Дом Макгрейва

Вода в пруду была темна, спокойна и на вид казалась какой-то тяжелой. В толще ее недвижно застыли большие желто-коричневые листья. Гоблин отломил от батона горбушку и зашвырнул ее почти на середину пруда (что было в общем несложно — в самом широком месте между берегами вряд ли было больше тридцати футов). Он почти ожидал увидеть, как горбушка отскочит от застывшей водной глади, и слегка удивился, когда она не отскочила, а погрузилась и даже вызвала какое-то волнение. Толстая гладкая утка, дрейфующая возле берега, взглянула на горбушку равнодушно. — Пшш, пшш! — сказал ей Гоблин, делая неопределенные движения руками. Он имел в виду, что утке нужно оценить его доброту и приступить к трапезе. Утка склонила голову набок и уставилась на него. Ее круглый глаз с золотым ободком по краю излучал презрение. Мало кто умеет вложить во взгляд столько презрения, сколько утка. Ну ты вообще, как будто говорил этот взгляд. Ко мне каждый день совершают паломничество толпы детей. Они слагают к моим перепончатым лапам булки, печенье, пирожные и иногда даже эти восхитительные кукурузные палочки. А потом приходишь ты с позавчерашним, прости, господи, батоном. Что за дела, чувак?! — Ладно, — сказал уязвленный Гоблин. — В следующий раз приду с камнем, тогда поговорим. Он услышал, как заскрипел гравий под чьими-то шагами, и поднял голову. За прозрачными кустами облетевшей жимолости мелькнул ярко-алый тренировочный костюм. Кто-то бежал вокруг пруда хорошей размашистой трусцой. Спустя несколько мгновений кусты кончились, бегун выскочил на берег — и внезапно оказалось, что это Фелиция Харди. Заметив Гоблина, она помахала рукой и затрусила вдоль берега. — Привет! — сказал он, когда она оказалась рядом. — Не знал, что ты сюда ходишь бегать. — Привет! — ответила она, переводя дыхание. — Не знала, что ты сюда ходишь есть хлеб. Глаза у нее сияли, щеки алели, грудь вздымалась и опускалась под тканью костюма. Гоблин смотрел на нее с удовольствием и грустью. Вот как хорошо было раньше, думал он. Нравится тебе девушка — ты лупишь ее дубиной по голове и тащишь в пещеру, и общество тебя всецело одобряет. А что сейчас?! Впрочем, с Фелицией даже в условиях старого доброго палеолита все было бы непросто. Еще неизвестно, кто кого первый вырубит дубиной по голове, если до этого вдруг дойдет. Фелиция потянулась и совершила несколько движений, призванных, видимо, успокоить дыхание. Гоблин не мог сказать, помогло это ей или нет — лично ему совсем не помогло, даже наоборот. — Что делаешь вечером? — спросила она, закончив потягиваться и переходя к наклонам. — Пошли в «Коробочку»? — Не могу, — ответил Гоблин. — Меня не будет в городе. — Да? А где ты будешь? Гоблин выдержал небольшую паузу и самым своим беззаботным тоном сообщил: — В доме Макгрейва. Фелиция еще трижды наклонилась, каждый раз касаясь ладонями земли, потом выпрямилась, прогнулась в пояснице и сказала: — Да ладно. Слабость ее реакции его обескуражила. Он ожидал, что она начнет ахать, ужасаться, всплескивать руками и даже, может быть, умолять его никуда не ездить. Он был готов противостоять этому эмоциональному натиску и слегка растерялся, когда никакого натиска не последовало. — В смысле, да ладно? — спросил он, не в силах скрыть разочарование. — В смысле, поверить не могу, что ты едешь в дом Макгрейва. Ты всегда казался довольно умным… — Спасибо. — … Но если тебя несет в дом Макгрейва, то это значит, что впечатление было ложным и ты конченый идиот. — Да ладно! — хмыкнул Гоблин. — Вот и я о том же. Разговор зашел в тупик. Фелиция безмятежно разминала плечевой пояс — зрелище это в высшей степени радовало взгляд и утешало душу, но Гоблин был слишком занят, размышляя, как бы оживить увядшую беседу, и потому не обрадовался и не утешился в должной мере. — Видел сегодня Макгрейва, — сообщил он наконец светским тоном. — Старикан отлично держится, учитывая, что ему уже за восемьдесят… — Ему девяносто шесть, — сказала Фелиция. — Тогда тем более молодчина. Классный дедок. Почти не путает слова. На самом деле здесь он слегка покривил душой — мистер Макгрейв ему совсем не понравился. Сложно представить, кому он вообще мог понравиться — если только работникам морга, которые безусловно увидели бы в нем что-то привычное и родное. Пятью часами ранее надутый и важный, застегнутый на все пуговицы секретарь ввел Гоблина в большую комнату, которая казалась маленькой из-за загромоздившей ее мебели, и объявил: — Прибыл мистер Маккендал. Никто не отозвался, и Гоблин решил было, что Макгрейва нет в комнате. Но, пройдя следом за секретарем к занавешенному окну и остановившись перед глубоким креслом с высокой спинкой, он обнаружил, что из груды сваленных в кресле подушек и одеял торчит морщинистая черепашья голова, припорошенная редким белым пухом. Привычным движением секретарь погрузил руки в одеяльные недра и выдернул старика на поверхность. Макгрейв никак не отреагировал на это. Его выцветшие глаза смотрели в одну точку. Секретарь отыскал среди одеял сухую и пятнистую руку, на которой, казалось, совсем не осталось плоти, и протянул ее Гоблину со словами: — Поздоровайтесь с мистером Макгрейвом. Отогнав видение, в котором пальцы, больше похожие на ивовые прутья, с хрустом ломались и оставались у него в кулаке, Гоблин очень осторожно пожал холодную и безвольную руку и сказал: — Рад с вами познакомиться, мистер Макгрейв. — Ну вот, — Секретарь снова засунул руку Макгрейва в одеяла и выпрямился. — Присаживайтесь. Я подам кофе через пять минут. И вышел. — Кхм, — сказал Гоблин, опускаясь в кресло напротив. Наклонился вперед и, вглядываясь в неподвижное лицо, похожее на сдувшийся воздушный шарик, спросил: — Вы меня слышите? Если Макгрейв и слышал его, он ничем себя не выдал. — Кхм, — сказал Гоблин еще раз. Многие вопросы занимали его в этот момент, но больше всего один: жив ли старикан? Он не двигался, не говорил, не моргал и, кажется, не дышал. Может, это такой веселый розыгрыш, и настоящий Макгрейв сейчас хихикает в каком-нибудь укромном уголке, глядя, как Гоблин тискает руку манекена? А может, судьба подарила ему встречу с сумасшедшим секретарем, который не смог принять смерть работодателя и из последних сил делает вид, что ничего непоправимого не случилось? Или, может быть, десятью минутами ранее секретарь удушил несчастного старика подушкой, а прямо сейчас он звонит в полицию, чтобы сообщить, что известный наемник… Он как раз смаковал третий вариант, когда Макгрейв вдруг дернулся и оглушительно гаркнул: — Кха! Гоблин едва не выпрыгнул из кресла и с облегчением выпалил: — Черт, вы меня напугали. — Я задремал, — проскрипел Макгрейв. Он моргнул, и, кажется, с его век при этом посыпалась пыль. — Надеюсь, вы простите старика. После первой громовой реплики голос его упал едва ли не до шепота. Слова он произносил неразборчиво — впрочем, странно было бы ставить это в вину человеку в его возрасте — и приходилось сильно напрягать слух и фантазию, чтобы понять — или угадать — что он говорит. — Значит, вас интересует дом, — продолжал он. — Вы, стало быть, бесстрашный искатель приключений, готовый столкнуться с неведомым и получить за это пятьдесят тысяч, я правильно понимаю? — Э, — сказал Гоблин, которого такая лестная аттестация застала врасплох. — Ну, в общем, да. Наверное. Особенно что касается пятидесяти тысяч. — Очень хорошо. — Говоря, Макгрейв медленно погружался в свои одеяла, словно в зыбучие пески. — Что же, тогда, я полагаю, вам небезынтересно будет услышать историю этого дома, не так ли? — Не хотелось бы вас утруждать, — ответил Гоблин тактично. — Я, в общем, уже все прочел на вашем фан-сайте. Ни тени понимания не мелькнуло в блеклых глазах его собеседника, и он на всякий случай пояснил: — У вашего дома есть сайт. В интернете. Какие-то энтузиасты его сделали. И там все написано. — А, — сказал Макгрейв. По тону его ясно было, что он ничего не понял. Ну да, подумал Гоблин, неудивительно — когда интернет вошел в жизнь обывателей, старику было уже в районе семидесяти. В эту минуту дверь отворилась, и исполнительный секретарь вкатил низкий столик, на котором стояли кофейник, одна чашка и один стакан с водой, а также вазочка с печеньем. Установив столик между креслами, секретарь приподнял Макгрейву голову, поднес стакан к его губам, и старик сделал несколько глотков. — Так вот, — продолжил он в то время, как секретарь салфеткой вытер ему рот, — вам, я думаю, полезно будет услышать историю моего дома. Все началось давным-давно. Я был тогда еще очень молод… Гоблин устремил панический взгляд на секретаря, но тот лишь повторно извлек своего патрона из груды одеял, после чего покинул комнату, оставив Гоблина наедине с этим фонтаном заплесневелых воспоминаний. Смирившись перед лицом судьбы, Гоблин устроился в кресле поудобней и стал слушать. Итак, все началось давным-давно, когда Макгрейв был еще очень молод и в поте лица пытался заработать свой первый миллион. Дело подвигалось довольно туго: он владел магазинчиком, продающим всякую грошовую всячину, и магазинчик этот еле-еле самоокупался. Макгрейв лелеял мечту о расширении бизнеса и привлечении новых покупательских аудиторий. Он был сиротой. Единственная его родственница — бабушка по материнской линии — жила в ста сорока километрах от Монстер-сити, в тихой и малолюдной дыре под названием Саммервиль. За жизнеобеспечение местных жителей отвечала бакалейная лавка, законсервировавшаяся, казалось, еще в благословенных 1900-х, и Макгрейв спал и видел, как он слегка перестроит бабушкин дом, откроет там универсам, и неизбалованные саммервильцы, равно как и жители окрестных, еще более глухих мест, потекут к нему рекой. Но все упиралось в бабку: вредная старушенция отказывалась ради интересов семьи съехать в дом престарелых и освободить помещение будущего универсама. Макгрейв долго вел с ней переговоры. Он убеждал, уговаривал, просил и клянчил, но бабка не поддавалась. Тогда он пообещал, что найдет врача, который освидетельствует ее и признает недееспособной, после чего вопрос с домом престарелых решится сам собой — она плюнула ему на ботинки и проскрипела, что он ни одной ночи не проведет под ее кровом. Скрепя сердце, он приготовился воплотить свои угрозы в жизнь и занялся поисками доктора, готового поставить нужный диагноз за разумные деньги — и тут бабка умерла. Макгрейв встретился с ее душеприказчиком и обнаружил, что покойная составила завещание. Земля, дом, движимое имущество — все переходило в его собственность, но с одним условием: право распоряжаться своим наследством он получал лишь после того, как проведет в доме ночь и это будет засвидетельствовано юристами. «Совсем бабка спятила», — сказал по этому поводу безутешный внук. Провести ночь в бабушкином доме — казалось бы, что может быть проще? Но так случилось, что какие-то дела в городе — а, может быть, и какое-то недоброе предчувствие — помешали Макгрейву задержаться в Саммервиле на ночь. Однако в доме остался его друг и деловой партнер — Макгрейв попросил его сделать опись имущества. На следующий день соседка, зашедшая покормить осиротевшего кота покойной, обнаружила друга и партнера Макгрейва висящим в петле из бельевой веревки. В местном полицейском участке завели дело. Растерянный Макгрейв приехал из города и дал показания. Нет, ничто не предвещало. Нет, его друг прямо-таки лучился жизнелюбием. Да, ужасная потеря для всех нас. Минуло чуть больше недели, и Макгрейв отыскал нового помощника, готового остаться в доме на ночь и сделать опись вещей. Правда, этот согласился работать не на голом энтузиазме: вечером накануне он получил от Макгрейва некоторое денежное вознаграждение, а утром рассчитывал получить вдвое большую сумму… Но он зачем-то устроился спать на кухне, засунув голову во включенную духовку, и наутро деньги оказались ему без надобности. Макгрейв снова приехал из города и долго объяснял следователю, какие отношения связывали его с покойным. Наконец его отпустили. Вместо того, чтобы сразу пуститься в обратный путь, он вырулил на окраину Саммервиля и припарковался возле бабкиного дома. Дом нависал над ним, неухоженный, обшарпанный и явственно зловещий. Макгрейв долго курил и смотрел на него, а он, казалось, тоже смотрел на Макгрейва бельмами занавешенных окон. «Давай, — как будто говорил он. — Давай, попробуй. У меня готова постель для тебя, такая мягкая, что тебе не захочется просыпаться…» Макгрейв смутно помнил, что, когда его в детстве отсылали к бабке на лето, в гостиной у нее постоянно толклись какие-то тетки, которым она гадала на картах и на кофейной гуще. И на кухне у нее, он помнил, все стены были занавешены пучками сена, которое она продавала тем соседям, для которых традиционная медицина была недостаточно хороша. Иногда она заговаривалась и начинала нести какую-то оккультную муть, и Макгрейв привык снисходительно относиться к придури пожилой и одинокой женщины — но сейчас ему было не до снисходительности. Этот дом принадлежал ему, принадлежал вместе со всеми налогами и долгами — бабка, будь она неладна, оплачивала счета как придется, а какие-то не оплачивала вовсе, и на них наросли изрядные пени. Итак, дом принадлежал ему, но он не мог сделать ничего, что принесло бы выгоду, не мог перепланировать его, отремонтировать, снести и отстроить заново. Руки у него были связаны до тех пор, пока он не переночует под этой неопрятной замшелой крышей. Но он, черт возьми, не мог там переночевать. Потому что, он чуял это нутром, бабка _прокляла_дом_. Макгрейв редко предавался отчаянию, но сейчас случай был уж очень подходящим, и всю дорогу обратно он был чрезвычайно мрачен и предчувствовал грядущие разорение и крах. Но на въезде в город словно луч солнца разорвал пелену туч и осенил его разум: он понял, что надо делать. Едва добравшись до телефона, он немедленно позвонил знакомому репортеру и рассказал ему всю эту историю, добавив кое-где красочных подробностей. Так к дому Макгрейва пришла слава. В самом скором времени решительно все горожане были в курсе, что совсем рядом, в пригороде, находится самый настоящий проклятый дом, в котором умирают люди. Весть эта разнеслась и далеко за пределами Монстер-сити, и вдруг оказалось, что множество людей хотели бы испытать судьбу и попробовать снять злые чары, и им не только не нужно платить за попытку — напротив, они готовы заплатить сами, чтобы Макгрейв пустил их переночевать. Были среди них ученые, которых интересовал загадочный феномен проклятого дома. Были оккультисты, колдуны и медиумы, желавшие успокоить мятежный бабкин дух. Были скептики, которые не верили в проклятье и хотели личным примером разоблачить мистификацию. Были и просто любители острых ощущений, которым нравилось противостоять неведомым опасностям. Самые разные люди выходили с Макгрейвом на связь, но всех их объединяло одно: вечером, когда специально нанятый саммервилец впускал их в дом и запирал входную дверь, они были живы; наутро — мертвы. Так и не удалось узнать, что же, собственно, происходит между двумя этими точками. Некоторые экспериментаторы брали с собой рации, чтобы поддерживать контакт с товарищем, дежурившим снаружи, но никакой ясности эти сеансы связи не вносили. События развивались всегда одинаково: сначала участник исправно докладывал раз в пятнадцать минут, что все тихо и ему очень скучно; затем он замолкал; товарищ бросался ему на помощь, но всякий раз оказывалось, что помощь уже не требуется. Многие приносили с собой диктофоны или камеры, чтобы фиксировать все, что с ними произойдет — но и это тоже не давало результата: техника записывала на пленку виды пыльных и нежилых комнат, а также рапорты о том, что сейчас два часа ночи и _по-прежнему_ ничего не происходит, а затем, когда, видимо, что-то таки начинало происходить, с записывающими устройствами что-то случалось, и они писали только помехи. Впрочем, одному человеку все же удалось приподнять завесу тайны. Его звали Ланс Донахью, и он был в доме Макгрейва двенадцать лет назад. У него тоже был при себе диктофон, и в его случае помимо белого шума на пленке осталось несколько различимых фрагментов. В этом месте Макгрейв устремил на Гоблина лукавый взгляд и сообщил: — Кстати, у меня есть эта запись. Взял копию в полиции, по старой дружбе. Хотите послушать? У владельцев сайта эта запись тоже была, и Гоблин с ней уже ознакомился накануне. За три года до того, как посетить дом Макгрейва, (сообщал сайт) Ланс Донахью потерял в автокатастрофе жену и дочь. Он перерезал себе горло кухонным ножом, но прежде оставил на диктофоне послание. Когда Гоблин запустил проигрывание, сначала не было слышно ничего, кроме треска помех. Но затем над этим шумом постепенно поднялся тихий мужской голос, повторяющий: «Эвелин… Мелоди… Эвелин… Мелоди… Эвелин…» Больше в записи не было никаких слов, только два этих имени, проступающих и растворяющихся в статическом шуме. И когда слабый голос, в бесконечном отчаянии взывающий к родным на другом берегу Стикса, зазвучал в его темной и пустой квартире, Гоблин впервые ощутил, что читает не просто крипи-историю, но хронику реальных событий, и ему стало не по себе. Поэтому он сказал: — Спасибо, я уже слышал. Макгрейв пожал плечами — на лице его отразилась легкая обида — и продолжил рассказ. Собственно, рассказать осталось не так уж много. Почти пять лет дом Макгрейва купался в лучах славы и регулярно появлялся на первых полосах местных газет. Макгрейв даже организовал экскурсионные туры: в дневное время специально нанятый саммервилец, в чьи обязанности также входило иногда стричь газон и осуществлять мелкий бытовой ремонт, водил группы любопытствующих по затхлым коридорам и рассказывал, кто, где и каким способом оставил земную юдоль. Но постепенно популярность дома пошла на спад: даже такая волнующая вещь, как самоубийство, может прискучить, если повторяется регулярно. Желающих испытать судьбу тоже становилось все меньше и меньше. К этому моменту Макгрейв уже успел разбогатеть благодаря иным схемам, не опирающимся на недвижимость в Саммервиле. Тем не менее он несколько раз пытался расшевелить общественный интерес, давая в газетах объявления и обещая денежное вознаграждение любому, кто отважится переночевать под его кровом. Но эту его деятельность можно было определить как подстрекательство к самоубийству, и по совету своих юристов объявления он давать перестал. Последний смельчак ночевал в проклятом доме четыре года назад. Он повесился на брючном ремне.  — Такова, — подытожил Макгрейв часовой экскурс в прошлое, — история моего дома. Мне понравилось, что вы так внимательно слушали. Вам все было понятно, мистер Маккендал? — А? — переспросил тот. — А… Да. Вроде да. — Может быть, хотите узнать что-то еще? Сейчас для вопросов самое подходящее время. Гоблин попытался собраться с мыслями. Кофе, печенье и в особенности вставная челюсть, которая периодически выскакивала у старика изо рта, придавая ему вид удивительно старого и мерзкого голого землекопа — так вот, все эти средства не дали ему заснуть, и все же бормочущая речь Макгрейва погрузила его в некоторое подобие транса. — Хочу, — сказал он наконец. — Мне вот что непонятно: вы же богатый человек, я наводил справки. Так зачем вам эта старая развалюха? Зачем вы до сих пор посылаете туда людей? Макгрейв сделал слабое движение — кажется, он хотел выпрямиться в кресле. Глаза его засверкали, щеки втянулись еще больше, на лбу вздулась жила. — Мистер Маккендал, — проскрежетал он. — Это _мой_ дом! Я имею право там жить! И я _собираюсь_ там жить — после того, как кто-нибудь наконец снимет чертово проклятье. Я буду там жить, а старая ведьма будет вертеться в гробу, ясно вам? — Ясно, — ответил Гоблин, слегка тревожась, как бы старикана не хватил удар от такого наплыва чувств. — Хорошо, — сказал Макгрейв уже спокойней. — Хорошо. Тогда, если больше у вас вопросов нет, я тоже вас кое о чем спрошу. Зачем вы хотите переночевать в моем доме? Гоблин открыл было рот, но Макгрейв с трудом поднял руку и погрозил ему высохшим пальцем. — Нет-нет, — сказал он. — Ни слова о жажде приключений и пятидесяти тысячах. Я хочу знать, зачем вы туда едете на самом деле. Я всех об этом спрашиваю, — пояснил он доверительно. — Каждого, кто приходил ко мне и говорил: «Мистер Макгрейв, я хочу переночевать в вашем доме», — я спрашивал: «Зачем?» Они все называли мне причины, множество серьезных и уважительных причин. Тяга к познанию. Любовь к приключениям. Деньги. — А что же на самом деле? — спросил Гоблин. — На самом деле все были одинаковыми, — ответил Макгрейв. — Пустые, усталые люди, которые не знали, что им делать со своей жизнью, и хотели хоть что-то изменить — любым способом. Давайте начистоту, мистер Маккендал, — его бескровные губы растянулись в слабой улыбке, — что такое случилось с вашей жизнью, что она вам совсем не нужна? Я ваш работодатель, и я хочу знать. Гоблин заглянул в черепашьи глаза под сморщенными веками и ответил: — Я люблю приключения, и пятьдесят тысяч тоже люблю. Когда после обсуждения всех технических деталей строгий секретарь проводил его до дверей, у Гоблина было такое чувство, словно он покидает склеп. Ему требовалось очистить легкие от могильных миазмов, и потому он отправился в городской парк. Он совершенно не ожидал встретить там Фелицию (хотя вообще вспоминал ее и думал, что надо будет ей позвонить перед отъездом). И еще больше он не ожидал, что теперь она скажет: — Ну и зачем ты туда едешь? На самом деле, если отбросить жажду приключений и пятьдесят тысяч. Он уставился на нее в изумлении, а она продолжила: — Только не говори, что у тебя было трагическое прошлое, которое отравило всю твою жизнь. Ты не похож на человека с трагическим прошлым. — Почему не похож? — спросил он обиженно. — А что, оно есть у тебя? Ты уронил любимую женщину в пропасть? Друг заслонил тебя от пули своим телом? Твоих родителей убили, когда вы вместе возвращались из кинотеатра? Гоблин совсем не планировал углубляться в тему своего трагического прошлого, но тут вдруг передумал. Должно быть, из-за того, что, когда он сообщил, что отправляется практически на верную смерть, она ответила: «Да ладно». И он сказал: — Всякое бывало. — Твоих родителей застрелили по дороге из кино? — спросила Фелиция с интересом. — Не совсем, но вообще родители у меня были. — Понимаю, — сказала Фелиция. — С родителями иногда сложно. Но, боюсь, это не считается. Если только они не приковывали тебя к батарее, не заставляли слушать Элвиса и не проделывали других штук в духе Дина Кунца… — Все гораздо хуже. Они оба были адвокаты. — О, — промолвила Фелиция, взвесив это обстоятельство. — Тогда, конечно, беру свои слова назад. У тебя было вполне трагическое прошлое. Невозможно рассказывать о своем трагическом прошлом человеку, который взирает на тебя, скептически вздернув прекрасную бровь. Поэтому Гоблин обратился лицом к пруду, решив в дальнейшем адресоваться к флегматичной утке, безмолвно дрейфующей поодаль. Мало найдется в мире слушателей более вдумчивых и благодарных, чем утка. — Не то чтобы они были особенно плохи, — сказал он. — Бывают, знаешь, такие предки, которые сидят у детей на ушах и шагу не дают ступить в сторону — так вот, это не про моих. Мои вообще были не в курсе, чем я занимаюсь в свободное время. Но один недостаток у них все же был. Они, по-моему, еще до моего рождения решили, что я обязательно пойду по их стопам, унаследую их дело, вольюсь в ряды, подхвачу бразды и так далее. Когда они за ужином начинали обсуждать, какой колледж лучше будет атаковать после школы, меня охватывала тоска. Я пытался аккуратно, намеками до них донести, что мы смотрим на будущее по-разному, но намеков они не улавливали. Так что ближе к концу школы у нас состоялся откровенный разговор. — То есть сидят они за ужином, — подхватила Фелиция, — обсуждают твою блестящую карьеру, и тут ты такой: спасибо, но я решил провести жизнь по другую сторону решетки. — Ну, я был не настолько прям. Сказал, что после школы не хочу сразу отправляться в колледж, а хочу немного поездить по свету, других посмотреть, себя показать. Попробовать медвежатины, в общем. Отец любил Джека Лондона, и я надеялся на понимание. — Ну и как? — спросила Фелиция. — Ну и, как оказалось, зря надеялся. Любовь к Джеку Лондону не выдержала проверки реальностью. — Он улыбнулся. — Они оба часто выступали в суде, так что праведный гнев и обличительные речи у них получались на отлично. Я чуть было не раскаялся, пока они надо мной орали! В общем, меня предупредили, что если я на следующее утро после выпускного не начну обивать пороги юридических колледжей, то разобью им сердце, они от меня отрекутся и лишат денег на карманные расходы. Они, бедняги, думали, что это мой единственный источник дохода… — А ты что? — А я сделал выводы. Больше острый вопрос не поднимал, а ночью после выпускного уехал. — Куда уехал? — В неизвестном направлении. — Ну, — сказала Фелиция, — по-моему, это было довольно жестоко. — По-моему, тоже. В семнадцать лет легко быть жестоким. Но у меня был план. Я решил, что месяца два не буду им звонить, они за это время перебесятся, потом я позвоню, выяснится, что у меня все прекрасно и я многого достиг, и мы помиримся. — И как, сработало? — Отчасти. То есть у меня действительно все было прекрасно, и через пару месяцев я им позвонил. К телефону подошла мама. Я сказал: «Привет, это Джейсон» — и она положила трубку. Фелиция кивнула. — Я довольно долго им названивал, — продолжал он. — Чаще всего попадал на автоответчик, а если вдруг они подходили к телефону, то я только и успевал, что поздороваться. — Это тоже было довольно жестоко, — сообщила Фелиция задумчиво. Гоблин пожал плечами. — Да нет, — сказал он, — не особенно. Я по этому поводу не слишком переживал. Все естественно, я разбил им сердце, не оправдал надежд, они злились и не хотели со мной общаться. Понятно было, что пройдет еще несколько лет, они постареют, им станет грустно и одиноко, и они позвонят мне сами. Время играло на меня Так что названивать им я перестал, а вместо этого стал писать письма — чтоб они знали, что я вообще жив. — Настоящие письма? — Ну да. Я подумал, электронное письмо можно удалить в один клик, а бумажное надо рвать, может, они не станут так уж сразу этого делать. Писал всякую ерунду про то, что у меня все хорошо и я готов помочь им материально. Он помолчал. — А что потом? — спросила Фелиция. — Потом мне позвонила соседка, миссис Тиммонс. Когда стало ясно, что предки со мной вступать в диалог не намерены, я оставил ей свой телефон, на всякий случай. Ну вот, она мне позвонила и сказала, чтоб я приезжал на похороны. — Их застрелили на выходе из кинозала, — сказала Фелиция с мрачной уверенностью. — Они угорели. Совершенно по-дурацки: затопили вечером камин, задремали, не заметили, что дымоход забился сажей и листьями и дым идет в комнату. Такие дела. Ну как? Достаточно трагическая история? — Вполне, — сказала Фелиция. — Дин Кунц бы заплакал от восторга. А что было дальше? — В смысле, дальше? — Ну, соседка тебе позвонила, а что потом? — Да ничего. Ну, я приехал, сходил на похороны. Договорился с одним мужиком, что он будет проверять отопление, морить крыс и вообще следить за домом. И уехал. А, кстати, нашел на чердаке ящик со своими письмами. Они их сохранили. Ни одно не распечатали, но все сохранили, прикинь? Не знаю, зачем. Они немного помолчали. Утка сунула голову под крыло и начала яростно там искаться. — Ну хорошо, — сказала Фелиция. — Это все понятно. Ты чувствуешь себя виноватым, у тебя травма. Мне только одно неясно: причем тут дом Макгрейва? Тебе к психологу надо сходить, а не туда. Гоблин уставился на нее в изумлении. — Ну ты скажешь, — хмыкнул он. — Психолог — это для слабаков. Крутые парни не ходят к психологу. Вот проклятый дом — это по-нашему, по-мужски. — Угу. Там уже умерло пятьдесят четыре мужика. Ты будешь пятьдесят пятым. — Красивое число. — Я знаю, — сказала она, и губы у нее презрительно скривились. — Это из-за того парня, Донахью или как его там. Который записал сообщение на диктофоне. Ты думаешь, что ли, что твои предки спустятся к тебе с небес, и вы до утра протреплетесь о жизненных ценностях, все друг другу простите, и на рассвете они исчезнут в сиянии, подарив тебе душевный покой? Гоблин ни о чем таком не думал, но не успел сообщить об этом, потому что она продолжала: — Ничего такого не будет, не рассчитывай. Этот дом — плохое место. Он попросту вывернет тебе мозги наизнанку, и ты пойдешь и размозжишь себе башку об обогреватель, и даже не будешь знать, зачем это сделал. Можешь, никуда не ездя, завернуться в уютный клетчатый плед и вывалиться из окна — эффект будет тот же, только твои останки будут аккуратно упакованы… — Да ладно тебе, — сказал он примирительно. — Хватит меня демотивировать. Откуда ты вообще знаешь, что там есть, а чего нет? Можно подумать, что ты… В этот момент он смотрел на нее, и это было большим везением, потому что ее лицо изменилось на одно мгновение — и тут же стало прежним. — Ты там была, — проговорил он медленно. Губы Фелиции сжались в злую черту, глаза метнули молнию. — Да ладно, — протянул Гоблин. — А на сайте про тебя ничего не написано. — Конечно, не написано, — ответила она со злостью. — Я была там неофициально. Чего ты на меня пялишься? — Давай-давай, рассказывай. Я тебе открыл свое трагическое прошлое, теперь твоя очередь. Фелиция взяла батон у него из рук, отщипнула мякиш и швырнула в пруд. Мякиш ударил утку по голове и отскочил. Утка вздрогнула и торопливо выловила его из воды. Фелиция отщипнула еще хлеба. — Мне было шестнадцать лет, — сообщила она, — и у меня была куча мусора в голове. — Бывает, — сказал Гоблин осторожно. Подобное начало вполне могло вылиться в историю о подростковой беременности или еще о чем-то вполне трагическом, но не слишком интересном. — Мне даже еще не было шестнадцати. Вот-вот должно было исполниться, и я все никак не могла придумать, как бы это отметить. Она швырнула хлеб, и снова утка его съела. «Вот гадина», — подумал Гоблин, пораженный таким вероломством. — Я чувствовала, — сказала Фелиция и вдруг улыбнулась, — что уже все в этой жизни повидала, все попробовала, все мне по плечу. И вот мне пришла в голову отличная идея: переночевать в доме Макгрейва и встретить день рождения там. — Идея блеск, — согласился Гоблин. — Пожалуй, по отношению к твоей маме это тоже было довольно жестоко. — Кто же спорит. Так вот, поздно вечером я потихоньку собралась и отправилась в Саммервиль. С Макгрейвом, естественно, ни о чем не договаривалась: он побоялся бы связываться с малолеткой. Дом был заперт, но я влезла на дерево, оттуда на козырек, отжала стекло и пролезла внутрь. Она швырнула утке еще кусок мякиша. — Дом стоит на отшибе, поэтому я включила свет, не боясь, что меня пропалят, и стала осматриваться. — Ну и как там? Фелиция вздохнула. — Там было очень скучно, — сказала она. — Старый дом, все очень пыльное, затхлое и изъеденное жучком. Я хотела посмотреть телевизор, но там показывали такую муть, что безо всякого проклятья хотелось вышибить себе мозги. Я попробовала читать, но и книжки тоже были как на подбор. Тогда я начала бродить по дому. Утка скользнула навстречу очередному куску хлеба. — Там было зеркало. В коридоре, между кухней и гостиной. Большое такое зеркало, старое, в ободранной раме. Я проходила мимо несколько раз, и каждый раз краем глаза замечала там что-то. не то. В конце концов я остановилась и присмотрелась к нему как следует. Утка уставилась на нее выжидательно, но Фелиция, видимо, о ней забыла. Она смотрела перед собой, как будто снова вглядывалась в мутные глубины того зеркала. — Там было темно, в этом коридоре, и зеркало тоже старое и потемневшее. Я видела себя по плечи, а ниже все в каком-то мареве. И вот я смотрела, смотрела, и вдруг поняла. Ну, знаешь, как на картинках с оптическими иллюзиями, когда сначала видишь какое-то месиво, а потом оказывается, что это бабочка. Так вот я поняла, что вижу: вот здесь, — она положила руку на грудь, — там, где сердце, у меня был черная воронка. Совершенно бездонная. Ненасытная. Способная поглотить все и вся. Гоблин слушал ее как завороженный. Фелиция словно озвучивала его мысли — тайные и грустные мысли, которые посещали его нечасто, но если уж приходили, то от них было трудно отвлечься. Он знал об этой воронке — про себя он называл ее «внутренняя пустота». Не представлял, что породило ее, но много раз видел, как алчно Фелиция вцепляется в новых людей, новые дела, новые впечатления в безнадежной попытке закрыть эту дыру. Иногда ему казалось, что, если бы она разрешила ему подойти ближе, он смог бы унять этот вечный голод. Иногда — что пустота поглотила бы его так же, как и все остальное. — И вот, — продолжала Фелиция тихо, — когда я увидела эту воронку, я вдруг поняла что надо делать: нужно взять нож и выпустить всю эту черноту наружу. И нож — ты представляешь — нож уже был у меня в руках, как по волшебству! Она замолчала. — И что же? — спросил Гоблин после паузы. — Что тебе помешало? — Я подумала: если я это сделаю, то кто тогда развеет воронку в сердце у мамы? Она вздохнула и передернула плечами. — И когда я вспомнила о маме, я отвернулась от зеркала, бегом взбежала на второй этаж, вылезла на козырек, сверзилась с него, потому что очень торопилась. Мне даже не хватило мужества дойти до машины нормальным шагом, я бежала как заяц, а потом гнала как сумасшедшая. Чудо, что меня не задержала полиция. Она вздохнула. — То есть ты все-таки не поддалась? — спросил Гоблин. — Нет. — Голос ее звучал устало. — Дело не в этом. Это не я не поддалась, это дом позволил мне уйти. Он меня пощадил. Не знаю, почему. Может, я была слишком молода. Может, чертова бабка Макгрейва меня пожалела. Но, как бы то ни было, я там была и знаю, что делать там нечего. Гоблину неприятно было видеть ее такой подавленной. — Ну, ясно, — сказал он, чтобы хоть немного ее расшевелить. — Дом тебя уделал, а теперь ты не хочешь, чтобы я уделал дом и справился там, где ты оплошала. Она действительно расшевелилась, но немного не так, как он надеялся. — Ну разумеется, — сказала она и сунула оставшуюся горбушку ему в руку. — Конечно. В этом все дело. Поезжай в дом Макгрейва и утри мне нос. В случае чего режь поперек, а не вдоль, тогда, может, тебя еще откачают. Хорошего вечера! Отвернулась и затрусила по берегу пруда прочь от него. — Черт возьми, — сказал Гоблин утке. Потом крикнул: — Эй! Фелиция обернулась и спросила: — Что? — Ничего, — сказал он. — Просто хотел предупредить, чтобы ты не удивлялась, если завтра тебе позвонит мой юрист. Я упомянул тебя в завещании. Несколько секунд она смотрела на него, затем решительно пошла обратно. У нее было странное выражение лица, которое он предпочел истолковать как встревоженное. Она встала перед ним и несколько секунд разглядывала его в молчании. «Ну давай, — подумал он. — Давай, черт тебя побери, скажи это наконец. Скажи, что беспокоишься за меня. Попроси остаться, и я останусь.»  — Просто хотела предупредить, — сказала она, и он понял, что насчет встревоженности ошибся, — что если ко мне явится адвокатишка, желающий огласить твою последнюю волю, я ею подотрусь.