Дом Макгрейва

В Саммервиль он отправился поездом. «Вы, конечно, поедете на поезде?» — спросил Макгрейв, когда они перешли к обсуждению технических деталей. «Гм, — ответил Гоблин, который думал поехать на машине. Как всякий автолюбитель, он не понимал, зачем ехать куда-либо не на машине, если уж есть машина.- А так будет лучше?» «Разумеется, — отвечал Макгрейв убежденно. — Я всем советую поезд. Сядете и поедете, никаких проблем, Уилсон вас встретит на станции. Нет, на машине будет гораздо хуже. Потом, знаете, столько сложностей возникает с эвакуацией…» «Гм», — сказал Гоблин еще раз. И решил ехать поездом. Разумеется, не ради того, чтобы избавить старика от лишних хлопот. И не потому что при мысли о том, как завтра на рассвете его машина, вся в росе, будет стоять под окнами проклятого дома, и некому, некому будет отогнать ее обратно в Монстер-сити — не потому что эта мысль его тревожила, конечно же, нет. Просто у поезда, если вдуматься, были свои весомые преимущества. В поезде можно было бы поспать и приехать в Саммервиль бодрым и отдохнувшим. На худой конец, если спать не захочется, в поезде можно было бы почитать книгу и тоже расслабиться. Сплошные плюсы. Проехав четыре станции, он понял, что спать не хочется совершенно. Еще станцию спустя он обнаружил, что перечитывает раз за разом одну и ту же страницу, не в силах осмыслить прочитанное, и убрал книгу. В почти пустом вагоне рассматривать было особенно нечего, поэтому он уставился в окно. Там, впрочем, тоже не было видно ничего интересного. Сумерки сгустились еще когда Гоблин садился в вагон, а теперь за окном было совсем темно. Иногда мимо проплывал фонарь, и в круге света на секунду показывался край перрона, будка стрелочника или просто кусочек унылой железнодорожной насыпи, но эти редкие вспышки не разгоняли тьму, а, напротив, делали ее еще непроглядней. Покачиваясь и лязгая сочленениями, поезд полз сквозь мрак, и легко было представить, что там, во мраке, нет вовсе ничего, кроме редких и сходящих на нет островков света, что известная человеку упорядоченная Вселенная осталась позади, а впереди расстилается лишь темная, дикая, бесконечная пустота. Впрочем, любой коренной житель Монстер-сити знал доподлинно, что так оно и есть. Гоблин заранее решил, что не будет думать о предстоящем мероприятии. Незачем попусту себя накручивать. Поэтому он подумал о том, что Панкер должен ему денег, и пора, пожалуй, ему об этом напомнить; он подумал о том, что кран на кухне подтекает, надо бы разобраться, что с ним; о том, что последний роман Дина Кунца даже для Дина Кунца оказался как-то не очень… Некоторое время спустя он обнаружил, что думает о Фелиции Харди и мысли эти не так чтобы очень уж веселы. Интересно, пошла она в «Коробочку» или нет?.. А если пошла, то веселится ли безудержно — или мысль о том, что завтра, возможно, ей позвонят и предложат поучаствовать в эвакуации машины, нет-нет да и омрачит ей вечер? Нет, сказал он себе в приступе безжалостной искренности. Нет, не омрачит, и незачем вообще было ей рассказывать, куда я еду. Главное, не надо было рассказывать, почему. Все равно она не впечатлилась. Зачем я ей рассказал? … И почему я рассказал только это? Этот вопрос был словно триггер. Ему показалось, он даже услышал щелчок, с которым поезд его мыслей встал на знакомые рельсы и помчался вперед. Он так часто пользовался этим маршрутом и так хорошо знал его, что путешествие уже не требовало ни малейшего мыслительного усилия с его стороны. Оставалось только сидеть, покачиваться в такт движению и смотреть в окно. … Он вернулся домой рано утром. Очень рано, в самом начале восьмого. Солнце встало, но его не было видно за плотными тучами. В воздухе висела влага: плотный туман или мелкий дождь. Под стук дворников Гоблин медленно полз по знакомым с рождения улицам и чувствовал себя персонажем из романа Дина Кунца. Не то чтобы он много времени проводил, фантазируя о том, как вернется однажды домой. Но иногда все же задумывался об этом, и ему всегда представлялось примерно одно и то же: начало лета, яркое солнце, изумрудная трава. Он припаркуется перед домом, выйдет из машины и скажет что-то банальное, типа: «Ну вот я и дома». На несколько секунд они все трое замрут, скованные неловкостью, а потом мама кинется к нему и обнимет, а отец хлопнет по плечу и скажет: «С возвращением, сынок!». Или «Давно пора». Тут возможны были варианты. Раннее лето — потому, надо думать, что в начале лета он уехал. Все остальное было, пожалуй, навеяно голливудским кино. В реальности он вернулся домой в ноябре, под дождем, и никто не встречал его на лужайке перед домом. Он вылез из машины и немного потоптался на месте, помахал руками. После ночи в дороге у него затекло все тело. Потом он посмотрел на дом и на несколько секунд перестал дышать: в окнах первого этажа горел свет. У него мелькнула безумная мысль, что ночной звонок, который заставил его сорваться в дорогу, был обманом, розыгрышем. Что родители дозрели до примирения, но не знали, как заманить его сюда, и придумали такой обходной путь. Что сейчас они выйдут на крыльцо со своим «С возвращением, сынок!» Дверь отворилась, и на крыльцо вышла высокая сухопарая женщина. Гоблин снова начал дышать. Несколько секунд она разглядывала его, щурясь в сумерках, а он разглядывал ее, пытаясь вспомнить, кто это. Затем она сошла с крыльца, быстро пересекла лужайку. На ней было черное платье ниже колена, а поверх него яркий фартук с подсолнухами. Волосы зачесаны в тугой пучок. Она взяла Гоблина за плечи и крепко обняла. — Мне так жаль, — проговорила она. — Ох, милый, мне так жаль. И тогда он наконец вспомнил, что это и есть миссис Тиммонс. Он узнал ее по голосу. Этот же голос вчера вечером сказал ему из телефонной трубки: «Боже, милый, мне так жаль. Это такой ужас. Я никак не могла найти твой номер. О тебе совсем ничего не было слышно, и мы думали… Мы решили, что… Ох, боже мой, похороны назначены на завтра, но я сейчас же позвоню мистеру Уоллу, и мы перенесем…» «Не надо, — сказал он тогда, проглотив комок, который застрял в горле. — Не надо ничего переносить, я приеду завтра утром.» И приехал. — Я тебя даже не узнала, — сказала она теперь. — Тебя не узнать, милый, ты так сильно вырос. Жаль, что… — она осеклась и без паузы продолжила. — Почти все готово. Прощание в церкви будет в десять. Хорошо, что ты на машине, возьмешь меня, Эмму, Мод и еще кого-нибудь. Ее рука, сухая и твердая, лежала у него на плече, и он вспомнил, как много лет назад, так же взяв за плечо, она выдворила его из своего сада, где он по какой-то причине решил искать пиратский клад. — Проходи в дом, милый, — сказала она. — Времени еще много, ты успеешь умыться, перекусить и привести себя в порядок. Она выразительно посмотрела на его джинсы, и только тут он сообразил, что надо было надеть костюм или взять его с собой. Вчера он об этом не подумал. Он вообще практически ни о чем тогда не думал. Только о том, что успеет, если будет выжимать не ниже семидесяти миль в час. В доме царила суета. Во всех комнатах на первом этаже горел свет, всюду кипела жизнь. Множество дам — все в веселых фартуках поверх траура — носились туда-сюда с букетами цветов, пачками салфеток, совками и тряпками. Некоторых из них Гоблин вспомнил по именам — они иногда по субботам приходили к маме на кофе и бридж. Еще несколько лиц показались ему смутно знакомыми, остальных он не узнал совершенно. Однако они все хорошо его знали. — Джейсон, милый, какой ты стал взрослый! — О, дорогой, как хорошо, что ты приехал! — Держись, милый, держись. Так странно, подумал он. Я начисто успел забыть вас всех, вообще ни разу за эти лет семь не вспоминал, а вот вы, похоже, вспоминали меня часто. Интересно, в каком контексте? Как родители объясняли мое отсутствие? Он пришел на кухню, где от включенной духовки веяло приятным теплом. Ему вручили чашку с кофе и сандвич, и некоторое время он сидел в уголке и смотрел, как добрые самаритянки приносят стопками, моют, вытирают и уносят предметы из старого фарфорового сервиза, который родители получили в подарок, кажется, на свадьбу. Сервиз был на пятнадцать персон — куда больше, чем хоть раз на памяти Гоблина собиралось в доме гостей — но пары глубоких тарелок в нем уже не хватало, у некоторых чашек были обколоты края, и каждый раз, когда его извлекали из серванта, мама заговаривала о том, что давно пора отдать это расписанное херувимчиками старье на благотворительную распродажу и купить что-нибудь более современное. Благообразная старушка — Гоблин был почти уверен, что это Табита, одна из маминых подруг; в детстве его поражало, насколько она похожа характером на свою тезку — дракониху из «Говорящего свертка» — попросила его передвинуть стол в столовой. Он передвинул, чувствуя себя слегка неуютно под пристальными взглядами собравшихся в комнате женщин. Полная дама в плохо сидящем черном костюме заметила, что так стол будет мешать каждому, кто войдет в столовую из холла. Следуя новым указаниям, Гоблин передвинул стол еще раз. Табита и полная дама, обе заручившись поддержкой у части аудитории, вступили в спор. Постепенно в ход пошли аргументы на повышенных тонах, и дело, наверное, могло бы кончиться дракой, но появилась суровая миссис Тиммонс и усмирила бурю. Под ее руководством Гоблин вернул стол на исходную позицию, и все согласились, что так гораздо лучше. Гоблин ушел было обратно на кухню, но там в это время началось какое-то светопреставление, и его попросили не путаться под ногами. Он вернулся в столовую, но его выгнали и оттуда. Он хотел укрыться в отцовском кабинете, но в коридоре столкнулся с миссис Тиммонс. Если ему есть во что переодеться, сообщила та, смерив его строгим взглядом, для этого сейчас самое подходящее время. Переодеться ему было не во что, но он не решился в этом признаться и молча ушел наверх. На втором этаже было тихо и темно. В воздухе слабо пахло полиролью для мебели, и это был единственный запах, который он уловил. Это показалось ему странным: родители угорели здесь, в гостиной, сидя перед камином, и он думал, что все на этаже будет пропитано запахом дыма. Ему совсем не хотелось этого делать, но он все же пересек лестничную площадку, толкнул дверь и с чувством, что входит в мавзолей, заглянул в гостиную. Здесь действительно пахло дымом, но очень слабо, и дым был сигаретный. Курили оба, и отец, и мама. Отец стабильно выкуривал две сигареты в день, не больше и не меньше: первая шла под утренний кофе, вторая перед сном. Без первой сигареты, по его собственным заверениям, он не мог проснуться, а без второй — заснуть. У мамы были сложные отношения с курением: она или дымила помногу, выкуривая пол-пачки в день, или резко бросала — обычно ей удавалось продержаться полгода, иногда чуть подольше. В «курящие» периоды считалось допустимым курить в любой комнате (естественно, кроме Гоблиновой). Бросив, мама начинала шпынять отца, требуя, чтобы он не дымил в доме, и тогда у него оставалось всего два прибежища — кабинет на первом этаже и гостиная на втором. Гоблин обвел взглядом большую сумрачную комнату. Блеклый утренний свет лился в окно. «Они задремали на диване, возле камина, — сказала ему накануне миссис Тиммонс. — Там их и нашел док Браун, когда зашел утром. Сидели рядышком. Док сказал, они ничего не почувствовали, милый, просто заснули, и все.» Просто заснули, и все, повторил он про себя. И все. Если они задремали вечером у камина, отец должен был выкурить свою вечернюю сигарету, но стеклянная пепельница была чиста. Должно быть, кто-то вымыл. Жаль. Если бы остались окурки, Гоблин мог бы сказать, в каком периоде находилась мама: один окурок — в завязке, несколько — дымила как паровоз. Камин тоже вычистили. Гоблин опустился рядом на корточки, вывернул шею и заглянул в трубу, но, естественно, ничего не увидел. Интересно, прочистили ее или нет? Скорее всего, нет. Отсутствие запаха по-прежнему его тревожило. Ему доводилось бывать в домах, где случился пожар. Даже в тех комнатах, где не было открытого огня, все насквозь пропитывалось запахом дыма: он въедался в обивку мебели, в занавески, в обои. И еще копоть. В тех домах потолки, стены — все было покрыто слоем копоти. Впрочем, ему никогда еще не случалось бывать в комнате, где кто-то угорел из-за забившейся каминной трубы. Возможно, это совсем особый случай. Часы на каминной полке показывали 8:20, и Гоблин вспомнил, что поднялся на второй этаж не просто так. У него была конкретная цель. Он вышел на лестничную площадку, пересек ее и открыл дверь в родительскую спальню. Тишина, никого нет. Он вошел. В спальне было прибрано, постель застелена. Скорее всего, кто-то — тот же человек, что вымыл пепельницу — прибрался здесь уже _потом_. Маме редко удавалось поддерживать такой уровень чистоты. Она стремилась к порядку и требовала порядка от домочадцев, но комфортнее всего себя чувствовала, если окружающая обстановка несла в себе чуть-чуть бардака. На тумбочке с маминой стороны кровати лежала обложкой кверху открытая книга. Гоблин посмотрел: это был роман Дороти Сэйерс. Гоблин зачем-то поднял его и закрыл. На тумбочке отца лежали носовой платок и чехол для очков. В дальней стене было две двери: одна вела в ванную, другая — в кладовку, которую родители называли гардеробной. Гоблин вошел в гардеробную и распахнул дверцы платяного шкафа. Он помнил, что у отца есть строгий черный костюм. Однако костюма в шкафу не оказалось. Это было ясно с первого взгляда, но Гоблин некоторое время задумчиво передвигал вешалки, словно костюм мог случайно затеряться под другой одеждой. Затем его осенило: должно быть, костюм на отце _прямо_сейчас_. Второго черного костюма у отца не было. Поразмыслив, Гоблин выбрал другой, темно-серый. Это было, конечно, не совсем то, что нужно для похорон, но все же лучше, чем толстовка и джинсы. Он переоделся. Пиджак оказался тесен в плечах, а брюки — широки в поясе и одновременно коротки, но все это не в такой степени, чтобы нельзя было носить. Из обширной коллекции отцовских галстуков он выбрал темно-синий. Его тяжелые ботинки, по-хорошему, следовало бы заменить туфлями, но он перерос отцовскую обувь еще в четырнадцать лет. Бросив взгляд в зеркало и решив, что так сойдет, он вышел из гардеробной и из спальни, прикрыл за собой дверь и остановился в замешательстве. Ему не хотелось спускаться вниз, к суетящимся теткам, которых он не знал, но которые знали его очень хорошо. Он постоял немного на площадке, прислушиваясь к звону посуды внизу, и его посетила блестящая идея. Почему бы не заглянуть к себе? Вспомнить, как все начиналось, поностальгировать о старых-добрых временах и тому подобное. Его комната была в самом конце коридора, позади гостевых и кладовой, напротив лестницы на чердак. Плакат со знаком радиоактивности и надписью «Опасно! Не входить!», провисевший на двери много лет, теперь исчез, и после него остался прямоугольник менее выцветшей краски со следами от скотча по углам. Гоблин взялся за дверную ручку и удивленно хмыкнул: дверь была заперта. Это было непонятно, но мозг сразу подсунул объяснение. Наверное, родители просто перенесли его вещи на чердак, а комнату начали использовать в других целях. Скажем, сделали здесь еще одну кладовку, или гладильную, или еще что-нибудь такое. Комнатой пользуются редко, потому она и стоит запертая. Ничего интересного там нет и быть не может, не стоит и заглядывать… Эти мысли проносились у него в голове, в то время как он вернулся в гардеробную, пошарил в карманах джинсов, которые повесил на дверцу шкафа, и нашел складной нож. Выйдя опять в коридор, он огляделся по сторонам — нелепая предосторожность, никого, естественно, не было. Подойдя к своей двери вплотную и по-прежнему косясь в сторону лестницы — а ну как миссис Тиммонс решит подняться на второй этаж и запалит его на взломе? — он просунул лезвие ножа между дверью и косяком и надавил на «язычок». Замок щелкнул, дверь открылась. В комнате царил идеальный порядок. Ничего не валялось на столе и на полу, на стуле не висела одежда, покрывало на кровати тщательно расправлено. И везде — толстый слой пыли. На полу, на столе, на покрывале, на подоконнике — всюду пыль, которую не трогали годами. Гоблин автоматически шагнул через порог и оставил в этой пыли след. На подоконнике лежали дохлые мухи и пустые куколки. В углах под потолком дрожала от слабого сквозняка паутина. Родители не превратили его комнату в очередную гостевую или кладовку. Нет. Когда он уехал, они навели в комнате порядок, заперли ее и с тех пор не открывали ни разу. Они вычеркнули его комнату из жизни так же, как вычеркнули его самого. Он шагнул назад, закрыл дверь и уставился на нее, тяжело дыша сквозь сжатые зубы. Его переполняла дикая, свирепая злость — чувство, которое, как он думал, перегорело давным-давно: когда он понял, что никакая в мире сила не заставит родителей ответить ему по телефону. Черт возьми, я ведь не сделал ничего действительно ужасного. Никого не убил (имеется в виду, на тот момент), не осквернял могилы, не устраивал дома пьяных вечеринок, заканчивающихся в полицейском участке. Я просто не захотел отправляться в ваш гребанный колледж. Просто захотел распорядиться жизнью по-своему. Своей жизнью, черт побери! — Джейсон. Он отвернулся от двери и увидел в дальнем конце коридора миссис Тиммонс. — Ты в порядке, милый? — спросила она. — Да, — сказал он отрывисто. Должно быть, она решила, что его поразил приступ внезапного горя. Он не стал ее разубеждать. Миссис Тиммонс прошлась по нему пристальным взглядом: от галстука до тяжелых ботинок и обратно. «Ну, по крайней мере это лучше, чем джинсы», — сказал этот взгляд. А сама она сказала: — Пора ехать. Народу внизу поубавилось. Гоблин решил, что часть дам отправились в церковь своим ходом. Среди оставшихся миссис Тиммонс отыскала седовласую Табиту и еще двух — предположительно Эмму и Мод — и все вместе они вышли на улицу. Дождь перестал, но чувствовалось, что он в любой момент может зарядить снова. Ветер гонял по лужайке бурые мокрые листья. Гоблин открыл машину. Некоторое время три его пассажирки спорили, кому ехать посередине, и размещались на заднем сидении. Наконец разместились, после чего Эмма, зажатая подругами с боков, вспомнила, что оставила сумочку в доме. Еще некоторое время понадобилось, чтобы выгрузить дам из машины, проводить обратно в дом, найти проклятую сумку, снова затолкать всех в машину. Наконец Гоблин уселся за руль, миссис Тиммонс уселась рядом, и они все же тронулись с места. Они тронулись, а минут через пять Гоблин уже парковался возле церкви. Он и забыл, что в этом городке почти всюду можно было доехать за пять минут. На велике — за десять. Перед церковью собралась настоящая толпа. В первый момент Гоблину показалось, что он видит одни только незнакомые лица, и он ощутил легкий укол паники. Но затем к нему шагнул шериф Уиллис — они с отцом души друг в друге не чаяли — крепко пожал ему руку и сказал: «Держись, сынок.» Его похлопал по плечу док Браун, коротенький, пухлый и очень несчастный. Подошел сказать слова утешения преподобный Харрис. Печально покивал ему мистер Уизерби из продуктового магазина. Старый Джексон, пьяница и браконьер, который в свое время учил маленького Гоблина стрелять по мишеням, издалека помахал рукой. Трое мужчин в хороших черных костюмах, державшиеся вместе и как бы особняком от остальных, сначала поставили его в тупик, но в следующий момент он сообразил, что это те самые мамины троюродные родственники. Мама смертельно рассорилась с ними много лет назад — все началось с какого-то совершенно пустякового повода, а закончилось полным разрывом отношений, даже открытки на Рождество оказались под запретом. А теперь, выходит, их тоже нашли и позвали. Потом миссис Тиммонс мягко взяла его за локоть и сказала: — Пора, милый. Они вошли в церковь, а все собравшиеся потянулись следом. По гулкому проходу Гоблин дошел до первого ряда скамей и остановился. потому что впереди, возле алтаря он увидел козлы и на них — два открытых гроба. Он хотел подойти и заглянуть, но миссис Тиммонс сжала его локоть и усадила в первом ряду. Постепенно церковь заполнилась. Смолк скорбный, полный сочувствия шепот, и воцарилась тишина. В этой тишине преподобный Харрис поднялся на кафедру и заговорил. Он говорил долго, и его голос звучал под высокими сводами церкви мощно, словно орган, но Гоблин никак не мог понять, что же, собственно, он говорит. Видимо, наконец дала себя знать ночь за рулем. Он впал в какую-то тягостную полудрему. Ему казалось, что и бессмысленная и бесконечная речь, льющаяся с кафедры, и все это мрачное, бесконечно тянущееся утро — все ему снится. Нужно только сделать усилие, и он проснется, и выяснится, что на самом деле ничего не случилось. Но он не знал, как проснуться. Потом он понял, что в церкви снова воцарилась тишина, и миссис Тиммонс шепнула ему: — Пора прощаться, милый. Тогда он встал, шагнул вперед и наконец-то их увидел. Они были… старыми. Когда он уезжал, они оба были молодые, здоровые, полные энергии и жизни. Они не могли так сильно состариться всего за семь лет. И тем не менее он смотрел и видел двух стариков. Глубокие морщины, усталые заострившиеся лица. Родители выглядели хрупкими и какими-то высохшими, нарядная одежда словно стала им велика. Его охватил невозможный, жгучий стыд. Семь лет он мерялся с ними упрямством. Вместо того, чтобы переступить через свою гордость и просто к ним приехать, он предпочел ждать, когда они «перебесятся» и их «отпустит», он дулся на них — на двух стариков — и все ждал, когда же они сдадутся и первые запросят мира. И вот дождался. Он стоял перед козлами, как истукан, и смотрел — стыд сковал его по рукам и ногам, связал язык. Но затем спасительная миссис Тиммонс снова мягко взяла его под локоть и увлекла чуть в сторону. Церемония прощания длилась долго. Один за другим пришедшие на службу подходили сначала к козлам, затем к Гоблину. Мужчины хлопали его по плечу, женщины обнимали. Многие плакали. Он и не думал, что столько людей придет прощаться с родителями. Затем гробы вынесли наружу. Гоблин нес гроб отца — вместе с шерифом Уиллисом, мистером Уизерби и сыном миссис Тиммонс, чьего имени он не помнил. Гроб матери несли троюродные родственники и док Браун. Он был значительно ниже родственников и нес свой край гроба на вытянутых руках — а весь вес, скорее всего, пришелся на плечи родственников. Гробы поставили в бархатное нутро похоронного «Кадиллака». «Кадиллак» неспешно тронулся с места, и за ним потянулись вереницей автомобили прощающихся. Гоблин разместил вверенных ему дам на заднем сиденье, миссис Тиммонс уселась впереди, пожала ему локоть, и он поехал тоже. На кладбище дождь пошел снова — унылый и мелкий, скорее повисшая в воздухе пелена, чем настоящий дождь, и ветер подхватывал эту пелену и хлестал ею по лицу, словно мокрой простыней. На дне разверстых могил стояли лужи, и горсть земли, которую Гоблин кинул на гроб отца, не застучала по крышке, а упала с чавкающим звуком. Это почему-то хорошо ему запомнилось. Потом он в третий раз за этот бесконечный день загрузил своих пассажирок в машину, и караван скорбящих друзей и родственников вновь пустился в путь — теперь на поминки. Вот там-то, на поминках, все и случилось. Все случилось, когда его попросили передать салат. Стулья, на которых сидели гости, были покрыты гобеленовыми чехлами. Эти чехлы мама сшила, когда Гоблину было лет восемь. У мамы периодически случались приступы хозяйственной активности, когда она записывалась на какие-нибудь курсы рукоделия, после чего в доме появлялись шаткие скамеечки для ног, диванные подушки с вырвиглазной вышивкой, жутковатые тряпичные куклы с перекошенными лицами и тому подобные предметы домашнего уюта. Результатом посещения очередного кружка стали гобеленовые чехлы для стульев в столовой. У каждого чехла в той части, что надевалась на спинку стула, был вшит большой карман, и Гоблин довольно быстро обнаружил, что родители суют в эти карманы все, что хочется убрать с глаз долой. Отец прятал там просроченные квитанции. Мама, когда очередной ее «некурящий» период подходил к концу, держала там пачку сигарет. Однажды Гоблин нашел в гобеленовом кармане картонный тест на беременность с одной полоской — и долго не мог понять, что это такое. А один раз он обнаружил разорванное в клочья письмо и, проведя около часа над расшифровкой, выяснил, что письмо это адресовано маме и предлагает ей немедленно бросить все и вместе с автором письма бежать в Вегас. Письмо было подписано «всегда твоим сгорающим от любви Огастесом», а почерк пылкого Огастеса оказался Гоблину хорошо знаком, так как именно этот почерк он видел на рецептах от дока Брауна. Некоторое время после этой находки он ждал внезапных и будоражащих изменений в семейном укладе, но, по всей видимости, мама не соблазнилась предложением дока Брауна. А Гоблин, являясь к нему на прием, еще несколько лет испытывал сильнейшее искушение в конце визита сказать: «Благодарю, дорогой Огастес!» Так вот, его попросили передать салат. Потянувшись за салатницей, он оперся на спинку соседнего стула. А затем по привычке сунул руку в гобеленовый карман. Раньше он обшаривал эти карманы тысячу раз, и теперь сделал это автоматически. В кармане что-то лежало. Гоблин нащупал плоский острый уголок, подцепил его и вытащил. Посмотрел. Это был блистер от феназепама. Пустой. Собственно, если подумать, не было ничего странного в том, что он нашел пустой блистер. Наверное, у кого-то из родителей была бессоница. У пожилых родителей часто нарушается сон. Один из родителей принимал феназепам, но не хотел, чтобы второй об этом знал, и поэтому спрятал блистер, когда таблетки закончились. Да, сказал он себе, так и было. Разумеется. Но когда шериф Уиллис в очередной раз извинился, протиснулся мимо соседей по столу и вышел из комнаты, на ходу вытаскивая сигареты, Гоблин вышел за ним следом. На крыльце они некоторое время молчали. Затем шериф сказал: — Мне очень жаль, парень, что так вышло. Очень жаль. — Сэр, — сказал Гоблин. Это обращение выскочило у него само собой. Уместное в устах мальчика, сейчас оно звучало нелепо, но он не стал подыскивать другое. — Там не было ничего странного? — Ты о чем, парень? — спросил шериф и затянулся. Гоблин показал ему блистер и сказал: — Нашел в столовой. Шериф взял блистер у него из рук и стал рассматривать так, словно не знал, что это такое. — И еще там, где они угорели, не пахнет дымом, — добавил Гоблин. Шериф задумчиво поглядел на него, пошевелил усами. Сказал: — Долгий разговор, парень. Подождем, пока все разойдутся. Ждать пришлось довольно долго. Но постепенно гости расползлись. Родственникам Гоблин предложил остаться на ночлег, но оказалось, что у них уже оплачены номера в гостинице. Добрые самаритянки под предводительством неутомимой миссис Тиммонс перемыли всю посуду и отбыли. Миссис Тиммонс предложила Гоблину переночевать у нее дома. Он отказался. Тогда она велела ему завтра прийти завтракать, поцеловала в лоб, погасила в столовой верхний свет и тоже ушла. В опустевшей столовой остались только шериф Уиллис и несчастный, какой-то сдувшийся и обвисший док Браун. «Бедный Огастес», — подумал Гоблин. — Я закурю, — сказал шериф и закурил. Гоблин тоже закурил, и некоторое время они молча дымили, а док Браун, запрокинув голову, смотрел, как дым под потолком завивается длинными спиралями. — Парень нашел упаковку от таблеток, — сказал шериф, докурив. Док Браун при этих словах еще сильнее сдулся и обвис, хотя, казалось бы, куда уж больше. — Он хочет знать, как все было. «Нет, — понял внезапно Гоблин. — Нет, не хочу.» Но вслух сказал: — Расскажите мне. Док Браун снял очки, подул на них, протер рукавом, надел снова. И наконец заговорил. Он говорил очень тихо, невыразительно, и пристально смотрел при этом не на Гоблина а на угол буфета, словно к нему обращался. — У твоей мамы нашли опухоль, — сообщил он буфету. — Мозг. Диагноз поставил не я. Она ездила в город, в большой центр. Не хотела, чтобы здесь кто-нибудь знал. У нее нашли опухоль. Неоперабельную. И ей… ей дали плохой прогноз. Голос у него пресекся. Он снова сдернул очки с носа, протер рукавом и водрузил обратно. — Она пришла ко мне. Хотела узнать, можно ли что-то сделать. Но я… я же не специалист. Как я мог ее успокоить? Я связался с Кейблом, это мой однокурсник, очень известный в этой области… Он сказал, какие анализы ему нужны, и утром я пошел к ней… к твоим родителям. Он снова стал протирать очки и протирал их долго. — Ну? — спросил наконец Гоблин. Ему было душно, казалось, что стены давят и сжимаются вокруг. Док Браун вернул очки на нос. Глаза его за толстыми стеклами казались большими и печальными, как у бассета. — Они не открывали. Я звонил, стучал. Подумал, может быть, ей стало ночью плохо, и их увезла скорая. Я еще постучал. Дверь была не заперта. Я зашел. Они оба… оба были здесь, в этой комнате. — Док мне позвонил, — вступил шериф, — и я сразу приехал. Все было предельно ясно. Они оставили записку на столе. И открытое шампанское, которым они запивали таблетки. Мы искали упаковку, но не нашли. Где она была? Гоблин молча показал, где. Ему мучительно хотелось проснуться. Шериф кивнул. — Мы не могли допустить, чтобы люди узнали, — продолжал он. — Слухи, пересуды, вся эта дрянь. Мы решили, что никому не надо знать правду. Отнесли их наверх, к камину. Придумали идиотскую историю про забившуюся трубу. Я написал протокол об осмотре места. Док составил правильный акт о причине смерти. Удивительно, но все поверили. — Он раскурил еще одну сигарету и глубоко затянулся. — Мне жаль, что ты нашел чертову упаковку. Мы искали ее, честно. Просто здесь не догадались поискать. Тлеющий кончик сигареты вспыхивал и гас в полумраке. Док Браун опять сорвал очки и начал протирать рукавом. По его полным щекам катились слезы. — Записка, — сказал Гоблин. — Мы ее сожгли, парень, — ответил шериф. — Извини. Это улика, ее нельзя было оставлять. — В записке, — повторил Гоблин и облизнул губы, которые вдруг стали очень сухими, — там было что-нибудь про меня? — Да! — ответил шериф и быстро посмотрел на дока Брауна. — Конечно. Много. Что они очень тебя любят и сожалеют, что вы так поссорились. Жалеют, что не успели все поправить. Эх, если бы я знал, что ты появишься, я бы, конечно, сохранил… Но мы не знали, как тебе позвонить, и вот… — Ясно, — прервал его Гоблин. Он не знал, что хуже: заговорщицкие переглядывания с доком Брауном или это внезапное многословие. — Понятно. Прошу прощения, джентльмены, мне надо это переварить. Они снова переглянулись. — Не надо тебе сейчас быть одному, парень, — сказал шериф. — Я не буду, — ответил Гоблин. — Миссис Тиммонс рядом, я к ней пойду, если что. И они ушли, а он закрыл за ними дверь и долго стоял перед не й, не зная, что делать дальше. Потом он начал бродить по дому, потому что оставаться на месте было невыносимо. Круг за кругом, первый этаж, второй, мимо гостиной, в которой, оказывается, ничего не случилось, мимо запертой двери в свою комнату, через столовую, где их нашли, и дальше, дальше, на следующий круг. Каким-то образом его занесло на чердак, и там он почти сразу наткнулся на чертову коробку со своими нераспечатанными письмами. Коробка его добила. Он переоделся обратно в джинсы, повесил костюм в шкаф, сел в машину и уехал. Он гнал по ночному шоссе гораздо быстрее, чем следует гонять по ночным шоссе, покуда не доехал до знака «Вы покидаете штат…» Под знаком он остановился, потому что чувствовал, что если не остановится, то будет выжимать газ до тех пор, пока не убьется к чертям. Долго сидел, уткнувшись головой в рулевое колесо. Хотел заплакать — чувствовал, что от этого станет легче — но не смог. На следующий день он по телефону извинился перед миссис Тиммонс за свое внезапное отбытие (возникли дела) и узнал, как связаться со старым пьяницей Джексоном, который охотно брался за любую физическую работу, лишь бы платили. Они договорились, что Джексон будет присматривать за домом, проветривать, гонять крыс, включать и выключать отопление и делать все остальное, что полагается делать в пустующих домах. И больше Гоблин не был там не разу. Регулярно думал, что надо бы посмотреть, как там дом, может быть, выставить его на продажу — жить он там все равно не будет — и всякий раз находились более насущные дела. Сначала было очень плохо, но потом он привык. Память была словно туго сжатая пружина где-то внутри. Она не причиняла боли, но он все время чувствовал ее и знал, что от неловкого движения она распрямится и начнет кусать и жалить. Постепенно он привык жить с этой пружиной. Он уже не помнил, каково было без нее. А потом его случайно занесло на сайт, посвященный дому Макгрейва. И когда голос несчастного Ланса Донахью зазвучал из колонок, безнадежно взывая к мертвым — Эвелин! Мелоди! — он почувствовал, как шевельнулась пружина внутри. И на следующий день он позвонил Макгрейву и договорился о встрече. … Поезд качнулся, свет из окна упал на табличку и высветил черные буквы: «…ервиль». В этот момент все еще могло измениться. Если бы он замешкался, если бы на секунду дольше приходил в себя, с размаху вывалившись из воспоминаний в реальность, поезд увез бы его дальше, и в эту ночь он уж точно не попал бы в дом Макгрейва. Может быть, так было бы лучше. Но он успел. Он выпрыгнул в промозглую октябрьскую темноту, и двери у него за спиной с лязгом захлопнулись, и поезд умчался.