мнется, словно школьник. Темные густые волосы взъерошены больше, чем обычно, рубашка чуть помята, руки не слушаются, а такие родные голубые глаза взирают на рыжую с прежней, кажется, уже давно забытой, заботой.       — Привет. — Так же неуверенно отзывается мужчина, но уже через мгновение по-майорски выпрямляется, а во взгляде его просматривается стойкость. — Семен просил зайти, проверить как ты. Сказал, ты неважно себя чувствуешь в последнее время. — Олег говорит четко, практически чеканит слова, стараясь скрыть то, что лежало на поверхности. Не мог он просто проигнорировать слова друга, не мог остаться в стороне. Тем более, когда за этой неуправляемой особой теперь даже присмотреть некому.       — А-а-а. — Протягивает девушка. — Семен. Ну да. — Она опускает взгляд вниз, желая удержать собственное разочарование внутри, не дав ему возможности вырваться наружу. — Ну, проходи. Чего как не родной. — На этой фразе Тараканова осекается и молча отходит в сторону, позволяя майору пройти внутрь. В воздухе повисла неловкость и напряжение, которые, при особом желании, кажется, даже потрогать можно было. Но Виола предпочитает игнорировать это. Точно так же как и тот факт, что все происходящее сейчас ей кажется до смеха абсурдным.       — Чай будешь? — Спрашивает как бы между прочим, на самом деле желая избавиться от тишины, гнетущей сильнее, чем обычно. — Или, может, есть хочешь? — Наблюдая за супругом, девушка не сразу понимает суть своего предложения, поэтому, стоит майору замереть в полусогнутом состоянии, она спешит исправить ситуацию. — Томка наготовила на целую роту, а мне при всем желании не справиься. — После этих слов Вилка уходит в кухню, а Олег молчаливой тенью следует за ней. Для них обоих сейчас все происходящее кажется странным. Чем-то, выходящим за рамки понимания. Как это — сидеть на одной кухне, разговаривать друг с другом, но при этом не иметь возможность просто обнять друг друга и поделиться наболевшим.       — Честно говоря, от ужина я бы не отказался. — С легким смущением отзывается майор, опираясь на дверной косяк и наблюдая за супругой. Та в ответ одаривает его не менее смущенной улыбкой и сразу раскрывает дверцу холодильника, предпринимая отчаянные попытки скрыться от пристального мужского взгляда. И пока девушка занимается ужином, Куприн никак не может оторвать взгляда от открывающейся его взору картины. Вилка, вся такая домашняя, в ее привычных желтых шортах и белой майке, что-то с усердием ваяет у плиты. Ее плечи медленно поднимаются при каждом вдохе, волосы находятся в полнейшем хаосе, но сейчас она кажется ему такой умиротворенной и спокойной, словно не было между ними этих дней раздора. Не было ссор, взаимных претензий и упреков. Все так, как должно было быть — он возвращается домой после долгого трудового дня, она готовит ему ужин, а после они долго разговаривают, пока не засыпают в объятиях друг друга. Сердце майора предательски сжимается, когда он, вдохновленным желанием обнять супругу со спины, практически делает шаг в стороны Таракановой, но заставляет себя остановиться. Он не может позволить себе такой вольности. Только не теперь.       За ужином разговор не клеится. При других обстоятельствах Вилка предпочла бы оставить Куприна одного, дав тем самым возможность спокойно поесть и прекрасно зная, что после он придет в их комнату и там, наедине друг с другом, они смогут поговорить обо всем на свете. Но теперь, глядя на будущего бывшего мужа, девушка даже мысли не допускает о том, чтобы встать и уйти. За время их разлуки, Тараканова слишком сильно истосковалась по Олегу, сидевшему сейчас так близко, что оставить его одного было для нее сродни смерти. Поэтому она терпела. Ненавидела неловкость, натянутые улыбки и напряжение, но все равно терпела. Кто знает, выпадет ли ей еще один столь счастливый шанс вот так просто в домашней обстановке провести время рядом с майором. Конечно, ей хотелось верить в лучшее, но за всю свою жизнь она видела слишком много грязи и прекрасно знала, что чудес не бывает. Вряд ли она станет той особенной, к кому судьба станет благосклоннее. Но даже во всем этом было кое-что забавное и необычное. Например, то, что сам Олег, в свойственном для него горделивом молчании, полностью разделял все, что сейчас терзало его супругу. Он смотрел на нее и понимал, что готов отдать все на свете за то, чтобы вот так после работы приходить домой и проводить время с ней. Его раздражала и нервировала атмосфера, царившая на кухне, но он дал себе слово, что выдержит этим вечером все, лишь бы задержать в квартире, бывшую ему когда-то домом, чуть дольше, чем того может требовать ситуация. Поэтому они обсуждали все подряд, что только могло прийти им в головы. Олег спрашивал про Ленинида, Вилка вспоминала Петрова; Куприн узнавал об успехах Кристины на музыкальном поприще, Тараканова спрашивала про тетю Марину; майор интересовался ее будущей книгой, девушка уверяла, что ему нужно больше отдыхать; мужчина смеялся от упоминания о ремонте, рыжая рассказывала про нового ученика. Их словесный пинг-понг был легким и непринужденным, словно двух сидящих сейчас на кухне людей не связывало ничего, кроме бессмысленной болтовни. Они умело лавировали, избегая острых углов или общих совместных воспоминаний, предпочитая придерживаться нейтральных тем. Выходило паршиво, но, кажется, они и с этим научились справляться. Наверно, этот вечер даже мог бы иметь какой-то добрый и хороший финал. Но это было бы слишком просто. Даже невозможно.       — Как на работе дела? — Спрашивает Тараканова, устав делать вид, что ей все равно. — Есть какие-то подвижки в деле? — Она интересуется этим скорее для того, чтобы убедиться, что Куприн уже нашел решение всех проблем и знает, что нужно делать. Речь не шла о банальном любопытстве, которым так грешила Вилка. Ей просто нужно было знать, что с ним все будет в порядке. Пусть он не рассказывает всех подробностей, пусть скроет от нее какой-то факт — ей все равно. Главное, чтобы майор озвучил одну, самую важную вещь — все будет хорошо и скоро все закончится.       — Тебе какая разница? — Суровый майорский тон быстро спускает девушку с небес на землю, а сам мужчина чувствует разрастающуюся в теле злость. — Я, кажется, тебе уже говорил, чтобы ты держалась от этого подальше. — Не выдержав напряжения, Куприн с громким стуком опускает на стол чашку, в которой был еще не остывший чай. Каждое его движение выдавало негодование и тот факт, что терпение его медленно подходит к концу. А на белой скатерти уже появились бежевые разводы от пролитого чая.       — Да я же просто спросила, что в этом такого? — С полной грудью возмущения отзывается рыжая, совершенно не понимая нападок в свой адрес со стороны супруга. — Между прочим, если бы не я… — По обыкновению, она снова хочет выкинуть на стол все козыри, уже не задумываясь о том, что все ее слова могут еще больше усугубить ситуацию. Положение спасает лишь то, что поглощенный своим раздражением мужчина пропускает сказанное мимо ушей, спешно поднимаясь с насиженного места и нервно меряя помещение шагами.       — Да почему же ты никогда меня не слушаешь? — Злобно выпаливает мужчина, продолжая вышагивать вдоль стола. — Почему мои слова всегда были для тебя пустым звуком? — Куприн замирает в метре от Таракановой и впивается в ее лицо требовательным взглядом. — Неужели ты не понимаешь, что я беспокоюсь о тебе? Не понимаешь, что защитить хочу? — Он видит, как Вилка опускает глаза вниз, прячась от его упрямого взгляда, и это распыляет майорское недовольство лишь сильнее. — У тебя всегда так! Влезешь куда-то, а мне потом разгребать. — Не имея ни малейшего желания подбирать правильные слова, Олег отчитывал ее как маленькую девочку. И то, как она сейчас упрямо смотрит на содержимое собственной кружки, словно там есть что-то интересное, заставляет его лишь утвердиться в своих словах. Как будто она не понимает во что ввязывается. — Вспомни хотя бы убийство продюсера этого, Волкова. Ты осознаешь, какой опасности себя тогда подвергла? А если бы мы с Петровым не приехали? Если бы я не успел? Просто подумай, что могло бы произойти, опоздай я хотя бы на минуту! Я, когда тебя там к стулу привязанную увидел, думал, у меня сердце остановится. — Куприн резко отворачивается и отходит на несколько шагов назад. Он останавливается почти на самом выходе из кухни, тяжело дыша и рассеянно проводя рукой по и без того взъерошенным волосам. Мужчина перестает кричать, делает глубокий вдох, но поворачиваться обратно не спешит. — Ты хотя бы раз задумывалась о том, что будет со мной, если с тобой что-то случится? — Бросает он через плечо, даже не поворачиваясь к жене. Голос звучит уверенно, но настолько тихо, что Вилка вздрагивает от неожиданности. Никогда еще она не видела Олега таким. Сколько бы они не ругались, никогда раньше он не был настолько уязвленным. И последняя фраза майора бьет в самое сердце. В действительности она ведь никогда об этом не задумывалась, потому что даже мысли не допускала, что с кем-то из них может что-то произойти. И только теперь, будучи практически загнанной в угол, она прекрасно понимала все, что чувствовал на протяжении всего этого времени сам Куприн. Он боялся ее потерять, боялся, что с ней может что-то случится, боялся той боли, которая может обрушиться на его плечи, если что-то пойдет не так. И только теперь, оказавшись на его месте, Вилка полностью разделяла беспокойство и страхи супруга.       — Прости. — С опаской произносит девушка, упорно продолжая рассматривать собственную, стоящую перед ней, кружку. Застигнутая врасплох подобным откровением, Вилка потерялась и совершенно не знала как себя вести. Что нужно сказать, чтобы успокоить разгоряченного мужчину. Раньше [в другой жизни] она бы поднялась со своего места, подошла, обняла бы его со спины, утыкаясь носом в широкие плечи и вдыхая такой родной запах, успокаивая этими простыми объятиями обоих. Но сейчас она просто боится это сделать. Хочет, конечно, хочет, но слишком боится, что подобный жест, при данных обстоятельствах и практически подписанных документах на развод, просто неуместен.       — Я не ругаться пришел. — Отзывается мужчина, удивленный извинениями Таракановой. Он слишком хорошо ее знал, чтобы не удивиться такой простому, но такому искреннему извинению. За все время их знакомства, по пальцам одной руки можно было пересчитать те разы, когда девушка столь же честно просила прощения. И сейчас у Куприна просто не было сил бороться с собой и делать вид, что он не заметил откровенности со стороны супруги. — Сеня просил проверить, как ты. Вижу, что хорошо. Думаю, я могу идти. — Олег говорил спокойно, но по тону его голоса можно было с легкостью понять, что он измотан. Измотан работой, бесконечной эмоциональной мясорубкой в жизни, отсутствием ясности и стабильности. Мужчина вспоминает, как раньше они с Вилкой всегда уединялись в такие дни и лишь сильнее стискивает кулаки.       — Я зайду завтра, если хочешь. — Добавляет скорее для очистки совести, чем с желанием услышать ответ. Нутром чувствует, что она все равно будет против такой инициативности с его стороны. Поэтому, чтобы не казаться навязчивым, мужчина спешит ретироваться с места несостоявшейся битвы. — Закрой за мной. — Эти слова больно отзываются в сердцах обоих. Не так давно Куприн покидал эту квартиру, попросив супругу об этом же. Только тогда в его руках была еще небольшая дорожная сумка с вещами. Наблюдая за мужчиной, Вилка измученно выдыхает, но встает с места, когда Олег отворачивается, чтобы сделать шаг в сторону коридора. Но стоит ей только выпрямиться, как по всему телу разливается предательская слабость. Голова кружится, в глазах темнеет, и она не выдерживает. Сначала шумно хватается за края стола, чтобы не рухнуть на ровном месте. А после и вовсе оседает обратно на стул, не в состоянии даже удержать равновесие.       — Эй, Вилка, ты чего? — в мгновение ока майор оказывается возле жены, опускаясь перед ней на одно колено, для большей устойчивости. Он бережно берет ее руку в свою ладонь, дабы привлечь внимание. Попытка не увенчалась успехом, поэтому, не выпуская ее руки, он осторожно касается пальцами ее лица, поворачивает голову, заставляя девушку смотреть ему в глаза. — Посмотри на меня. — не получив отклика, Куприн снова просит Тараканову обратить на него внимание. — Вилка, посмотри на меня. — Когда он замечает затуманенный взгляд любимых зеленых глаз, Олег понимает, что беспокойство Попова не было напрасным. Радуется, что сейчас находится здесь, рядом с ней. Мечтает ей помочь, но пока не понимает как. — Ты как? — Спрашивается тихо, ласково. Вилка даже забыла о подобных интонациях в его голосе. И ей так хочется сдаться, так хочется сказать, что ей плохо — плохо без него, но она не может. Уже мысленно проклинает свой организм, что он подвел ее в столь неподходящий момент. Она ведь ненавидит казаться слабой. Но теперь она еще и боится, что мужчина, смотрящий на нее сейчас с таким трепетом, исчезнет. Подумает, что она его обманывает, пользуется положением, уговорила на эту авантюру Семена или что-то еще. Какие только глупости не придут в голову в бреду.       — Я в норме. — Глухо отзывается, чувствуя такие обжигающие прикосновения его рук. Поднимает взгляд, не в силах сопротивляться, и ловит волны взволнованности в глазах напротив. Снова хочет встать, но сильные мужские руки не дают ей и шанса исполнить задуманное. Снова опускает глаза и видит, как его рука сжимает ее ладонь. Большим пальцем аккуратно проводит по выпирающим костяшкам на его руке, словно завороженная. Слишком не хватает такой банальной, но такой необходимой близости, которая всегда спасала обоих.       — Давай, тебе надо прилечь. — Ему хочется игнорировать ту нежность, с которой она сейчас изучает его руку, но не получается. Отнимает руку от ее лица, на секунду задержав взгляд на их руках, движения которых сейчас красноречивее любых слов. Выпрямляется и, не отнимая от девушки рук, помогает следом подняться Вилке. Чувствуя, что она с трудом стоит на ногах, майор молча подхватывает супругу на руки и уносит с кухни. Осторожно минуя все препятствия и слегка толкнув дверь ногой, мужчина бережно опускает Тараканову на кровать, укрывая пледом.       — Когда ты последний раз нормально ела или спала? — Строго, но с добротой в голосе спрашивает Куприн, хотя на самом деле в ответе не нуждается. По одному взгляду на Вилку сейчас можно было с легкостью догадаться, что у нее есть определенные проблемы, которые нужно решить в ближайшее время, пока эта рыжая окончательно себя не угробила. Не одно, так другое. — Недовольно отзывается внутренний голос майора, не желавший прислушиваться к просьбам сердца сменить гнев на милость. Присаживаясь на край кровати, мужчина бережно убирает выпавшую прядь со лба супруги, не сводя с нее глаз в ожидании ответа.       — Вечером. Вчера. — Кутаясь сильнее в плед, отзывается девушка, смутно припоминая события минувшего дня. Такой ответ вряд ли мог удовлетворить Олега, и, взглянув ему в глаза из-под опущенных ресниц, девушка имеет шанс в этом убедиться собственнолично. За несколько секунд она успевает уловить целый спектр эмоций: разочарование, злость, беспокойство и что-то отдаленно напоминающее любовь. Но это точно была не она, Вилка была в этом уверена. Куприн не из тех мужчин, кто бросает слова на ветер и меняет решение по щелчку пальцев. Но даже при всей сложности их нынешних отношений, разве он говорил ей, что больше не любит?       — Попробуй поспать. — Тихо произносит мужчина, не в силах отвести от ослабевшей девушки взгляда. При всей ее миниатюрности, сейчас Вилка казалась такой маленькой и беззащитной, что внутри разрасталось неизвестное ранее майору чувство. Конечно, ему и без того всегда хотелось защищать и оберегать Тараканову от любых бед, но то, что он чувствовал теперь было за гранью даже его понимания. Он обязательно найдет этому рациональное и логическое объяснение, придумает себе оправдание и найдет сотни причин и поводов простить [ее], но все это будет после. Обо всем об этом он обязательно подумает в другой раз. Может быть, завтра?       — Ты не уйдешь? — Ее голос почти не слышен, девушка шевелит одними губами, проваливаясь в сонное забытье и совершенно не отдавая себе отчета в собственных действиях. Но она просит о самом важном, даже не подозревая, что одной такой просьбой можно с легкостью растопить любой лед в сердце Куприна. Но Олег не поддается. Хочет сдаться, сказать, что больше никуда не уйдет и никогда не оставит ее одну, но знает [видит], что сейчас его слова не имеют никакого смысла. Тараканова уже отправилась в царство Морфея, навстречу своим сокровенным фантазиям, оставив Куприна лишь с одной мыслью. Может, она, все-таки, просила его не уходить из ее жизни?       — Спи. — Шепчет мужчина, поднимаясь с кровати и оставляя на лбу девушки невесомый поцелуй. Он видит как уголки ее губ во сне дернулись в еле уловимой улыбке, и чувствует, что его собственные баррикады начинают разрушаться. Кирпичик за кирпичиком. Он не может дать самому себе никакой гарантии, что сможет выстоять. Глупо верит в то, что он справится. Даже за всеми его напускным равнодушием и безразличием невозможно утаить столь сильное чувство, которое заставляет людей снова и снова прощать друг другу любые проступки. И он готов простить ей все прямо сейчас. Но все же предпочитает подумать обо всем завтра.       Вечер для майора тянулся невообразимо долго. Ему сложно было придумать себе хотя бы какое-то занятие, пока сознание то и дело подкидывало ему информацию о том, что в соседней комнате находится его жена, нуждающаяся в опеке. В очередной раз уговаривая себя постараться думать обо всем поменьше, Куприн решает заварить себе крепкий чай. Кухня встречает его привычным неярким светом и приятной атмосферой. У него даже нет ощущения, что эта кухня уже продолжительное время является ему чужой. По крайней мере сам мужчина старается себя в этом убедить, чтобы не обнадеживать себя лишний раз. Все было настолько родным и понятным, словно все так, как должно быть. Так, как иногда бывало — во время очередной бессонной ночи Олег всегда заваривал себе чай, в то время как Вилка видела десятый сон. А после, возвращаясь в постель, девушка прижималась к крепкой майорской груди так, будто это была ее единственная защита на всем белом свете. Эти мысли пьянят и отрезвляют одновременно: запретные воспоминания и надежда на возвращение никогда не были благодетелями в любовных вопросах. Слегка тряхнув головой, мужчина старается отделаться от навязчивых мыслей, предпочитая хотя бы на короткое время отключить разум. Только тишина помещения угнетала. Дабы не сойти с ума, Куприн включает телевизор, практически выключая звук, чтобы не тревожить чужой сон. Но даже чашка чая и попытки отвлечься не спасают. Тогда майор находит на одной из полок последнюю книгу, которую написала Вилка — он так и не добрался до нее раньше, потому что всегда находилось что-то важнее чтения детективов, которые, впрочем, сам милиционер не очень жаловал. Читал лишь потому, что все это было написано Таракановой. И теперь, не найдя лучшего варианта для времяпрепровождения, он решает, что самое время наверстать упущенное и ознакомиться с новой книгой. Удивительно, но герои так увлекли его, что был даже потерян счет времени. Блаженно растянувшись на диване на кухне, что стоял вдоль стены напротив кухонного гарнитура, Куприн отрывается от литературы в одиннадцатом часу вечера. Все это время из комнаты Таракановой не доносилось ни одного постороннего или подозрительного звука, что было хорошим знаком. Значит, девушка спала достаточно крепко и хотя бы сон поможет ей немного восстановить сил. Вопрос был в другом — стоит ли майору оставаться в квартире до утра. Здравый смысл твердил ему, что нужно собираться и уходить, пока не стало слишком поздно: что может случиться плохого с Вилкой в ее же собственной квартире? Правильно, ничего. А вот и без того шаткое ментальное здоровье мужчины определенно было под угрозой. И влюбленное сердце призывало его наплевать на все условности и остаться, чтобы утром убедиться, что с девушкой все в порядке, а главное, что она позавтракала и перестала пренебрегать столь важным приемом пищи. Ты же все равно придешь сюда с утра, зачем все усложнять? — Внутренний голос, кажется, поддерживал доводы сердца, заставляя рассудок помолчать. Может, сам Куприн еще и пожалеет о принятом им решении, но об этом он подумает как-нибудь в другой раз.       Когда стрелки часов начали отсчитывать двенадцатый час ночи, мужчина все же вынужден принять собственное поражение. Этот бой был проигран, но еще не значит, что будет проиграна и война с самим собой. Хотя в его положении, было бы куда разумнее, проще и с минимальными потерями принять капитуляцию и признаться себе в очевидных вещах. И, в очередной раз пообещав себе подумать об этом в другой раз, Куприн все же сдается сну. Глаза слипаются, но спать на собранном небольшом диване, где он с трудом помещается, кажется ему не самой лучшей идеей. Придется этот самый диван раскладывать. Но это была меньшая из его проблем. Олегу нужно было постельное белье, которое удобно хранилось в комнате, где отдыхала Тараканова. Конечно, тревожить девушку не хотелось, но и выхода у майора другого, к сожалению, не было. Прикинув в голове маршрут, дабы создавать минимум шума, мужчина отправляется дальше по коридору, на мгновение замирая возле двери. Очередная волна непрошеных воспоминаний бьет прямо в сердце, заставляя его сильнее сжимать дверную ручку. Кажется, будто он последний раз ночевал здесь в прошлой жизни, настолько все выглядит неправдоподобным. Но сумев совладать с собой, Куприн аккуратно поворачивает ручку, раскрывает дверь и проникает внутрь помещения. Дверные петли издают жалобный скрип, привлекая к себе ненужное внимание, и Олег ежиться, стоя на месте. Девушка, укрытая пледом, переворачивается на другой бок, но не просыпается. Облегченно выдохнув, майор проходит дальше, пробираясь к шкафу, откуда надеялся поскорее выудить подушку и одеяло, чтобы сбежать из комнаты и не возвращаться сюда до утра. Но его план с треском рушиться, когда Вилка снова переворачивается и чуть приподнимается на локтях. Куприн так и замер возле полуоткрытой дверцы шкафа, словно маленький воришка, застигнутый на месте преступления.       — Куприн. — Сонно бормочет Тараканова, потирая ладошкой заспанные глаза. — Ты чего? — Сама девушка явно не понимала того, что происходило в комнате и не осознавала масштабов катастрофы. Да и ей ни к чему было, мозг работал процентов на тридцать, видя и воспринимая самые безобидные вещи. Ей кажется совершенно естественным и нормальным присутствие мужчины в комнате, ведь он ее муж, а значит здесь и должен находиться в столь позднее время. Непонятно было только то, что он пытался сделать. И именно поэтому с совершенно безобидным, но озадаченным лицом она взирала на майора.       — Постельное белье хотел достать. — Отзывается Олег, глаза которого уже привыкли к темноте, и ему с легкостью удается разглядеть лицо девушки напротив. Он так давно не видел ее сонную и растрепанную, что где-то под ложечкой неприятно засосало от захватывающих его чувств. А он стоит и, как мальчишка, оправдывается перед ней, не зная как себя вести и куда бы деться от столь пытливых, но таких родных глаз. Разум кричит, чтобы он бросал все и бежал как можно дальше. Но разве он может сопротивляться, когда она так на него смотрит.       — А, понятно. — Вилка отвечает и уже собирается снова упасть обратно на кровать, но замирает на короткое мгновение картинно надув губы. — Заканчивай быстрее и ложись спать. Ты же знаешь, я не могу нормально спать, когда тебя нет рядом. — Тараканова говорит все чуть слышным шепотом, но голос ее в звенящей тишине был отчетливо слышен. Она опускается обратно на подушку, двигается на дальнюю сторону кровати и снова кутается в плед. — К тому же, без тебя холодно. — На этих словах она затихает, тишину нарушает только ее мирное дыхание, а Куприн совершенно перестает отличать реальность от вымысла. Он так и остался стоять возле открытого шкафа, глядя в спину жены и теряя связь с собственным сознанием.       Мужчина покидает комнату спустя пару минут после состоявшегося разговора. Конечно, разговором это можно было назвать с трудом, но отрицать случившееся было бессмысленно. Можно было бы придумать тысячу и одно объяснение поведению Таракановой, но мозг майора отказывался функционировать нормально. Олег отдавал отчет всем своим действиям, но прекрасно осознавал, что сейчас в его жизни тот момент, которых были единицы. Чувства взяли верх, в то время как разум выбросил белый флаг, отдавая себя на растерзание будущему сожалению, которое утром обязательно даст о себе знать. Но это будет утром. А пока Куприн возвращается в коридор и проверяет входную дверь. Та оказалась запертой, значит можно спокойно отправляться в постель. Оставив на кухонном столе раскрытую книгу Таракановой, перевернутую обложкой вверх, мужчина выключает свет и бесшумно возвращается в комнату, которую покинул несколькими минутами ранее. Девушка в кровати тихо спит, перевернувшись на живот и уткнувшись лицом в подушку, в помещение проникает легкий лунный свет, позволяя майору не нарушать воцарившуюся тишину. Скинув лишние предметы одежды, он на мгновение задумывается о том, чтобы принять душ, но быстро приходит к решению, что нельзя нарушать традиции и в душ стоит отправиться утром. Пробираясь под тонкое одеяло, так неудобно подмятое под себя Вилкой, Олег замирает на секунду, чувствуя шевеление на соседней половине кровати. Откинувшись на спину, он упирается взглядом в потолок, медленно приходя к мысли, что уснуть сегодня не удастся. Присутствие рядом Таракановой напрочь выгоняет сон из вымотанного организма. Но стоит Куприну принять удобное, как ему казалось, положение, способствующее его быстрому засыпанию, как из-под ног уходит почва. Тараканова, снова принявшаяся ворочается во сне, ощутив присутствие сильного мужского тела рядом, спешит придвинуться как можно ближе. Перевернувшись на бок, девушка удобно устраивает голову на плече у супруга, прижимаясь к нему всем телом, в то время как ее правая рука опускается на его широкую грудь, замирая где-то в районе сердца. Если бы Тараканова сейчас не спала, она бы отчетливо слышала как бешено колотится сердце майора, грозясь вот-вот выскочить из грудной клетки. Ошарашенный Олег лишь мельком взглянул на девушку сверху вниз, после чего по-хозяйски сгреб ее в объятия, не оставляя между их телами ни миллиметра свободного пространства. Правая рука в успокаивающих движениях собственнически гуляет по спине супруги, а левой он накрывает ее ладошку, так уверенно сдерживающую его сердце. Легкий поцелуй, оставленный мужчиной на ее затылке, даже сквозь сон вызывает на губах блаженную улыбку. Куприн уверен, что сегодня, впервые за последние несколько дней, он будет спать спокойно. А обо всем остальном он подумает как-нибудь в другой раз.