Сумасшедшие

      - Душою я немыслимо устал... *       Слова словно о стены колотятся, отлетают и наполняют стылый ночной воздух многократно повторяющимся, перекрещивающимся, перехлёстывающимся эхом:       немыслимо       немыслимо       душою       душой       ...мыслимо       душою       устал       немыслимо       устал       устал       ...стал       душою...       Одинокий фонарь на обочине. С тихим скрипом качается жестяная воронка. Жёлтое пятно блекло мается на снегу, туда, сюда, влево, вправо. Жалобное «скре-ее...», «скре-ее...».       В самом центре тусклого света - Иван.       Расставил руки в стороны, запрокинул лицо и кружится на одном месте, кружится, кружится, кружится и тихо смеётся в бессердечное, лютое в своей стылости небо.       - Рос... - хочу позвать, но ледяной воздух царапает в горле стекольной кромкой и я перхаю, словно раненный олень, - ...сия...       Он не слышит.       Кружится, кружится, кружится...       Немыслимое фиолетовое сияние не от мира сего, не от добрых людей, неестественное и равнодушное стекает с потрескивающих древесных ветвей, зажигает глубокие сугробы таким же неживым светом. Им охвачено всё - и заснеженная равнина, вдоль которой идёт эта дорога в никуда, и кромка дальнего горизонта.       Полы Ивановой шинели мерно чертят воздух вслед за хозяином, концы шарфа развеваются... Кружатся, кружатся, кружатся...       Тихий, счастливый, немыслимый смех.       Я слышу, как под землёй стонут, царапают закаменелые пласты, рвутся вверх, сюда, к нам.       К нему...       - Иван! Прекрати!       Кружится...       - Иван!!       Пытаюсь бежать, но только напрасно топчу снег на одном месте.       - Иван!!!       Тяну руку. Наивно. Будто я могу достать его отсюда...       Фиолетовый огонь ровен и бестрепетен. Под ботинками - шорох.       - ИВАН!!!       Услышал, остановился.       Смотрит на меня, словно не узнавая. А я уже иду. Наконец-то - иду! Задыхаясь, кашляя, словно несколько миль бежать пришлось. Пар вырывается из глотки, обжигает губы, заставляет им же и давиться. Комкаю на груди френч, словно это поможет восстановить поражённые легкие.       - Брагинский... - я, наконец, напротив. Упираюсь руками в колени, тяжело дышу и задираю на него голову. Впрочем, мне не привыкать. - Ты что, адское пекло, делаешь?       Смотрит.       - Ну?       Смотрит.       - Нечего сказать?       Смотрит.       Смотрит.       Смотрит.       В фиолетовом - непроглядная метель...       - Чёрт тебя дери! Снова с бесом говорю?!       Грустно улыбается.       Подносит палец к губам.       Принимается расстёгивать шинель, тянет за лацканы, разводя полы в стороны. Под ними - ничего, кроме густой иссиня-чернильной тьмы, в которой мерно падают снежинки...       ... Мы медленно идём по голому зимнему лесу. Брагинский чуть впереди, а я - левее на пару метров, стараясь понять, что он там бормочет под нос и какого чёрта я за ним потащился? Хмурый дневной свет не разбавляет унылого серого полумрака. Удавленники на чёрных ветвях тоже картины не оживляют.       Каждый провожает нас глазами.       Каждый на что-то жалуется, каждый что-то просит, стонет, тянет с высоты молящие руки.       - Не останавливайся, - тихо, но я почему-то очень хорошо его слышу, говорит Иван. - Им уже не поможешь.       Я действительно пытался вслушаться?       Движемся.       Краем глаза вижу, как под кустами перекатывается что-то хнычущее, маленькое и омерзительное. Крохотные лапки пытаются ухватить меня за брючины.       - Не останавливайся. Нет смысла оглядываться на прошлые грехи. Тем более - тянуть их за собой.       Сдавленный хнык переходит в визг, клубки дерутся, один ещё долго волочится следом, уцепившись за мой развязавшийся шнурок, но я мерно печатаю шаг, стараясь не задеть даже краешком глаза то, что внизу, и, наконец, меня отпускают.       Перевожу взгляд на спутника. Он держит левую руку на весу, кончики пальцев мажут по воздуху, словно ведя по разделяющей нас невидимой стене.       Нехорошо - он улыбается.       Словно мы посреди праздничного балагана.       Совсем нехорошо.       Смеяться в таком месте...       Господь всемогущий, да с Иваном ли я иду?!       Под колючими светлыми ресницами - красный блеск.       - Брагинский, русалки-то где?       (А что мне остаётся, кроме как держать себя в руках?)       Поворачивает голову. Вот теперь кровавые радужки видны отчётливей некуда.       - Брагинский? А почему не Иван?       Такая знакомая ухмылка.       - Потому что Александр.       - Не вижу разницы, - он смотрит ласково, даже нежно. Вот только проще сразу удавиться, благо и компания уже есть.       - Так не всё ли равно, как называть? - пожимаю плечами.       - Прав.       Отворачивается. Сапоги размеренно вдавливаются в рыхлые сугробы.       Зачем я за ним иду?       Потому что не помню дороги.       Вот только куда мы движемся - из или в?       - Вон твои русалки.       ...       Спасибо.       Из разбитых ледяных окон тянутся синюшные сморщенные руки, трясутся, царапают неласковый воздух. Жалобные разноголосые стоны сливаются в один монотонный тягучий плач.       Здесь нет солнца.       Лишь скованная стужей вода, тёмный холодный плен, сквозь который только и можно, что пытаться дотронуться до воздуха.       Безысходность...       Сколько я уже так тащусь? Чуть позади плетётся удавленник, вцепившийся мне в плечо, словно слепой в поводыря. За пояс обнимает, волочась, нагая старуха, а правую щиколотку плотно обхватил головастый уродец.       Тяжело...       Опять темно.       Пурга всё сильнее.       Темно, холодно и индевеют скулы.       Остановка.       Александр подходит вплотную, жадно всматривается в лицо, потом нежно-нежно прижимает ладонь белой ледяной перчаткой прямо к моей щеке.       - Мы так похожи. Две великих Империи. Смотреть в тебя - словно глядеться в зеркало.       Я не удивлюсь, если он меня сейчас поцелует, словно договор скрепит. И сначала всё будет очень хорошо, и сила, и власть, и новое возвышение, а потом, наверное, я точно так же буду тянуть из-подо льда руки...       Сопротивляться либо отшатнуться не смогу - на мне висит непомерный груз.       В отличие от него, не скованного такими условностями, как вина или совесть.       А он уже наклоняется. В глазах - бесконечная вьюга.       - Нет.       Иван обнимает его сзади, кладет подбородок на плечо и на миг закрывает глаза, прижимаясь виском к пепельно-льдистым волосам.       - Нет.       Грустно улыбается. Сквозь сведенные в кольцо руки с шорохом сыплется на землю ворох остроконечных снежинок.       Никого.       - Бес, - я устало перевожу дыхание. - Почему мы здесь?       Смотрит.       - Ответь мне, бес.       Смотрит.       Смотрит.       Смотрит.       Он никогда не разговаривает.       Со мной - никогда.       Может быть, не может? Мешает шрам?       Тот самый, что он ото всех прячет.       Не смотрит.       Отвернулся.       Опускается на колени, зачерпывает снег и ест из горсти.       Запрокинутое в небо лицо провожает глазами мерно качающиеся ветви.       Снова начнёт кружиться...       Подхожу сзади. Одной ладонью на миг зажимаю его рот, освобождаю и тут же другой закрываю глаза.       Осколком стекла тщетно пытаюсь распилить ему горло...       Наверное, собственное сердце, с немыслимой частотой грохочущее о рёбра, в итоге меня и разбудило. Настольная лампа даёт слабый свет, Джонс громко храпит на диване, а Брагинский сидит, забравшись с ногами в кресло напротив моего, сматывает в клубок какие-то нитки и тихо мурлычет под нос:       - Напрасно старушка ждёт сына домой, ей скажут - она зарыдает...       На моё шевеление поднимает голову:       - О, ты проснулся, Артур.       (Поспишь тут... За что тебе отдельное глубокое спасибо, Россия!)       Я бы и вслух это сказал, вот только Альфред испускает совершенно артистичный полусвист, полувсхрап, в котором (чем угодно поклянусь!) различимо даже неизменное «хаха!». Бормочет, коротко взмуркивает, бормочет, хихикает и снова - хррррррррр, свись, свись, свись!       - А, ну теперь понятно, почему в американской армии почти одни оркестры. С таким солистом хор не нужен.       Насмешливо щурится.       С хрустом наклоняю голову сперва к одному плечу, затем к другому (дети, никогда не спите сидя!), сверлю взглядом радушного хозяина.       - Брагинский, ты, вообще, зачем остался?       - Да вот, - произносит абсолютно счастливым голосом, - хочу дождаться, когда Джонс очнётся, и с удовольствием посмотрю, как ты будешь его убивать.       - Тебе не кажется, что это исключительно наше семейное дело?       - Разве? - с медоточивой язвительностью осведомляется русский. - А мне кажется, что я здесь, вроде как, самая заинтересованная сторона.       Да уж. Заинтересованнее некуда.       Чёртов Альфред!       Когда злосчастная дверь в апартаментах Альфреда опять с гулом впечатывается в стену, я уже успел пару раз вытянуть ремнём по беспокойной американской заднице. На ходу, разумеется, но - хотя бы! Это несчастье ещё с давних времён ловко перепрыгивает кресла, а я - нет.       - Спортом, значит, занимаетесь. На сон грядущий...       Брагинский в дверном проёме - как символ неотвратимого возмездия: аура гудящая и обрезок металлической трубы по голенищу сапога похлопывает.       - Это что - плохо?! - Джонс начинает сразу с контратаки. Злой, растрёпанный. Ему явно не улыбается, что извечный враг, возможно, застал его за самым унизительным моментом биографии.       - Одиннадцать ночи, кретин заморский!       - От такого же! Без десяти!       - И что?!       - А то!       (Вот что меня всегда восхищало в их неофициальных диалогах - это исключительная глубина и информационная насыщенность.)       - Джонс, манатки долой - и баиньки! А не то...       - Что?!       - То! Какого рожна вы здесь устроили?       - А мне не спится!       - Поэтому пусть другие не спят?       - Пусть спят! Я им не мешаю!       - Ага, весь корпус трясётся.       (На месте Америки я бы обратил внимание, когда Россия меняет интонации...)       - Да ладно! Кроме тебя никто не возмущается!       - Мне их собрать и пусть выскажутся по очереди?       - Что, сам не справишься?       - С тобой-то? С тебя и Англии достаточно.       У Джонса аж скулы заостряются. Обидно, но вот сейчас не могу с определённостью сказать, о чём он думает - о моём ремне или сомнениях, что именно успел увидеть вечный недруг.       - Мне! Просто! Не! Спится!       Произносит раздельно. Хорошо хоть не по слогам.       - Бедняжка, тебе колыбельную спеть?       - А и спой! Ну? Спой!!       (Какой белены он объелся?! Конопля горела в Казахстане, а в Сибири только сейчас оседать начало!? Стоит руки в боки и разве что на цыпочки не поднимается, чтобы упереться Брагинскому нос в нос.)       - Колыбельную, значит, - Иван раздраженно щурится, опущенная рука выразительно постукивает краном о дверной косяк. - Ладно. Колыбельная.       Уж крышку туго закрывают,       Чтоб ты не мог навеки встать,       Землей холодной зарывают,       Где лишь бесчувственные спят.       Ты будешь нем на зов наш зычный,       Когда сюда к тебе придем.       И вместе с тем рукой привычной       Тебе венков мы накладем.       Спокойно спи, родной товарищ,       Земля прохладна и тиха,       Не вой, не скрежещи, не охай,       Не доводи, блин, до греха!**       ...Спокойной ночи! - Ещё один красноречивый короткий удар по дереву.       А Америке - как с гуся вода:       - Не то! Это страшилка какая-то, а не баюшки-баю!       (Опять хочется постучаться головой о столешницу.)       - Ты просил. Я спел. Теперь могу сыграть. Металлом по башке!       - Только это и можешь!       - А что можешь ты, Джонс?       - Да заткнуть тебя!       - Да ладно?       - Аль... - я делаю заполошный шаг вперёд, но он уже вцепляется обеими руками в свитер русского, подтягивает к себе и с маху впечатывается ртом в его губы, - ...фред!       В рот мне ноги...       Чтоб я ещё раз увидел, что люди могут так стремительно и жарко краснеть. Впрочем, нет, вру - видел однажды.       Мгновения тянутся, тянутся... (Альфред, чёрт, отлепись уже от него!)       Кулак русского, коротко соприкасаясь с солнечным сплетением, складывает Джонса пополам.       - Mi... mission completed, - хрипит тот и оседает на пол. Наконец тихий и безвредный.       - Это надо обмыть, - грустно произносит Иван и идёт к холодильнику.       - Ты что сделал?!       Смотрю на неподвижное американское тело, распластанное по паласу.       - Восстановил честь принцессы, - Брагинский уже отвинчивает крышку с бутылки, жадно пьёт прямо из горлышка.       - Если с ним что-нибудь... Вот хоть что-нибудь!       - Охолони, Кёркленд. Грудину я ему не проломил. Полежит - очухается.       И добавляет обиженно, глядя на меня чуть исподлобья.       - Сами кашу заварят, а я виноват...       Очень хочется всплеснуть руками, закатить глаза, затрясти головой, но...       Эта юная стоеросовая дубина первая начала. Причём - с меня! (Франциск не в счёт.)       Пока Иван изучает безвольную тушку, ногой запихиваю одну из кукол вуду поглубже под кресло.       - Можем поднять на диван, если считаешь, что он простудится, - с досадой произносит Россия.       А-аа, я всё ещё сердито таращусь на Джонса, и Иван воспринимает мой взгляд как залог будущих проблем.       Простудится, как же. Но всё-таки лучше последовать словам русского - мало ли кому ещё взбредёт в голову заглянуть к нам. Скандал можно раздуть потом. Когда станет действительно понятно, как его применить.       Наклоняюсь, подхватываю Альфреда подмышки. Жду, а потом упираюсь действительно негодующим взглядом в ухмыляющегося Брагинского.       - Поможешь?!       - Только попроси.       Удивительное создание Америка. Обычно в глубокий сон из принудительной отключки уходят только пьяные люди, а этот захрапел без алкоголя - просто получив по башке. А мы с Россией стали ждать у моря погоды. Как бы я ни злился на своего воспитанника, но сейчас оставить Джонса с Брагинским наедине равносильно приглашению «да души уж!». Я не настолько не люблю идиота.       Ждать - занятие утомительное. Даже опыт долгих ночных вахт в итоге сдался на милость Морфея, в очередной раз предавшего меня Гекате***. Ненавижу, когда так случается.       И сны эти свои тоже ненавижу. Они чересчур неоднозначны - то ли за молитвенник хвататься, то ли за палаш...       С Россией всегда всё неоднозначно.       Интересно, почему Иван не воспользовался моей оплошностью? Ах, да, он же объяснил, что желает лицезреть, как я сам Альфреда придушу. Не знаю, поверите или нет, но иногда мне этого действительно до чёртиков хочется!       Но «хочется» - не равноценно «необходимо».       ... Что он там всё мотает?       ... КАКОГО ДЬЯВОЛА?!       - Брагинский?!       - У тебя нитка из безрукавки вылезла. Я решил снять.       И РАСПУСТИЛ ВЕСЬ ЖИЛЕТ ЦЕЛИКОМ?!       Не думайте. На самом деле я не ору.       Вслух.       Смотрю на русского, одним лишь взглядом обещая все мыслимые и немыслимые проблемы на деловой и политической аренах, и сдержанно осведомляюсь проформы ради:       - На кой?       - Ещё шарфик себе свяжу.       С сомнением смотрит на не очень-то и большой клубок в руках.       - ... хотя бы начну.       (Вот скотина! Я ведь не самый щуплый!)       (Бедный любимый жилет.)       Где-то по самому краешку - профессиональное любопытство: он искренен или в очередной раз пробует на прочность мои нервы?       Вероятнее всего, конечно, второе, но пофилософствовать на эту тему не удаётся, так как Альфред вдруг резко садится на диване (мы с Иваном даже синхронно вздрагиваем от неожиданности). В чистейшем небесно-голубом взоре - острый интерес:       - Брагинский!       - А?       - Если тридцатого декабря швырнуть тебе в голову коробку с тортом - это же не будет считаться деньрожденным подарком?       - Определённо нет.       - Вот всегда есть подвох, - с детской обидой произносит Джонс и опрокидывается навзничь.       Очередной художественный храп.       В бок мне вилы. Вот это что сейчас было?       - Во разливается, да? Солист простуженных соловьёв.       Руки Брагинского движутся быстро и ловко - «пряжа» почти домотана. А в моей голове - нескончаемый конвейер с тортами, которые я аккуратно снимаю один за другим и точными, до миллиметра выверенными движениями бросаю в светловолосую русскую голову, вторящую каждому попаданию невозмутимым «ай, ай, ай».       Так. Стоп. Никуда не годится. Что за ребячество?!       Я иррационален. И это совершенно не приемлемо, потому что стратегически неверно - подспудная ненависть к Ивану не должна быть настолько эмоционально окрашена. Избыток эмоций - проводник ошибок, а с Россией нельзя ошибаться даже в мелочах.       Ненавидеть его стоит хотя бы только за то, что рядом с ним практически невозможно сохранить достойное лицо. Обязательно либо из себя выведет, либо до своего уровня опустит...       (... обнажит до самого нутра. Не чинясь. Перед всеми...)       ... ваши собственные слова наизнанку вывернет или просто высмеет. Всё так же невинно улыбаясь. В каком круге ада должны находится лицемеры? В восьмом, предпоследнем. И это, знаете ли, о многом говорит...       (... отразишься в нём, как в зеркале. Такой, какой есть на самом деле...)       Опять иррационально.       Слишком много эмоций.       Чересчур.       В чай мне кофе, ничего себе Англию забирает... Он так взглядом сверлит лишь тогда, когда уже зачитал, разобрал, осудил (заочно), а теперь выбирает меру наказания. Интересно - это из-за Джонса или я снова что-то упускаю?       Можно спросить прямо, но он же ни за что не ответит, пока мировое сообщество ботинками в задницу не нацелится. А тогда уже поздно.       Не понимаю. Плохо.       Хватит.       Почему я снова и снова задаюсь одним и тем же вопросом?       (Потому что)       Потрясающее объяснение! Глубокомысленное и всеобъемлющее! А, главное, даёт прекрасный ответ на теорему Ферма - почему уравнение «а в степени эн плюс б в степени эн равно ц в степени эн (где эн - любое натуральное число больше двух)» не имеет решений в целых ненулевых числах «а», «б» и «ц»?       Потому что!       ... Стоп, Кёркленд! Стоп! Срочно вставай и уходи! Вы с ним толком даже не разговаривали, а мысли уже ни к чёрту и язва желудка обострилась. Чума тебя возьми, Россия! Почему всегда так?!       (Потому что)       Немыслимо.       Возмутительно.       Вопиюще!       Я - аристократ, джентльмен и олицетворение великой страны с достойнейшей нацией. И должен размышлять соответственно статусу и регалиям. Не опускаясь до балаганных ужимок. Это прерогатива России - он всегда паясничает. Сообразно его же доходчивому выражению «когда крыть нечем - кройте матом».       (А иначе нельзя)       Замолчи.       (Иногда надо сразу бить в торец)       Замолкни.       (Иначе не будут слушать)       Заткнись.       (Тебе ли не знать?)       ЗАТКНИСЬ! И говори уже со мной моим голосом.       (Надеялся, что так будет доступнее)       - Артур. Ты в порядке?       - Да. В полном.       - Ну, даже не знаю... - с сомнением рассматривает меня от макушки до пят, - ты...       Что именно - узнать не дано. Альфред опять сидит.       Правая рука красноречивым жестом вскинута ладонью вверх, ясные голубые глазищи устремлены в потолок. В дремучей сибирской ночи раздаётся чистое, проникновенное и хорошо поставленным голосом:       - I want your love and       I want your revenge       I want your love       I don’t wanna be friends       J'veux ton amour       Et je veux ta revanche       J'veux ton amour       I don’t wanna be friends       Oh-oh-oh-oh-oooh!       I don’t wanna be friends       Caught in a bad romance       I don’t wanna be friends       Oh-oh-oh-oh-oooh!       Want your bad romance       Caught in a bad romance       Want your bad romance!****       Шлёп. Хр-ррр.       В лоб мне пулю... Либо в следующий раз удар надо ставить иначе, либо с околоземной орбиты пришельцы дистанционно экспериментируют с мозгом Джонса.       А, кстати, это многое бы объяснило.       - Англия, какой белены умудрился наестся твой младшенький? Ты его сегодня ничем не кормил?       Брагинский, безмятежный ещё две минуты назад, смотрит со знакомой улыбчивой ехидцей.       И в то же время - с тщательно скрываемым искренним недоумением. Никто бы другой его не заметил. Но у меня в отношении Ивана обширнейшая практика.       - А самое главное, если не ты - где он эту дурь взял?       (М-ммм, Россия... Ты действительно не понимаешь, с чего Альфреда вдруг так забрало или просто не знаешь, что с этим делать? Как интересно...)       - Вообще-то, - тяну неторопливо, смакуя момент, - это вы с Франциском сегодня утром нас всех кормили. И теперь я даже не знаю, что по этому поводу думать. А, Иван?       - Бонфуа перепутал ваши с Джонсом порции и зря угробил очередной афродизиак.       (Дрянь)       - Не больше, чем ты.       ЧТО?!       Что он вообще себе позволяет?!       (Спроси лучше - как?)       Верно. Не мог я такое действительно вслух сказать.       А клубок ведь уже на полу валяется...       Брагинский сидит, положив подбородок на сцеплённые в замок руки, локтями в колени упирается и смотрит в упор. Между колючих светлых ресниц - кроваво-красные радужки.       -------------------------------------       * Кто узнал - тот молодец. :) Ну, закоротило Артура ненадолго на этой вещи. С кем не бывает )))       ** Первые восемь строк - натурально Есенин. Остальное - сердитый Ванька.       *** Артур упоминает «Ночной лик» Гекаты - покровительницы мрака, кошмаров и так далее. Но кроме него «хтоническое» божество также покровительствовало охоте, пастушеству, охраняло детей и молодых людей. И так далее.       **** Если Иван вас «прикладывает» - то делает это на совесть. В следствие этого отключившийся от вселенной и мировых проблем Альфред поёт последние строки «Bad romance» Леди Гага. :D Как говориться - что у трезвого на уме, у «стукнутого» Джонса на языке.