Сумасшедшие

От автора: в этом фрагменте курсив - мысли Артура. --------------------------------------------------------------

Приходи внезапно, говори веско, уходи быстро. Пусть мучаются. (с) офисная мудрость

      Первый мой порыв - рвануться в коридор, подальше отсюда.       Врезаюсь носом в спину и практически отлетаю назад от этого столкновения.       Ну да, Иван ... Александр, когда требуется, движется с немыслимой скоростью.       Ключ поворачивается на два оборота и исчезает, зажатый в ладони.       У Брагинского очень красивые руки. Изящные, лёгкие в жестах. И сильные до чёртиков. С одинаковой небрежностью как держащие перо, так и ломающие хребет медведя. Моя шея ему - так, разминка перед забавой. Между большим и указательным пальцами хрупнуть.       - Куда же ты, Англия? А поговорить?       Ухмылка чуть кривая, однозначно нездоровая. Наступает мягким, стелющимся шагом, пока я пячусь от него спиной вперёд.       Куда, собственно, я планирую деться?       Поясница упирается в кухонный стол.       Куклы вуду...       Балбес делал кукол и резал нитки. Раскрытые ножницы всё ещё валяются на столешнице.       Моя рука срабатывает сама - выстреливает вбок, хватает и плотно сжимает острый металл...       ... и её припечатывают ладонью, словно бетонной плитой.       - Ну, зачем так сразу? Неужели старые знакомцы не могут пообщаться без эпатажных французских истерик?       Пальцы плотно обхватывают кулак, заставляя его стискиваться сильнее.       - Право же, от тебя, Англия, такого я ожидал меньше прочих.       Острые кромки режут по живому.       Он отпускает только тогда, когда я, не удержавшись, издаю болезненное сдавленное шипение.       - Истерика только вредит, - произносит с бесящей нравоучительностью, - смотри, как ты поранился. И ковролин запачкал. Опять мне перед администрацией отчитываться...       Тащит к раковине и суёт поврежденной ладонью под струю ледяной воды.       Видимо, я должен быть рад, что - не головой.       - Потерпи, сейчас мы это исправим...       Остаётся только сверкать взглядом, пока он выуживает из аптечки бинт и ловко, но совершенно с будничной привычностью накладывает повязку на порез.       Хшшшшшшшш...       Да, больно.       Можно заорать. Звукоизоляция здесь не то, чтобы очень хорошая (во всяком случае, вчера я, ругаясь, полночи слушал, как не в тему бодрый Венециано с радостным «bee! bee!» прыгал на своей кровати, как малолетка в детском саду). На мои вопли, разумеется, немедленно сбежится хреллион с лишним народа - администрация, постояльцы, Бонфуа, Крауц, Оксеншерна...       Но я не ору.       Не спрашивайте...       Он насмешливо рассматривает мою красноречивую злую физиономию. Прицокивает языком. Правой ладонью перехватывает раненную руку, левой - талию. Поворот, поворот, ещё поворот.       - О, милая Рита,       Скажи, на что опять так сердита?       Всё солнцем залито       В саду, играет вальс патефон.       Я люблю твой румянец,       Подари мне танец       И жизнь моя станет       Похожею на сладостный сон!*       Поёт и крутит меня как куклу, держа практически на весу.       Он делает это нарочно, чтобы я остро почувствовал разницу в весовых категориях. И чтобы даже ни на секунду не забывал, кто именно ведёт.       Мы оба это прекрасно понимаем.       - Прекрати! - не выдерживаю первым.       - Только попроси, - совершенно солнечная улыбка и секунду спустя меня небрежно всовывают в кресло, на котором я до этого и сидел. Опускается напротив и снова кладёт подбородок на сцепленные руки.       - Что ж, поговорим о любви. Итак, Артур, что ты можешь ответить на мой предыдущий вопрос?       - Какой из? Куда я, зачем так сразу или про эпатажные французские истерики?       - О них позже. Сейчас вернёмся на пару часов назад. Что там было про никудышного пидараса?       Стоило сразу откусить язык, чем позволять себе подобное. Но я был слишком зол на Джонса и его салют любви.       (На себя тоже)       - А ты хочешь опровергнуть?       Смотрит с тонкой нежностью, как на любимую герань.       - Обожаю я тебя, Англия. Ты ухитряешься кусаться, даже когда голову набок скручивают.       - Взаимно! - огрызаюсь на этот, в общем-то, сомнительный комплимент.       (Тебе тоже мозги залило?)       - Не ожидал! Сюрприз, однако.       Да, действительно. Не то ляпнул. Спокойнее, Артур. Спокойнее. Сейчас каждое слово - как гирька на аптекарских весах.       - Зачем ты пришёл?       В любой тревожной ситуации надо пытаться брать инициативу в свои руки. Чтобы вести туда, куда тебе надо, а не в сторону, которую навязывают.       - Ты звал на ужин, - ухмыляется, - я пришёл. А ты готов?**       - Я тебя не звал.       - Разве? А я вот думаю иначе. Мне вообще сдаётся, что все вы страсть как по мне соскучились. Он читает газеты, а я лишь диву даюсь, какие интересные истории там рассказывают. То, что я ем прибалтийских младенцев и запиваю кровью девственных немок - цветочки.***       - История вообще склонна к дурным шуткам, Александр.       Смотрит совершенно прозрачными глазами. Давно я не видел этот взгляд.       - Да. Склонна.       - Ну, хоть здесь мы сходимся.       - Ага, - соглашается легко. - С тобой - сходимся. Ты вообще чертовски разумен, Кёркленд. Иной раз настолько, что со скуки сдохнуть можно...       С минуту изучает что-то на потолке и добавляет с доверительной проникновенностью:       - Знаешь, младенцы на вкус - как форшмак.       Обалденный гротеск - разговаривать с психопатом о здравомыслии. Особенно если тот склонен ёрничать.       - Знаешь, Сашенька... Скучен сейчас здесь ты. Скучен и не оригинален.       - Сашенька, - произносит раздумчиво, - Сашенька... - повторяет, словно на вкус пробуя. - Поцелуемся?       Чёрт...       (Лошадью ходи!)       (Куда?! Мы столько раз играли эту партию, даже фигуры с доски воровали, что все ходы знаем оба, как облупленные)       - Может быть, потом. На следующем официозе.       - Не интересно.       Надувает губы, как ребёнок.       Это было бы мило, если бы вслед за губами улыбались и глаза. Но он красными своими угольями смотрит, как тот череп из его же старой сказки - к утру дотла сожжёт.       Протягивает руку и за подбородок легонько приподнимает моё лицо.       - Не интересно. В русалочьем лесу ты отчаянней был.       (ЧТО?!)       - Как ты...       - Ты сам меня туда постоянно зовешь. И однажды там мы и останемся.       Встаёт, чеканным шагом проходится туда сюда. Это мне знакомо. Он даже во время самых бешеных выплесков был склонен к созерцательной философии. У русских вообще есть такая черта - они и компост на даче могут выгребать, цитируя Лао Цзы.       Ну правильно - в европейских гостиницах в сортире можно встретить книжечку с анекдотами, а эти с мировыми классиками в руках на горшок ходят.       Не уверен, правда, что классики от этого пришли бы в бурный восторг.       (И не говорите мне о качестве бумаги)       (Хи-хи)       Александр, словно пытаясь проверить карманы, обеими ладонями меланхолично хлопает себя по груди.       - Чёрт... Есть в этой дыре чем подымить?       Досадливо обводит глазами номер, а затем без зазрения совести шарит в карманах валяющейся на полу куртки Альфреда, выуживая оттуда начатую пачку и зажигалку.       (Та-аак... Завтра кто-то снова получит по заднице - за враньё, что бросил)       - Лаки Страйк? Что за бабское курево...       Возвращается на место, двумя точными ударами выбивает сразу несколько штук и, не чинясь, принимается потрошить сигареты прямо на столешницу.       На гильзу идёт страничка телефонной книги.       Скрутив папиросу, жадно затягивается и снова упирает в меня багровый взгляд.       - Сыграем в игру, Артур?       Наверное, всё-таки, стоило наплевать на малодушие и сразу звать на помощь.       Пока хор разномастных голосов в голове надрывается, одновременно рекомендуя орать «пожар!», прыгать в окно, бить пальцем в любой из его глаз и (самый хладнокровный) прекратить истерику, в комнате раздаётся тихое шкрябание.       Смотрим друг на друга, одновременно поворачиваем головы.       Шкрябание доносится из ванной комнаты.       Ох, чёрт... Я про него совсем забыл!       А Александр уже мягкими неслышными, но такими стремительными, что даже страшно, шагами оказывается у санузла:       - Та-ак... Кто тут у нас? Штази? ЦРУ? Ми шесть?***       Открывает дверь.       - Муя? - америкот ошалело высовывает наружу голову.       - Всё-таки ЦРУ, - нежно тянет, подхватывая кота на руки, - ЦРУ, ЦРУ, ЦРУшенька...       О, господи... Ладонь сильно болит, но, может, я всё-таки смогу прицельно метнуть ножницы в его лицо... Ведь это чудовище способно безмятежно выдавить в чай канарейку!       А Брагинский уже удобно устраивается в кресле, руки любовно прижимают к себе меховой груз.       - Смешной... Смешно-ооой! - смеётся и сам, - Вот мурчит... Мурлыкатель... Хороший... Безотказный... Сделанный в США... Звери понятливее людей, да, Артур?       Скорее, полностью перенимают черты хозяев. И этот - не исключение. Его треплют по ушам, тискают за подушечки, начёсывают щёки и подбородок, а болван развалился на чужих коленях и тарахтит, как винт сорокового Кёртисса****.       И не понимает, что свернуть шею коту даже проще, чем человеку.       - Ушки, ушки, ушеньки... Наглые ушки вездесущей ЦРУшки...       Кот лениво отбивается задними лапами, покусывает Александра за пальцы.       - Как думаешь, он такой же?       Мне нужно что-то около десяти секунд, чтобы осмыслить.       - Слушай, - устало выдыхаю, - ну, на кой он тебе?       - А что? - встаёт, с котом в обнимку подходит к дивану и смотрит на спящего Альфреда, слегка щурясь. - Гулять так гулять, стрелять так стрелять. Завоёвывать - с размахом. Калифорнийская область - неплохо звучит, правда? Колхоз имени Джона Рида. Город-герой Нью-Йорк... Тьфу ты, куда ни плюнь - снова герой. Какое слово опошлил, ну? Нет. Не хочу.       Ставит кота на живот Джонса.       Это значит, что можно выдохнуть? Или наоборот?       (Нет. Нельзя выдохнуть)       Альфред снова садится.       Обеими руками обнимает ещё громче затарахтевшую животину и...       (Мама моя Королева, отец Парламент и Свод законов!!!)       - Как-то летом на рассвете...       (Абзац, какой у него жуткий акцент!!!)       - Заглянул на дальний склад! - Брагинский весело хлопает в ладоши, перебивая Америку. - Там вьетконговцы на танке собирают автомат! Я краснею, я бледнею, захотелось...       Улыбается одними губами.       - Как-то вдруг к психологу сходить... Да?       - Да, - Джонс растерянно кивает, глядя на возвышающегося над ним Александра с какой-то совершенно детской доверчивостью.       (Господи. Можно я проснусь? Пожалуйста, пусть это будет сон... Просто сон.)       - Супермен хренов... Спи.       Ладонь русского толкает в лоб, опрокидывая навзничь. Исключительный звукоряд снова наполняет комнату.       (Надо же. Я ведь даже замечать перестал.)       - Адское жерло, Брагинский! Ты, вообще, что мне с ребёнком сделал?       - Пока ничего.       (Ага. И поэтому он полночи поёт и смеётся)       Почему он продолжает над ним стоять?       Стоит и смотрит сверху вниз. Лицо задумчивое... Не такое, как пять минут назад - резцом по граниту наискосок, а спокойное.       - Иван?       - Что? - поворачивается с досадой. - Что, Артур? Время очередной нотации или конфронтации?       - Иван, ты...       - Не переживай, недолго осталось. Уже скоро уедете и всё у вас станет зашибись. Не надо пить, страдать и кататься в тазиках. На самом деле я ненавижу гостей.       (Опаньки)       (Джентльмен, говоришь?)       (Захлопнитесь, вы, оба)       - Но плохой мир лучше доброй ссоры. Так что - да, будем встречаться и обниматься. И делать вид, что любим друг друга.       - Смешно, правда, Кёркленд? Чем он спокойнее, тем громче вы орёте.       (Ёлки-палки)       (Ггы, тотально по-русски!)       (Ну, вот - типичная шизофрения!)       (У кого из двух?)       ЗАТКНИТЕСЬ ВСЕ!!! ПОЖАЛУЙСТА!       - В этом плане долбоёб Джонс честнее вас всех, вместе взятых. Потому что, похоже, искренне верит, что несёт людям добро.       - А потому будет страдать показательно для всех - первым.       (Мне плохо? Мне - плохо...)       - Иван...       - Александр, твою мать!       Удар кулаком усаживает обратно в кресло. Да, действительно, сейчас выгоднее оставаться на месте.       Наверное, губа у меня завтра будет, как сковорода.       Вот сейчас кот шипит...       - Знаешь, Англия, а ведь я с удовольствием посмотрю, какой спектакль вы сыграете в следующий раз. Я с имперских времён люблю театры. Нет, даже раньше. Скоморохи тоже забавные.       - Поймите, наконец, мне - всё равно. На самом деле.       - Только убивать я буду по-настоящему.       - Если обидите       - Или попытаетесь       - Отнять хоть кого-то       - Кто у меня ещё остался       - Помолиться не успеете.       Даже голос - на два тембра...       (Завидно, правда?)       (Ах, как досадно, что другие не видят настоящее лицо России)       (Тысячелетний психопат)       (Между прочим, шизофреники частенько стремятся хоть чем-нибудь занять руки. Вот и этот - полночи нитки мотал)       (Ага. А ты вышиваешь постоянно)       - Иван...       - Хватит! - он с размаху бьёт по столешнице, и по пластику начинает виться трещина. - Заладил - Иван, Иван. Ты не настолько туп, чтобы, как в дешёвом ужастике, которыми Джонс пичкает окружающих, разделять меня на две разные личности.       - Тогда который ты - настоящий?       Вырывается невольно. За эту оплошность я готов сам себя оттаскать за волосы.       Потому что показываю, что мне не всё равно.       - А вот не скажу, - тихо искренне смеётся, - поломай голову - шизофрения или спектакль.       (А знаешь что?)       Ну?       (Его ведь тут не было)       Да ладно? А кто - принцесса Диана?       (Да нет. Сначала был один Александр. Иван... Он потом появился)       Гм...       (Молодец. Осталось понять - в какой момент)       И что послужило катализатором...       Смотрю, как он мнёт между пальцев давно потухшую папиросу.       - Иван, послушай...       - Сказано - хватит! Все вы так, - произносит с яркой досадой, - чуть что «Иваааан! Иваааан!». Иван, камрад Кёркленд, не панацея от всех болезней. Может и не отозваться.       Вот!       Он сам это признал!       (Стоп... Святые гоблины...)       - Иван...       - Опять?       - Нет. Иван...       - Бля. Ну?       - У тебя это, - слабым голосом произношу, совсем не по этикету тыча пальцем.       Свитер на груди русского с левой стороны уже потемнел.       - Да, - задумчиво произносит Брагинский, дотрагиваясь кончиками пальцев, а затем рассматривая пачкающую их кровь. - Это чересчур.       Сердца на полу не видно, так что...       - Это что?       - Не что, а отчего.       - И отчего?       - Не твоего ума дело.       Вот и поговорили.       (Признайся - ты ведь напуган до усрачки)       - Спокойной ночи, Артур, - идёт к дверям. - Собственно, я только за этим и приходил. Уложить вас вовремя.       Спасибо. Отличная колыбельная, няня.       (Вот так и уйдет? И никакого первенства в последнем слове?)       - Иван.       - Ну?       - Ты только не воображай, что внутренние страдания - это так возвышенно.       - Страдания?       Если бы он усмехнулся, я бы себе поаплодировал. Но он бесстрастен, как пресловутая командорская Статуя.       - Ты не по адресу, Англия. В них нет смысла. Так же, как в жевании соплей.       - Но ты же простишь? Ты всегда всем прощаешь, богородица неписаная. Вернее, думаешь, что прощаешь, а никто ведь не ждёт. Поскольку нам не за что перед тобой унижаться.       Разозлись. Засмейся. Врежь мне снова.       - Прощу? - оборачивается в самых дверях. - За что?       И добавляет раньше, чем успеваю бледно ухмыльнуться.       - Никогда не понимал приступов твоего мазохизма, Кёркленд. Как ты ещё собственные-то острова не растерял?       Мы похоронили Советский Союз...       Мы.       Похоронили.       Советский.       Союз.       Невозможно удержать истеричные смешки.       Сумасшедшее оглядываюсь, натыкаюсь взглядом на холодильник.       Хорошо, что сейчас меня никто не может увидеть, поэтому нет нужды удерживать трясущиеся пальцы, уже отвинчивающие пробку с той же бутылки, из которой до этого пил сам Иван.       (Утром напомни Альфреду, что тырить чужой алкоголь - не комильфо)       Пью точно так же - жадными глубокими глотками прямо из горлышка.       Советский Союз.       Мы.       Похоронили.       Ага-ага.       И в землю закопали, и надпись написали.       Всё-таки хихикаю, расплёскивая водку по подбородку.       Кретинический Джонс с его не вовремя расцветшими чувствами!       Как там Александр сказал? Поплатится первым...       А, нет, страдать. Страдать будет первым.       Какая, собственно, разница?! Что делать? Делать-то что? Рассказать ещё кому-то? Так не поверят! Они же вообще видеть отказываются, какая она на самом деле - наша белоголовая ромашка. Они даже помыслить не хотят, что Александр не мёртв.       Это как Тот-кого-нельзя-называть - не произноси, а то накличешь.       А ведь я говорил! Я ещё тогда предупреждал! Да, Союз раскололся. Да, республики развалились, как карточный домик. Но сам-то он остался цел! Не рассыпался на куски, хотя всё к тому идеально шло.       Уж не знаю, как именно он умудрился сохранить целостность с внутренними автономиями, которые, отколовшись, позже логично поглотились бы соседями или соединились в новое - совершенно другое - государство. В этом случае от России, даже не стирая с земли нацию, осталась бы только бледная тень... Сперва. Потом и тень исчезла бы.       А вот поди ж ты - уцелел.       Впрочем, когда смог появиться на первом после распада саммите - выглядел не лучшим образом. Видимо, побороться пришлось изрядно.       Но он так ясно улыбался...       - Артур.       - Мм?       - Франциск обворчался, что ты сунул книгу ему под тюфяк.       - И что, он не мог спать?       - Ну да...       - Виконт недорезанный. Лягушачья Принцесса. Вынуть было слабо?       - Он её только под утро нашарить догадался.       - Сам виноват.       - ...Ухр-ррха-ха-ха!       - Охренеть, вот так вокал.       - Да он так и в детстве дрых.       - Да ладно?       - Кромвеля мне в призраки.       - А что за книга?       - Теннисон.       - Почитаешь?       - Брагинский, СПИ!!       - Не. А ещё скажу Францу, что ты согласен выщипать брови.       - Шантаж британской короны до добра не доводит.       - А я рискну.       - Тьфу.       Бледнели жёлтые леса,       В реке рыдали голоса,       Закрыла буря небеса,       Летя с востока в Камелот.       Она сошла, как в забытьи,       И начертала у струи       На светлом выступе ладьи:       Волшебница Шалот.       Шумя, туманилась волна,       И, как провидец, в блеске сна,       Взирала пристально она,       Глядя на дальний Камелот.       И день померкнул вдалеке,       Она лежала в челноке,       И волны мчали по реке       Волшебницу Шалот.       Мерцало платье белизной,       Как хлопья снега под луной,       Она плыла во тьме ночной,       И уплывала в Камелот.       И песню слышала волна,       И песня та была грустна,       В последний пела раз она,       Волшебница Шалот.*****       - Артур.       - Мм?       - Здорово.       - Ага. Он вообще бесподобен.       - Да нет. Я о другом.       - О чём?       - Слушай. Тихо.       Да. Небесная тишина.       - Как же здорово, когда не стреляют... ------------------------------------ * Рио-Рита. Желательно слушать классический вариант, а не миксы, ремиксы и прочую дребедень. Например, тут http://zaycev.net/pages/21840/2184023.shtml И поскольку это, в принципе, просто танцевальная музыка, Александр поёт в рифму первое, что приходит в голову. Мотив, в частности, тот, где в оригинале первый раз вступают кастаньеты. ) ** Александр Блок «Шаги командора» *** А, кстати, у Ярослава Гашека есть совершенно великолепный рассказ на подобную тему. «Идиллия винного погребка». История штука не однозначная, и пишут её далеко не розами по шёлковому полотну, но такие вещи читать очень полезно, чтобы мозги не разжижались. У каждого из антагонистов. http://www.kouzdra.ru/page/texts/short/gashek-idillya.html **** Спецслужбы, соответственно, ГДР, США и УК. ***** Curtiss p-40. Истребитель ВВС США времён второй мировой. http://img.photobucket.com/albums/v292/lisrezoly/43A045104400442043804410.jpg Улыбаемся и машем. :) ****** в переводе Константина Бальмонта