Дом Макгрейва

Он наконец остался один и вдруг растерялся. С тех пор, как неисповедимые пути интернета вынесли его на сайт, посвященный дому Макгрейва, дом занимал почти все его мысли — и при этом он ни разу не задумался, что же, собственно, будет делать, оказавшись внутри. Все его предшественники — чем они занимались, как развлекали себя с момента, когда у них за спиной щелкал дверной замок, и до момента, когда быстро и решительно переходили в лучший из миров? Гоблин не знал. Снаружи донесся какой-то приглушенный стук, а затем негромкие, но прочувствованные проклятья. Должно быть, Уилсон споткнулся-таки о поливочный шланг, который не убрал днем. На мгновение Гоблин ощутил сильнейшее желание позвать его обратно, сказать, что он передумал, отправиться к Уилсону домой, выпить вместе кофе, пива, чего-нибудь покрепче — и пусть уже эта ночь останется позади. Фу, сказал он себе, хватит. Перестань себя накручивать. Займись уже хоть чем-нибудь. Осмотрись. На первый взгляд, в прихожей смотреть было особо не на что. На вешалках и крючках висела вдоль стен верхняя одежда тех фасонов, которые успели устареть еще в прошлом веке. Галошница была забита старой обувью. Зеленые сапоги, должно быть, принадлежали Уилсону. Возможно, он выполнял в них какие-то садовые работы, губительные для модных кедов. Со второго взгляда Гоблин заметил кое-что еще: в дальнем углу, под лестницей, притулилась небольшая конторка, и на ней — старый кассовый аппарат. Оба предмета выглядели чужеродно в прихожей сельского дома, и Гоблин решил, что эти новшества были привнесены Макгрейвом в ту пору, когда дом находился на пике славы и пользовался популярностью у туристов. Он подошел, чтобы рассмотреть конторку поближе, и убедился в своей правоте: на пыльной столешнице россыпью лежали информационные буклеты. Гоблин взял один и прочел на обложке: «Всемирно известный проклятый дом! Здесь умерло 42 человека!» Эта информация давно устарела: на текущий момент, если верить сайту, в доме оборвались пятьдесят четыре жизни. Гоблину подумалось, что, если бы всех этих людей собрали здесь, в похожей, они бы поместились, но им пришлось бы толкаться локтями и дышать друг другу в затылок. Полная комната мертвецов. Они не будут дышать друг другу в затылок. Хватит, напомнил он себе. Для начала нужно обойти дом и зажечь везде свет. Так он и сделал. На первом этаже дома были две комнаты — одна побольше, видимо, гостиная, вторая поменьше, в ней стояли вязальная и швейная машины, а на столе у окна лежали выцветшие отрезы ткани — а также кухня и ванная. На второй этаж вела из прихожей крутая лестница. Там располагались две спальни, разделенные коридором. Одна, с двуспальной кроватью, принадлежала, видимо, миссис Макгрейв, во второй поселялся на время летних каникул ее внук. Гоблин зажег свет в коридоре и в обеих комнатах и оставил все двери открытыми. Также на потолке в дальнем конце коридора он обнаружил люк. В крышку люка было вделано кольцо, а внизу прислонена к стене палка с крюком. Нужно было крюком потянуть за кольцо, и тогда бы крышка откинулась и из люка выехала лестница на чердак. Гоблин взвесил палку в руках — ему смутно помнилось, что кто-то из прежних посетителей дома сумел размозжить ею голову — но на чердак подниматься не стал: ни в одном из известных ему фильмов ужасов посещение чердака не принесло герою счастья. Еще кто-то, кстати, покончил с собой так: перекинул веревочную петлю через чердачную балку, продел в нее голову и прыгнул в люк. Он не рассчитал, что веревка при этом растянется, провалился ниже, чем ожидал, застрял ногами в лестнице (одну ногу сломал) и медленно задыхался еще несколько часов, пока не умер. — М-да, — сказал Гоблин вслух. Его голос странно прозвучал в тишине пустого дома. — Главное — вспомнить эту историю в нужный момент и выбрать что-нибудь попроще. Обойдя весь дом, он вернулся на кухню и заглянул в холодильник. Уилсон не соврал, там действительно обнаружились хлеб, сыр и колбаса, а также пиво. Есть Гоблину не хотелось. На пиво он некоторое время смотрел с сомнением, затем решительно закрыл холодильник, набрал в электрический чайник воды из-под крана и поставил кипятиться. Верхний свет при этом мигнул и слегка потускнел. Проводка старого дома явно не рассчитана была на новые электроприборы. Пока вода закипала, Гоблин разглядывал кухню. Сильно выцветший и облупившийся гарнитур из 60-х годов, круглый стол, старая газовая плита с отбившейся кое-где эмалью. Если Гоблин правильно помнил обзоры с сайта, среди самоубийц кухня была первым по популярности местом в доме — в основном именно благодаря плите. Холодильник, в отличии от всей прочей обстановки, был относительно новым — ну как новым, похожий стоял на кухне у Гоблиновых родителей. Он явно появился уже при Макгрейве. Возможно, когда кто-то из гостей убил себя при помощи электрического тока, прежний холодильник не пережил короткого замыкания. Чайник — тоже относительно недавнее приобретение, хотя его белый пластик уже успел пожелтеть — щелкнул и выключился. Гоблин сполоснул под краном чашку, насыпал растворимого кофе из банки на столе и залил кипятком. Попробовал и скривился: кофе был плохой. Ради человека, который готовится распрощаться с земной юдолью, могли бы купить сорт подороже. Надо будет завтра сказать об этом Уилсону. Гоблин хмыкнул и посмотрел на часы. Он провел в доме Макгрейва пятнадцать минут. Нужно было чем-то себя занять. Прихлебывая кофе, он покинул кухню и перешел в гостиную. Еще один интерьер, похожий на декорацию ретро-фильма. Главным предметом в комнате явно был кинескопический телевизор на ножках, прикрытый белой кружевной салфеткой. Против телевизора располагался диван, позади дивана — платяной шкаф, сервант и книжные полки. На полу лежал потертый серый ковролин. Прямо перед телевизором на ковролине темнело большое пятно. Ковролин явно тщательно драили, но до конца оттереть так и не смогли. Похоже, кто-то из посетителей вскрылся в этой комнате, не отрывая взгляда от экрана. Что с ним произошло? Он включил телек, попал на шоу Опры, и это стало последней каплей? Некоторое время Гоблин рассеянно оглядывался в поисках пульта и только потом сообразил, что в древности людям недоступны были такие блага цивилизации. Он рассмеялся — и тут же поморщился, потому что смех прозвучал слишком нервно. — Ладно, — сказал он нарочито громко, чтобы что-то сделать с проклятой давящей тишиной. — Миссис Макгрейв, какую передачу хотели бы вы посмотреть сегодня? Он внимательно изучил корпус древнего телевизора, нашел круглую ручку и повернул ее. Ручка щелкнула, кинескоп затрещал и постепенно занялся мертвенным светом. По экрану шли помехи. — Это явно не шоу Опры, — промолвил Гоблин и начал с натугой поворачивать ручку дальше, переключая каналы. Щелчок, щелчок, щелчок. Из треска помех на долю секунды соткался женский голос, исторгавшийся, по-видимому, из телемагазина на диване: «Эта прекрасная сковорода прослужит вам до самой смерти…» — и умолк, затем на экране проступили какие-то фигуры. Ручка дошла до упора и не поворачивалась дальше. По телевизору шло черно-белое шоу. Ведущий вращал большое колесо, похожее на рулеточное. На секторах колеса лежали конверты разных оттенков серого. Три игрока, каждый за своей конторкой, напряженно следили за происходящим. Гоблин удовлетворенно вздохнул, попятился и сел на диван. Колесо остановилось, стрелка замерла точно посреди сектора. Ведущий подхватил конверт, на который она указывала, и вскрыл. — Итак, — провозгласил он; голос его с трудом пробивался сквозь треск помех, — вопрос от «Бойскаутов Америки»: какая птица является символом штата Вирджиния? Игроки за конторками хранили молчание. — Козодой, — подсказал Гоблин с дивана. Один из игроков несмело нажал на кнопку, и его конторка вспыхнула и замигала. — Белоголовый орлан? — спросил он с надеждой. — Козодой! — возразили ведущий и Гоблин хором. Колесо вновь пришло в движение. — И-и-и на барабане у нас сектор «Великие люди»! — объявил ведущий. — Играем с «Историческим обществом города Гринвилла». Трагическая смерть Гарри Гудини пришлась на один из ежегодно отмечаемых праздников. На какой? Женщина за средней конторкой быстро нажала кнопку. — День фокусника? — выкрикнула она исступленно. — Хэллоуин! — возразил Гоблин с дивана. — На самом деле это Хэллоуин! — поддержал его ведущий. — Играем дальше… — Барабан снова завращался. — И-и-и сектор «Насекомые»! Вопрос от энтомолога-любителя из Таскалусы, штат Алабама. Вместо какой бабочки Ван Гог изобразил павлиноглазку грушевую? За конторками воцарилась гробовая тишина. — Бражник мертвая голова, идиоты! — рявкнул Гоблин, устав от льющегося с телеэкрана потока скудоумия. — Это бражник мертвая голова! — Это браж… — начал ведущий, но Гоблин уже вскочил с дивана и выключил телевизор. — Но, — сказал он в пространство, — надо признать, что павлиноглазка у Ван Гога тоже получилась довольно стремно. Он посмотрел на часы. Часы безжалостно показывали, что он пробыл в доме Макгрейва двадцать семь минут. В отчаянии он подошел к книжным полкам и обозрел их содержимое. Вотще: на полках вперемешку теснились справочники по садоводству и сомнительная медицинская литература с названиями в духе «Пяточная шпора: знай врага в лицо!». Положение казалось безнадежным, но Гоблин все же взял наугад толстую книгу под интригующим названием «Что растет у нас в саду?» и некоторое время мужественно читал о превратностях высадки помидоров в грунт. Затем, едва не вывихнув зевком челюсть, бессильно отложил книгу и взглянул на часы. Тридцать три минуты. Он посидел на диване, устремив взгляд в никуда. Затем вытащил из кармана джинсов телефон. В обычной жизни он не особо жаловал телефонные игры и соцсети, но сейчас, похоже, судьба не оставляла ему выбора. Вдруг его осенила внезапная мысль. Почему бы не позвонить Фелиции? Время, конечно, позднее, но еще не слишком. Вполне возможно, что Фелиция не спит. Очень даже может быть, что как раз сейчас она тоже сидит где-нибудь, глядя в пустоту, и думает: как он там, жив или же?.. Он уже было начал набирать номер, но вовремя вспомнил, как проходил предыдущий их разговор, и живо представил себе, как, с большой вероятностью, будет развиваться следующий. «Привет, я звоню из дома Макгрейва!..» «Ну и дурак.» И гудки. Гоблин вздохнул и убрал телефон. Но, однако, воспоминания о Фелиции придали его мыслям новое направление. Рассказывая о своих приключениях в доме Макгрейва, она упоминала старое почерневшее зеркало, через которое дом навязывал ей дурные мысли. И, спрашивается, где же оно? Гоблин побывал везде в доме и не помнил никаких темных и зловещих зеркал. С другой стороны, думая о другом, он мог, конечно, пройти мимо и не обратить на зеркало внимания. Пожалуй, стоит пройтись по дому ещё раз и посмотреть. Не было, разумеется, никаких гарантий, что за минувшие пятнадцать лет с зеркалом не случилось никакой беды и какой-нибудь безумец не расколотил его головой. Гоблин не знал, на что ему сдалось это зеркало и что он будет делать с ним, если найдет — разве что испытает благоговейный трепет при мысли о том, что предмет его мечтаний когда-то отражался в этой мутной глади. Но, разумная или нет, это все же была цель, и она была куда лучше бездействия. «В коридоре», — сказала Фелиция, и, следуя этой наводке, он вышел из гостиной. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: никаких мрачных — и любых других — зеркал в коридоре нет. На всякий случай Гоблин заглянул во вторую комнату (нет зеркал) и в ванную (зеркальце над раковиной, маленькое и не зловещее). Осмотрел еще раз прихожую — здесь нашлось зеркало на дверце платяного шкафа, такое узкое, что отражение Гоблина не помещалось в нем целиком. Вряд ли Фелиция получала зловещие инструкции, повернувшись к стеклу боком. Возможно, сказал он себе, в виду имелся коридор на втором этаже. И, хотя менее получаса тому назад он уже поднимался наверх и был стопроцентно уверен, что никаких зеркал там не видел, он все же еще раз взбежал по крутой скрипучей лестнице. Зеркала на втором этаже действительно не было. Но зато в дальнем конце коридора, прямо под чердачным люком, Гоблин увидел детский трехколесный велосипед. Он опешил — не потому что полчаса назад никакого велосипеда здесь не было, а потому что сразу узнал его. Он медленно приблизился, ступая осторожно, словно перед ним было дикое животное, способное укусить или убежать. Опустился перед велосипедом на корточки. Провел рукой по красной стальной раме, погладил седло, обтянутое растрескавшейся кожей. Коснулся скотча, которым были примотаны кисточки на руле. Разлохмаченные края скотча покалывали кончики пальцев. Скотч был настоящим. Все было настоящим. Этот скотч когда-то стоил ему многих нервов. Когда Гоблину подарили первый велосипед — ему было тогда три года — ему понравилось все, кроме кисточек на руле. Кисточки он отказывался признавать, они были слишком девчачьими. Некоторое время он просто ненавидел и презирал их, а затем, когда чаша терпения переполнилась, взял ножницы, отчекрыжил проклятые кисточки и выкинул в мусорный бак. Он сделал это, несколько минут наслаждался триумфом, а потом испугался: родители заметят, что кисточки пропали, и ему попадёт. Решение пришло немедленно. В гостиной висели на окнах тяжелые плотные шторы с кистями по краю. Недолго думая, Гоблин отрезал две кисти и скотчем примотал к рулю. После чего осознал, что вот теперь ему точно попадет. За порчу велосипеда его могли просто отругать, но порча штор повлекла бы самое серьёзное наказание: мама, а затем, поддерживая ее, и отец на неопределённый срок перестали бы с ним разговаривать. Самое удивительное, что родители так и не заметили ни внезапный тюнинг велосипеда, ни облысевшую штору. Но Гоблин все равно не чувствовал себя в безопасности, ведь в любой момент все могло вскрыться. Нужно было замести следы. Младший сын миссис Тиммонс был старше него на два года и владел настоящим двухколесным великом. Гоблин научился проезжать на этом велике несколько метров и только потом падать, продемонстрировал этот навык родителям и твердо сообщил, что он уже взрослый, а трёхколёсные велосипеды — для малышей. В результате его похвалили за сверхраннее развитие, преступление удалось сохранить в тайне, а пострадавший от его рук велосипед был сослан в гараж и, скорее всего, провел там все последующие годы. А теперь вот всплыл здесь. Столкнувшись с необъяснимым, человек с удвоенной силой начинает цепляться за все привычное. Сидя на корточках и перебирая злополучные кисточки на руле, Гоблин вдруг понял, что было бы неплохо выпить еще кофе. С кофе все становится если не лучше, то хотя бы понятнее. Спускаясь по лестнице, он оглянулся через плечо. Он не знал, что именно хотел увидеть: что велосипед пропал, как и подобает галлюцинации, или что по-прежнему стоит в углу, как будто вправду существует в реальности. Велосипед стоял. Внизу Гоблин прошел на кухню и снова поставил чайник. Огляделся в поисках своей чашки, вспомнил, что оставил ее в гостиной. Отправился туда — и застыл в дверях, уставившись на книжные полки. Он разглядывал их и раньше, но только сейчас увидел, что сверху на них неровными стопками лежат толстые канцелярские папки. Гоблин узнал их. В таких бежевых картонных папках отец хранил материалы дел. Надо проснуться, подумал он. Что-то странное происходит, лучше бы мне проснуться. Но он не стал ни щипать себя, ни дергать за ухо. Не надавил пальцем на глазное яблоко, чтобы реальные предметы — в отличие от галлюцинаций — раздвоились. Он не хотел просыпаться. Он хотел посмотреть, что будет дальше. Медленно он пересек комнату, потянулся и взял верхнюю папку из стопки. На папке лежал толстый слой пыли. Гоблин смахнул ее рукавом. Под пылью обнаружилась надпись карандашом, уже почти неразличимая от времени. Угадывались только буквы vs, выписанные с большим нажимом. Версус. Кто-то против кого-то. Гоблин уселся на диван, пристроил папку на коленях и распустил грязно-белые завязки. В носу защипало от запаха старой бумаги и пыли. В папке была толстая кипа листов, отпечатанных на машинке. Чернила успели выцвести, а бумага пожелтела. Сколько лет эти записи ждали, когда кто-нибудь найдет их и вытащит на свет? Гоблин перевернул один лист, другой, пытаясь понять, если не к какому делу относятся записи, то хотя бы к какому году. Его взгляд скользил по страницам, выхватывая отдельные буквосочетания и слова, и далеко не сразу он понял, что эти обрывки никак не желают складываться в связный текст. Это было очень странное чувство. Он вспомнил широко известный факт: во сне человек не способен читать — и снова подумал: надо бы проснуться. И снова ничего для этого не сделал. Он продолжал рассеянно перелистывать бумажную кипу. Кое-где машинописный текст был зачеркнут, и рядом внесены правки от руки. Гоблин по-прежнему не мог прочитать написанное, но почерк был очень похож на отцовский. Нужно найти лист, где стоит подпись, решил он. Подпись-то я точно смогу узнать. С этой мыслью он пролистал стопку до конца, но так и не нашел листа, который был бы подписан. Слегка разочарованный, он отложил папку и задумался, стоит ли изучить остальные пятнадцать штук, ожидавших его на полках, чтобы найти доказательства, что это и вправду дела, которые вели его родители. Тишину дома прорезал громкий щелчок — на кухне закипел чайник — и Гоблин вдруг понял, что надо сделать. Идея, как это часто случается с идеями, пришедшими во сне, была совершенно нелогичной и даже не до конца понятной, но в то же время абсолютно убедительной. Нужно было еще раз посмотреть на спальню Макгрейва. Гоблин в третий раз поднялся по скрипучей лестнице. Велосипед был на месте. Двери в спальни он ранее оставил открытыми, но сейчас правая дверь — та, что вела предположительно в комнату Макгрейва-юноши — оказалась закрыта. Гоблин взялся за дверную ручку и удивленно хмыкнул: дверь была заперта. Что ж, его это не остановило. Он вытащил из кармана складной нож, просунул лезвие в щель между дверью и косяком и надавил на «язычок». Замок щелкнул, дверь открылась. Он стоял на пороге своей старой спальни. Здесь ничего не изменилось с прошлого раза: идеальный порядок и толстый слой пыли повсюду. Гоблин шагнул вперед и оставил в этой пыли след. Он вошел и огляделся. Поверхность письменного стола была девственно пуста, покрывало на кровати тщательно разглажено, на книжной полке в строгом порядке выставлена его скромная коллекция игрушек из киндер-сюрпризов. Зачем-то Гоблин открыл дверцу платяного шкафа — оттуда пахнуло средством от моли. Его прежняя одежда аккуратно висела на вешалках и лежала на полках, и никакие клубки несвежих носков не выпадали на неосторожного путника. Он чихнул, решительно повернулся и вышел из комнаты. Но он вышел не в узкий и короткий коридор сельского дома. Нет. В коридоре было просторно, и, оглянувшись, Гоблин увидел прямоугольник яркой краски на своей двери — там, где раньше висел плакат с надписью «Опасно! Не входить!» Он вернулся домой. Все встало на свои места. Время больше не ползло как улитка — он вообще не думал теперь о времени. Он не знал, какой сейчас год, не знал, сколько ему лет. Это больше не имело значения. Важно было только одно: он наконец-то дома, у него получилось вернуться. Он бродил из комнаты в комнату, со второго этажа на первый и обратно, он трогал вещи, проводил рукой по стенам, вдыхал знакомые запахи: полироль для мебели, чуть-чуть сигаретного дыма, мамин крем для лица, отцовский одеколон. Иногда на глаза ему попадались чужеродные, лишние предметы — зеленые сапоги в розовый цветочек, старое блеклое пальто «старушечьего» фасона, пузатый телевизор на ножках — и это тоже было правильно и каким-то образом подтверждало реальность происходящего. А потом — он был в этот момент в гостиной наверху, вертел в руках пустую стеклянную пепельницу — снизу раздался негромкий хлопок. Как будто открыли шампанское. Секунду назад он знал точно, что в доме кроме него никого нет, но теперь он совсем не удивился. Какая-то часть его разума уже понимала, что будет дальше, и жаждала этого. Он поставил пепельницу на место и вышел на лестничную площадку. Спустился на первый этаж. Дверь в столовую была закрыта, из-за нее не доносилось ни звука. Мне не нужно туда заходить, подумал он. Что бы там ни ждало, я не хочу туда заходить. Но это было неправдой. Его рука уже легла на дверную ручку и повернула ее. Дверь открылась туго, и Гоблин вспомнил, что ее никогда не закрывали полностью, потому что она слегка застревала из-за неотрегулированных петель. Они были там. Круглый обеденный стол в окружении гобеленовых стульев стоял не в центре комнаты, где Гоблин видел его в последний раз, на поминках. Сейчас он был на обычном своем месте — войдя из коридора, ты сразу на него натыкался. Родители сидели по другую его сторону, бок о бок. Отец что-то говорил маме, но его губы шевелились совершенно беззвучно. Верхний свет в столовой был выключен. Горел торшер на высокой ноге, и его приглушённый свет скрадывал морщины и возраст. Гоблину показалось, что родители ни на один день не постарели с тех пор, как он уехал из дома. Шампанское тихо шипело в бокалах. Этот звук он слышал, а больше ничего. Несколько секунд он стоял неподвижно. Он не знал, что делать, что говорить. Он только чувствовал, что та сжатая пружина внутри, с которой он успел сродниться за минувшие годы, распрямилась и теперь жалила и рвала в клочья все, до чего могла дотянуться. Отец поднял бокал и коснулся края маминого бокала. Послышался тихий хрустальный звон. Гоблин похолодел от мысли, что во всем происходящем ему уготована роль не участника, а только зрителя, что ему придется увидеть все, от начала до конца, но у него не будет возможности ни на что повлиять. На секунду у него сдавило горло. Он откашлялся и хрипло сказал: — Ну вот я и дома. Они подняли на него глаза. У них изменились лица. Гоблин увидел воочию, что означает избитое литературное клише «лицо озарилось радостью». К лицам его родителей словно кто-то поднес лампу, и волшебный свет убрал тревожные морщины со лба, приподнял брови и уголки губ, зажег искры в глазах. — С возвращением, сынок, — ответил отец, и его голос дрогнул. Мама поднесла руку ко рту. — Господи, — вымолвила она. — Господи, какой же ты взрослый! Гоблину было трудно дышать, сердце билось где-то в горле. Хотелось кинуться к ним, обнять, почувствовать, что они настоящие, из плоти и крови — и одновременно он боялся. Боялся, что если коснется их, они тут же растают в воздухе или покроются трупными пятнами. Боялся ошибиться, сделать что-то не так. С удивлением он узнал чувство, которого не испытывал уже очень давно: как будто идешь по тонкому льду, двигаешься как можно осторожнее, лед потрескивает под ногами и на нем расцветают трещины, и ты не знаешь, какой из твоих шагов станет ошибкой и повлечет за собой ужасное: обиду, упреки, молчаливый игнор на дни, а то и на недели. Только тут он заметил, что на столе лежат два выпотрошенных, пустых блистера. Блюдце с россыпью таблеток стояло рядом и — понял Гоблин с упавшим сердцем — таблеток там было гораздо меньше, чем поместилось бы в блистерах. — Совсем взрослый, — повторила мама с каким-то приятным удивлением в голосе. Отец одобрительно разглаживал усы. Гоблин сглотнул комок в горле и спросил: — Почему? Родители переглянулись. В их глазах было недоумение. — Почему? — повторил он сипло. Этот вопрос мучил его почти десять лет, но теперь слова застревали в горле, и приходилось проталкивать их с усилием. — У вас же был мой телефон! Вы могли со мной связаться, но не стали. Вы все решили без меня. Почему вы мне не сказали? Родители вновь переглянулись. Отец положил руку маме на плечо, словно поддерживая в нелегком разговоре. — Потому что ты нас бросил, — сказала мама. — Ты бросил нас с папой, Джейсон, и уехал, вот почему. — Я хотел вернуться, — возразил он. Выдержать обвиняющий мамин взгляд было трудно, и он смотрел в стол. — я правда собирался… — Хотеть не значит мочь, — отрезала мама, и Гоблин вздрогнул: это была ее коронная фраза. Раньше он впадал от неё в бешенство, а теперь ощутил только бессилие и усталость. — У тебя тоже был наш телефон… — Я звонил… — … И адрес. Но ты, видимо, был слишком занят своей чудесной новой жизнью без нас… — Нет, — ответил он, — не был. Я просто думал, что у меня еще много времени в запасе. Я правда хотел все исправить… — Мы знаем, — сказал отец. Гоблин с надеждой поднял на него взгляд. Отец кивнул. — Конечно, ты хотел, — сказал он. — Ты ведь за этим и приехал сейчас. Затем, чтобы все исправить. Мы знали, что ты приедешь, сынок. — Знали, — кивнула мама и улыбнулась. — Мы тебя ждали, Джейсон. Она через стол пододвинула ему свой бокал с шампанским. Отец вытряхнул в горсть таблетки с блюдца. — Молодец, что вернулся, — сказал он. — Держи! Гоблин перегнулся через стол, протянул руку, и отец ссыпал мелкие белые таблетки ему в ладонь. Затем мягко свел его пальцы в кулак и на секунду сжал. Рука отца была теплой и шершавой. Она была абсолютно настоящей, а короткое пожатие несло в себе такой заряд любви и поддержки, что у Гоблина перехватило горло и перед глазами на секунду все расплылось из-за подступивших слез. — Все хорошо, сынок, — проговорил отец негромко. — Все хорошо, не грусти. Мы с тобой. Вот тогда-то все и случилось. Потянувшись к отцу, Гоблин оперся на спинку соседнего стула. А затем, выпрямляясь, по привычке сунул руку в гобеленовый карман. Давным-давно, почти что в другой жизни, он обшаривал эти карманы тысячу раз — и теперь сделал это автоматически. В кармане что-то лежало. Гоблин нащупал плоский острый уголок, подцепил его и вытащил. Посмотрел. Это была фотография. Старый, выцветший полароидный снимок, и с этого снимка на него глядела Фелиция Харди. Гоблин сразу ее узнал, хотя _такой_ Фелиции он не видел никогда. Девчонке на фото было лет пятнадцать, не больше. Как это часто случается у подростков, ее лицо оставляло впечатление какой-то незавершенности, словно его собрали из отдельных деталей, и эти детали еще не до конца притерлись друг к другу. Гоблин знал, что совсем скоро она превратится в прекрасного лебедя, но пока, в пятнадцать лет, это был еще умеренно гадкий и слегка прыщавый утенок. Надо лбом у утенка колом стояла сильно начесанная и залаченная челка. Неописуемая красота. Гоблиновы одноклассницы начесывали себе такие же, тогда им всем казалось, что это выглядит очень круто. — Сынок, — окликнул его отец. Из-под нелепой челки смотрели на мир прищуренные злые глаза. Должно быть, злость относилась к фотографу — мало кто любит позировать для фото в пятнадцать лет — но Гоблин почему-то принял ее на свой счёт. «Поверить не могу, — словно говорил взгляд светлых глаз, — что ты собираешься такое отмочить». — Джейсон, — позвала мама тихо. Он поднял голову. Родители сидели бок о бок и смотрели на него, не отрываясь. Лица у них были встревоженные. У мамы лоб прорезала озабоченная морщинка. Отец хмурился и потирал рукой подбородок. Кажется, они предчувствовали, что сейчас Гоблин опять их разочарует. Они не стали менее настоящими. Нет, у него по-прежнему не было сомнений в том, что они настоящие. И он по-прежнему любил их и скорбел о них так, что сердце разорывалось в груди. Просто… Он еще раз взглянул на фото, и взгляд пятнадцатилетней Фелиции Харди снова обдал его холодом. … Просто он вдруг ясно увидел, что имеет значение здесь и сейчас, а что осталось в прошлом и не может быть исправлено. Да и не нуждается в исправлении. Он с усилием разжал кулак и высыпал таблетки на стол. Ладонь была мокрой от пота и липкой от раскрошившегося феназепама. Гоблин вытер ее о джинсы. — Снова нас бросаешь, Джейсон? — спросила мама тихо. У Голина было странное чувство, словно он держит в левой руке не фото — словно он сжимает пальцы Фелиции. Как будто Фелиция стоит с ним плечом к плечу и сбоку сверлит ему висок свирепым взглядом. — Нет, — выговорил он медленно. В присутствии Фелиции говорить было легко. — Я вас не бросал. Это вы меня бросили. Они глядели на него тоскливыми глазами. Их лица осунулись и вытянулись, щеки ввалились, кожу прорезали старческие морщины. Такими он видел их на похоронах. — Мне жаль, что так случилось, — сказал он, понимая, что теперь точно смотрит на них в последний раз. — Жаль, что вы не могли по-другому. Но так уж вышло. Я все равно вас люблю. И он повернулся и вышел прочь — в тесный и обшарпанный коридор в доме Макгрейва. В коридоре, он, придерживаясь за стену, сделал несколько нетвердых шагов, добрел до лестницы и присел на первую ступеньку. От всего пережитого у него шла кругом голова. Он чувствовал странную, непривычную пустоту там, где раньше дремала туго сжатая пружина памяти. И еще — ликование. Он не знал, что произошло, как ей это удалось, но Фелиция только что была здесь, рядом с ним. Фелиция спасла его! Дотянулась сквозь расстояние и, возможно, сквозь время, взяла за руку и провела сквозь чистилище проклятого дома. Как, благодаря чему свершилось чудо, была ли это Фелиция, так сказать, во плоти, или же какая-то крохотный частица ее души застряла в доме Макгрейва в возрасте вечных пятнадцати лет — он не знал и, пожалуй, сейчас не хотел об этом думать. Ему просто было очень хорошо, и он рассмеялся в тишине пустого дома. Он с удовольствием еще раз взглянул бы на фото безрассудного гадкого утенка, который посмел явиться в дом Макгрейва и уйти живым — но его левая рука была пуста. Должно быть, он оставил фотографию там, в столовой. Это не имело значения. Зачем цепляться за копии, если можно прикоснуться к оригиналу? И он сделал самое естественное, что только можно было: достал телефон и набрал номер. После второго гудка Фелиция в трубке промолвила: — Алло. У нее был странный голос, но Гоблин не обратил на это внимания. Его переполняли слова. Спасибо, мог бы он сказать. Не знаю, как у тебя это получилось, но это было очень круто! Если бы не ты, я бы сейчас лежал и пускал пену изо рта. Спасибо тебе! Но вместо этого он зашел издалека и сообщил: — В пятнадцать лет у тебя была классная челка. Последовала долгая пауза, и по мере того, как она росла и ширилась, Гоблин чувствовал, как его прекрасное настроение тонет в ней безвозвратно. Наконец Фелиция в трубке ответила: — У меня никогда в жизни не было челки. Гоблин был готов к любому ответу, кроме этого. От неожиданности он опешил и глупо переспросил: — Точно? — За детский сад не поручусь, — ответила Фелиция обстоятельно. — Но в сознательном возрасте — да, точно не было. — А, — сказал он, помолчав. — Ясно. Потому что ему действительно вдруг все стало ясно. Не было никакого чуда. Фелиция, пронзив пространство и время, не приходила к нему, чтобы удержать за руку на самом краю пропасти. Вообще никто не приходил. Он все время был один, от начала и до конца. Все, что он видел, все, что прожил — все это дом Макгрейва вытащил у него из головы и проиграл перед глазами. Он не встречался со своими родителями — только с воспоминаниями о них. И не Фелиция удержала его на краю, а только мысль о Фелиции. В глобальном смысле разницы не было, но он почувствовал себя так, словно его ударили поддых. Он понял вдруг, что очень устал, что его уже тошнит от проклятого дома и его фокусов. И еще что ему одиноко. Затем пришло еще одно осознание: что он звонит Фелиции в полтретьего ночи. — Я тебя разбудил? — спросил он виновато. — Ничего, я не спала. Теперь он наконец заметил, как напряженно звучит ее голос, а также понял, что из трубки доносятся странные фоновые шумы: что-то тарахтело, скрежетало и взревывало, и где-то в отдалении выла сирена. Это мало напоминало уютную тишину девичьей спальни, и он спросил: — А ты где? — Стою в пробке на 50-м шоссе, — ответила Фелиция. — Еще сорок пять миль до Саммервиля. — А, — сказал Гоблин после паузы. Этот разговор что-то нелегко ему давался. — Я позвонила тебе сорок минут назад, — сказала Фелиция со злостью. — Ты не брал трубку. Я решила поехать, разобраться со всем на месте. Порешать вопрос с твоей машиной и так далее. Через час уже должна была бы парковаться на лужайке перед домом. Но тут два идиота на грузовиках въезжают друг в друга на абсолютно свободном шоссе, опрокидываются и перегораживают все намертво. Если тебе интересно, тут повсюду летают куры и валяется садовая мебель. Я как будто на съемочной площадке у Кустурицы. Тебе не нужны шезлонги? Гоблин слушал ее и улыбался. — Эй? — окликнула Фелиция в трубке. — Алло? — Какого они цвета? — спросил он. — Они полосатые. Но с большой вероятностью на них куриный помет. — Тогда не нужны. — Ну хорошо, — сказала Фелиция. — Ты в порядке? — Абсолютно, — сказал Гоблин, и это наконец-то было правдой. — Отлично. — Она помедлила, а затем спросила: — Там… что-нибудь было? — Все было, — ответил Гоблин самодовольно. — Приезжай, я тебе помашу из окна. — Заметано, — сказала Фелиция. — Пойду ругаться с копами, узнаю, какие перспективы. И повесила трубку. Гоблин ещё немного посидел на ступеньке, рассеянно подкидывая телефон в ладони. Сидеть на ступеньке было хорошо. Слушать тишину было хорошо. Где-то вдали, посреди ночного шоссе, Фелиция ругалась с полицией и спешила ему на помощь, и это было просто отлично. Насидевшись вдоволь, он отправился на кухню и заварил себе кофе. С исходящей паром чашкой прошёл в гостиную и ещё раз осмотрел книжные полки. Злотворная магия дома перестала действовать, и среди талмудов по садоводству и сочинений о пяточных шпорах Гоблин заметил корешок со знакомым именем. Удивленно присвистнув, он выудил книгу, поудобнее устроился на диване, раскрыл наугад и торжественно прочел волшебные строки, безусловно заслуживающие, чтобы их высекли в граните: «Конфетка хотел убить.»* Уилсон появился перед домом на рассвете. Фелиция, невыспавшаяся и оттого особенно мрачная, следовала за ним по пятам и, кажется, подгоняла тычками в спину. Уилсон выглядел потерянным, когда с несколько наигранным энтузиазмом поздравлял Гоблина, когда проверял двери и окна для последующего отчета Макгрейву, когда затем поил гостей кофе на своей (точнее, дедовской) кухне. Кофе был хороший, и Гоблин сказал: — К приезду Макгрейва купите нормальный кофе в дом, а не ту бурду, которая там сейчас. — Да? — переспросил Уилсон. — Надо же, раньше никто не жаловался… Тьфу, что же это я болтаю! — А вы как будто за меня не рады, — заметил Гоблин. — Я? — сказал Уилсон задумчиво. — Нет, почему же, я рад… Слушайте, вам случайно не нужен сайт?.. Машина Фелиции стояла на подъездной дорожке Уилсона. В решётке радиатора застряли несколько перьев, а на лобовом стекле застыл подозрительный потек. Фелиция открыла машину и кинула Гоблина ключи. — Ты всю ночь возлежал на диванах, — сказала она, — а я крючилась за рулем. Так что теперь давай за рулем будешь ты. Гоблин не стал возражать и сел на водительское место. Он все время с некоторой опаской ждал, что Фелиция начнет выпрашивать, что же было с ним в доме. Не то чтобы он боялся или стеснялся рассказывать — просто чувствовал, что это будет непросто. Но единственное, о чем его спросила Фелиция, когда они оказались в салоне, это: — Теперь все в порядке? — Да, — сказал он твердо и завел двигатель. — Ну и отлично. Тогда разбуди меня, когда доедем. Она поколдовала над магнитолой, добилась, чтобы в салон полились рулады сладкоголосого Мит Лоуфа, откинула спинку сиденья и уснула прежде, чем они выехали их Саммервиля. Солнце вставало из низких туч на востоке и бросало золотистые отсветы на унылые поля, тянущиеся по сторонам дороги. Асфальт под колесами шуршал, Фелиция тихонько похрапывала, Мит Лоуф пел, что все мог бы сделать ради любви, и Гоблин был с ним в целом солидарен. … Неделю спустя они вместе завтракали в «Косточке», когда Фелиция вдруг издала невнятный возглас и сунула Гоблину под нос газету. «Смерть миллионера: последняя жертва проклятого дома» — прочел он жирный заголовок. — Надеюсь, он успел с тобой расплатиться, — сказала Фелиция, демонстрируя здоровый прагматизм. Гоблин быстро пробежал глазами заметку. На девяносто седьмом году, говорилось там, ушел из жизни широко известный в деловых кругах бизнесмен и меценат Джошуа Макгрейв. Его смерть, как и многие аспекты жизни, была окружена тайной. Спустя десятилетия после вступления в права наследства Макгрейв внезапно принял решение посетить печально известный «проклятый дом» в городке Саммервиль. Вместе с секретарем он прибыл туда накануне вечером и остался на ночь. Наутро секретарь нашел его мертвым. Старый миллионер спокойно умер во сне. — Вот так вот, — сказала Фелиция. — Мог бы еще жить да жить, а ты влез зачем-то, растревожил старика… Момент, на взгляд Гоблина, был очень подходящий, и он сказал как бы невзначай: — А я, кстати, собираюсь съездить к себе домой, посмотреть, как там все. Поехали со мной? — Когда? — спросила Фелиция. — С четверга и до конца недели. — О, — сказала Фелиция. — Я в пятницу приглашена на благотворительный бал… — Ясно, — пробормотал Гоблин, — понятно. В самом деле, на что он рассчитывал. -… Так что я с удовольствием поеду. — Понятно, — сказал Гоблин после паузы. — Ясно. Фелиция заговорила о том, как ей обрыдли благотворительные балы и почему нельзя просто вывернуть карманы ради бедных сироток, а нужно обязательно окружить процесс выворачивания унылым и дорогим шоу — а Гоблин, кивая ей в такт, думал о предстоящей поездке. Они возьмут ключ у старого Джексона, отопрут входную дверь и пройдутся по затхлым комнатам, пропахшим несчастьем, заброшенностью и еще чуть-чуть полиролью для мебели. Они откроют везде окна и впустят в дом свежий воздух и дневной свет. Гоблин покажет Фелиции близлежащую речку — с обрывистого берега открывается красивый вид, который даже печатали на каких-то открытках — и пустырь, где он учился стрелять по консервным банкам. Может быть, они еще зайдут на кладбище. Вечером они сгребут в кучу и сожгут палую листву на лужайке перед домом. Будут сидеть на крыльце, потягивать пиво и смотреть на огонь. И никаких, сказал он себе строго, никаких сбивающих с толку дополнительных ожиданий. Пусть все будет так, как будет. — А? — переспросил он, выныривая из этих мыслей. — Я говорю, — повторила Фелиция, — на твоем доме никакое проклятье не лежит? — А, — сказал Гоблин. — Нет. Теперь нет. * Фраза из романа Дина Кунца "Нехорошее место"