Неисправимая жизнь

Меллори Ну ладно. Ладно, я дура. Не то что бы после пережитого меня могло хоть что-то удивить, но головная боль была действительно впечатляющей. Будто, уже управившись с кожей, мышцами и костью черепа и принявшись за мозговую кору, путь в теплые пульсирующие недра моего мозга проедала огромная личинка. Даже две — в затылке и лобной доле. Я сжала зубы и глубоко вдохнула через нос. Сидящая слева от меня О’Нил нервно постукивала по рулю ногтями. Изи отчего-то решила пореветь и теперь тихо всхлипывала, уткнувшись мне в плечо и игнорируя все вопросы о том, что не так. Я надеялась, это не из-за того, что у нее что-то болело. Но выяснить наверняка не могла — она игнорировала абсолютно все вопросы. Гадкое чувство. Возвращаясь к первоначальной мысли: я действительно серьезно сглупила. Мне настолько хотелось свалить от всех этих ребят и их раненного брата-друга-неважно, что я и забыла, что теперь только рядом с ними мы в относительной безопасности. И у О’Нил, кажется, случилась небольшая истерика по этому поводу. Не то что бы это вызвало во мне злорадство или ликование, но я ждала этого срыва все проведенное рядом с ней время. Она была слишком терпелива и доброжелательна, прям до зубовного скрежета, так что сейчас я испытывала в какой-то степени облегчение. И немного стыд, но не перед ней, а перед самой собой. Я была согласна далеко не со всем, что она говорила, но доля правды в ее словах была: сейчас самым безопасным было остаться с ними. И именно сейчас, когда я это осознавала, все обычные нормальные люди представлялись мне словно сошедшими со стенда, рекламирующего зубную пасту. Я бы все отдала, чтобы оказаться на приеме у нормального врача, зайти и выпить кофе в МакДональдсе, поругаться с соседями и послушать, как Рэй причитает о том, что не может влезть в джинсы, которые носила в старших классах. И вообще проснуться и понять, что это был всего лишь кошмар, а потом пойти на работу и рассказать Року, какая забавная роль ему была уготована в моем сне. Но вместо этого я смотрела влево и видела недовольную О’Нил. Злобный сосредоточенный взгляд, посеревшее жирно лоснящееся лицо со ставшей куда более заметной сеткой морщин, спадающие на лоб грязные слипшиеся пряди волос, мешки под глазами. Мне стало ее жаль, в какой-то степени. Не то что бы жалость порождала хоть какую-то симпатию, но мысль о том, что когда-нибудь я могу превратиться в вот такую же потрепанную помощью мутантам тридцатилетнюю дуру с потерянной жизнью, заставляла содрогнуться. Но сейчас… Сейчас я была зла. Не так, как перед толпой придурков в белых халатах, но желание дать О’Нил в челюсть было каким-то уж слишком навязчивым. Как она там сказала? Не у меня одной был плохой день? Забавно. Я-то думала, сегодня у меня был худший день за всю мою жизнь. Даже по-сравнению с несколькими предыдущими днями. Но сравнивать нас с Изи и всю эту свору отважных самоубийц? То, что О’Нил добровольно позволила своей жизни превратиться в чехарду из неудачных дней, не дает ей права обвинять меня в эгоизме. Не я виновата в ее незавидной участи. Не я обеспечила ее мужу жизнь, в которой ему запросто могут пустить пулю в плечо. Они сделали это вместе, и сделали осознанно. Решили, что, вероятно, будет неплохо дружить с мутантами, когда-то очень давно. Мутанты, в свою очередь, добровольно нацепили на морды цветные маски и позволили себе начать геройствовать, еще задолго до появления в их жизни меня. И, как итог, они добровольно принялись усиленно спасать и попутно ломать психику мне и моей маленькой сестре. Они не могли не оценить все риски. Отнестись с пониманием? Ну конечно! Дайте только из фургона выйти — в ноги брошусь! И — сюрприз, — они все еще мерзкие зеленые монстры. И я… не могу. Не могу как-то привычно взаимодействовать с ними в спокойной обстановке. Это неправильно. Они не люди. Они животные — и могут быть непредсказуемыми. С любым головорезом на этой земле не так опасно, как рядом с ними! Но что хуже всего!.. … хуже всего мне было от мерзкого осознания своей неправоты. От одной этой мысли все мое нутро сжималось. Забавно, что стоило столь же категорично настроенному Джонни исчезнуть с горизонта, как мне снова стало невыносимо общество тех, о ком я мечтала парой часов ранее. Я сказала Джонни: они живут, как люди. Но сама находила любое объяснение их человечности, кроме самого прямого. Я сказала Джонни: они ничего мне не сделают. Но сама боялась их, представляя, с какой легкостью, издав утробный животный рык, они могут разорвать меня на части. Я уже их не ненавидела и не боялась. Но боже, как же я их ненавидела и боялась. Серьезно. Я предпочла бы взорваться тогда на балконе и прилипнуть бурыми ошметками к стене в гостиной. Ничего этого не было бы. Никто бы не требовал от меня понимания и сочувствия за безвозвратно искалеченную, но ведь спасенную же жизнь. Я бы никогда не вставала перед выбором возможности доверия огромным черепахам-мутантам. Стрелку моего морального компаса не крутило бы со скоростью света. Я была бы мертва и мне было бы плевать. И я была почти зла на Изи за то, что только из-за нее я гнала от себя эту мысль. Для нас с сестрой все это дерьмо было впервые. И я изначально готова была ногами отбиваться, лишь бы не влезать во все это. Но сейчас у нас просто не было выбора. В этой ситуации я была неправа. Эйприл — права. И от этого осознания мне еще сильнее хотелось ей врезать. И себе заодно. — Нет, — вдруг хрипло выдавил гениальный Донателло где-то позади. Я невольно прислушалась: до этого он преимущественно молчал. — Черт, нет. — Что это? — спросил Леонардо. — Его бок. Если есть проникающее в брюшную полость… — Все настолько плохо? — Сейчас вижу, что да. Поэтому и сказал вызвать Зака. — О, еще один Какой-то Чувак. Семейный доктор, видимо. Или хирург, закрытый в тесной каморке в их логове и оперирующий за еду. Хотя, вон, уже есть по крайней мере три сердобольных придурка, добровольно помогающих мутантам. Один из них уже предположительно женатый и мертвый. Чудесные у нас тут перспективы. — Если задет кишечник или серьезно повреждены сосуды, все очень плохо. — Мы не знаем этого точно, так? — И если не узнаем в ближайшее время, будет еще хуже. — И что теперь делать? — влез Микеланджело. — Для начала — донести до дома, — вот этого лично я представить себе не могла. Воображение спотыкалось на первом же этапе — просовывании зеленой обмякшей туши в люк. Не говоря уж о том, как тащить его по грязным тоннелям. Ничего не хочу сказать, но с такой долгой и полной антисанитарии дорогой домой, думается мне, что Рафаэлю каюк. — Если выявлю свободную кровь в брюшной полости — ждать Зака. Эйприл, что он сказал? — Грузовик сломался, — ответила О’Нил, зло покосившись на меня, будто я могла им еще и грузовик сломать. Силой мысли, не иначе. — Он едва успел выехать из Нотргемптона, как полетел двигатель, что-то с цилиндром. Он пытается разобраться, но к моменту моего звонка никаких продвижек не намечалось… Тут Леонардо спросил: — Анна с ним? — О! Еще одна. — Может, получиться связаться и получить инструкции в процессе? — Лео, я в последний раз пытался такое практиковать с твоим гемотораксом пару лет назад, и в итоге решил плюнуть и не рисковать. Лапаротомию мне не сделать при всем желании, не говоря уж об остальном, — как-то виновато ответил Донателло. Мда, если с их панцирями схлопотать перитонит, это прямая дорога на тот свет. Не то чтобы я чувствовала сожаление или типа того, но если они потеряют брата из-за операции по спасению меня, станут еще агрессивнее. — Но мы же еще не знаем точно, повредилось у него там что-нибудь, или нет, — снова влез Микеланджело, но уже как-то неуверенно. — Не знаем, но грязи тут много, — заметил Донателло, видимо, в этот самый момент ворошась в разодранном мясе. — И по плечам и шее у него явно следы когтей, но бок… Изи? Я слишком поздно спохватилась, чтобы послать его куда подальше, и сестра уже встрепенулась и обернулась, заглядывая назад. Она испуганно икнула и разом побелела, как мел. Я рывком вернула ее голову в прежнее положение, краем глаза тоже заметив огромное тело, закрытое простыней с местами проступающей кровью. Уже в таком положении Изабель ответила: — Да, Донни?.. — Ты ведь видела ту особь, с которой Раф подрался? Может, видела, как оно повредило ему бок? — Какого… — снова начала я, но Изи уже затараторила, быстро и громко. — Оно было такое… тонкое, высокое и желтое, с черными такими выпуклыми глазами, но быстрое и очень сильное, и еще у него были клыки… — она вытянула худую руку вперед так, чтобы им было видно и отмерила какую-то часть своего предплечья указательным и большим пальцем. — Вот такие вот! И оно всадило ему один такой прямо в бок, а он потом его доставал и ненадолго терял сознание, и я говорила ему «не ходи, не ходи никуда», но он все равно рвался к вам… Я замерла, чувствуя, как от ужаса отяжелели внутренности. Это неправда. Этого не может быть. Этого не могло произойти с ней. Она еще маленькая. Ей тринадцать лет. Я сглотнула, осознав, что происходило то, чего я боялась: пока я переживала весь этот гребаный кошмар, моя сестра не находилась в безопасности, нет. Ей в сравнении со взрослой способной хоть как-то себя защитить мной пришлось намного хуже. Я могла сделать все по-другому. Могла поступить правильно. Могла оставить ее в клятом черепашьем логове, преодолеть свои чертовы опасения, но откуда, ОТКУДА мне было знать? Я могла что-то сделать, я могла как-то… я могла… Ты плохая сестра. — говорит мне Изи три дня назад, собираясь в школу, здоровая и невредимая. Я сжала зубы. Посмотрела на грязно-кровавые разводы слез на ее лице. Меня было затрясло, но я вовремя вернула контроль. Не зная, что сейчас сделать своими странными, грязными, неуклюжими руками, как крепко обнять ее, чтобы ей стало лучше, я зачем-то позвала: — Изи… Она посмотрела на меня, и все мое нутро дрогнуло от боли. — Да? — Я… Я люблю тебя больше, чем кого-либо когда-либо. Пожалуйста, прости меня. — Я больше ни за какие коврижки не оставлю тебя одну с черепахами даже в пределах одной комнаты, и это не обсуждается. Она посмотрела на меня, и от ее застывшего пустого взгляда у меня по коже пробежали мурашки. — Ну, да. Удачи с этим. На мгновение поволока жуткой тьмы в ее карих глазах и я остались одни во всем мире. Ни черепах-мутантов, ни их друзей и знакомых, ни многочисленных угроз нашим жизням. Только я и моя вина перед маленькой сестрой. И невозможность вымолить прощение. — Придурок, — устало констатировал тем временем Леонардо. — Ты придурок, Раф. Донни, тебе это ничего не напоминает? — Нет, а должно? — Вот в том-то и дело. Такого я в нашей практике не помню. — Раф сказал еще, что Донни придется очень весело с изучением новой формы жизни, — снова встряла Изи, но как-то пугающе вяло. — Да уж, развлекаюсь, как могу, — тяжко вздохнул Донателло. — Лео, позвони Заку. Проконсультируюсь лучше до, чем в процессе. Я не знаю, был ли семейный доктор на громкой связи, но почему-то кваканье в трубке было таким громким, что сказанное я различить не могла, но именно само кваканье слышала. — Закария, это Донателло… Да, мы везем его домой, — послышался квак в трубке, а голос Донателло разом зазвучал как-то по-другому, стал жестче. — Ну, из серьезного: черепно-мозговая, плюс на него напал новый образец, в правом боку рана, брюшная пластина с этой стороны сломана. Нет, буквально раскололась на части. Ну, подозреваю, изначально она просто треснула, но он в последние часы на месте не сидел и добил ее, — послышалось долгое, гневное кваканье. — Потому что это Раф, потом его ругать будем. Грязи море, раневой канал глубже, чем сначала показался, возможно, есть проникающее в брюшную полость. Нет, оно не просто драло, оно еще загоняло клык вглубь. Я тоже думал об этом, кровь взял. Кажется, оно сначала просто укусило, потом почувствовало пластину и решило отгрызть ее, — снова очень продолжительное кваканье. — Как я сделаю это, не повредив пластину еще больше? Что?.. Нет, у нас же… у нас нет под ними… Только мягкие ткани, и они тоже серьезно повреждены, откуда я?.. Я наделялся сохранить эту часть панциря… — Мел, — шепнула Изи, всхлипнув. — Мел, он сломал себе шею… Господи, он сломал себе шею, и это я виновата… Я покалечила его, Мел… — С чего ты это взяла? — шикнула я, украдкой оборачиваясь и силясь рассмотреть то, чего не успела выцепить взглядом в первый раз. — У него эта штука вокруг шеи, — лихорадочно и быстро шептала Изи, сбиваясь, всхлипывая, вцепившись в ворот моей куртки и смаргивая слезы. — У него эта штука, потому что он сломал себе шею. Он бы не допустил, чтобы ему сломали шею, если бы не был так серьезно ранен… Я никогда не смогу сказать Лео, Мел. Ты должна будешь сделать это… — Хэй, — может, чуть резче, чем хотела, перебила ее я. — Легче, не паникуй. Эту хреновину часто применяют еще в качестве меры предосторожности. Воротник Шанца. Если, например, он башкой сильно ударился. Они же не знают, насколько там все серьезно, есть ли трещины или оскол… — я осеклась, заметив, что Изи действительно очень внимательно слушала, и здраво рассудив, что знать всю подноготную сестре сейчас было необязательно. — Кхм, то есть, ну, знаешь, всякие там… мелкие… косметические повреждения. Чтобы таких… очень маленьких вмятин на черепе не осталось, и он не мучался потом с головными болями. Поэтому пока обездвижили и шею, и голову. — А зачем они пристегнули его какими-то ремнями?.. — тревожно нахмурившись, снова спросила Изи, не отрывая от моего лица взгляда заплаканных опухших темных глаз. Будто ждала, что вот сейчас я в чем-нибудь совру, она заметит и можно будет спокойно устроить истерику. — Все для того же — скорее всего, его надо обездвижить, пока руки не дойдут до нормального лечения, — объяснила я, положив подбородок ей на макушку. — По-другому еще говорят — иммобилизовать. Она помолчала, крепко прижимаясь ко мне всем своим маленьким тощим телом. Оттого, как сильно выпирали ее лопатки и дрожали руки, хотелось что-нибудь разбить. Донателло торопливо объяснял голосу на том конце провода, что чтобы нормально произвести крохотный разрез посередине брюха и правильно поставить лаваж, нужно распилить Рафаэля вдоль чуть ли не полностью. Изи передернуло, меня почему-то тоже. — Есть… есть шанс, что ты сможешь быть здесь сегодня?.. — спросил мутант чуть погодя, и трубка квакнула почти сразу же. — Ясно. Этого… я не смогу, — рассерженный квак. — Нет. Нет, как раз-таки я оцениваю себя и свои возможности трезво. Ну, что тут сказать. Думается мне, что Донателло прав. Чего-то конкретного я не услышала, но примерную картину представляла. Почистить от всякой дряни мягкое человеческое брюхо — та еще задача, что уж говорить о брюхе бронированном. В теории, наверное, можно удалить брюшные пластины, поставить лаваж, а потом все приклеить назад… Да шучу, конечно, такого даже в теории сделать нельзя. Это же не домашняя черепашка, на которую ненароком наступили. Что-то от черепахи может помочь прижиться каким-нибудь эпоксидным нашлепкам на пластинах, но что-то от человека непременно среагирует на это раздражением или гниением швов на мягких тканях. Это в теории. На практике его еще как-то разрезать надо. Господи, Рафаэль с очень большой вероятностью умрет от перитонита. Возможно, даже калового. И это разрушит Изи изнутри. И я буду той, кому придется принять и по возможности сгладить ее реакцию. — Эй, — я осторожно убрала за ухо прядь ее волос, прилипшую к крови на щеке, и тронула губами затылок. — У тебя что-нибудь болит? Прямо так… невыносимо. Не терпи, скажи, если что-то не так, окей? Она вздрогнула. — Я не знаю. Вроде все понемногу. — Знаешь, — я шумно вздохнула. — Мне бы очень хотелось узнать первой, если ты почувствуешь себя плохо. Не геройствуй, ладно? — «Но и не ной почем зря». — Что? — «Не геройствуй, но и не ной почем зря». Так папа тоже говорил. — Она, вперив невидящий взгляд в одну точку, рассеянно почесала нос. По какой-то необъяснимой причине это выглядело больно. И жутко. Я отчетливо почувствовала пробежавшие по затылку и шее мурашки. — Девочки, на выход! — вдруг приказала О’Нил, резко затормозив. — Майки, проводи их. — Мы разделяемся? — спросила я все еще с некоторым подозрением. — Об этом речи не шло. — Микеланджело отведет вас в логово привычным путем, остальные помогут занести Рафаэля через черный ход, созданный специально для таких случаев, — быстро объяснила она. — А теперь — будь добра, поторопись. Счет идет на минуты. На эти ее слова Изи среагировала быстрее, чем я, и так сильно дернула ручку дверцы, будто хотела выломать ее. Прошипев мне что-то вроде «ну, быстрее давай», сестра выпрыгнула наружу. Я молча вышла за ней, поежившись от холодного воздуха. В то же мгновение О’Нил дотянулась до дверцы с водительского сиденья, и резкий хлопок всколыхнул мои волосы. Фургон сразу же сорвался с места, и мы увидели стоящего по другую его сторону Микеланджело. Он, кажется, улыбался. — Все будет в порядке, давайте за мной. Тут… — он прервался, и его голос задрожал. — Тут недалеко, и отец нас уже ждет. — Да мы уж поняли, — буркнула я, взяв вяло сопротивляющуюся Изи за руку. Его дружелюбие и, как следствие, некоторая беззащитность в сравнении с остальными соблазняли между делом уколоть его, как не удалось уколоть Эйприл. Но я промолчала. Почему-то идея сделать ему больно не приносила сейчас прежнего удовлетворения. Он, к тому же, единственный из них правда помог мне выбраться и спастись. — Ну и ночка, да? — с очевидно напускной беззаботностью бросил он и начал невпопад что-то насвистывать. Изи нервно хохотнула и ее всю пугающе передернуло, будто кости решили поменять положение. Я попыталась вглядеться в ее лицо, но она вывернулась и пошла чуть впереди. Наверное, даже при условии отсутствия прямых обвинений, все здесь понимали, что в произошедшем я косвенно, но виновата. Существую тут внаглую, знаете ли, а близкие за меня умирают. Думаю, правда, здесь и я могу их понять. Если бы какой-то человек рушил мою жизнь одним лишь своим существованием, да еще и брыкался, я бы тоже довольна не была. Суть скорее в том, что ко мне вдруг пришло осознание, что черепахи здесь не просто геройствуют. Не память моих родителей чтят. Мое существование, вполне вероятно, подвергало опасности не только «сотни невинных людей», о которых говорил Леонардо. Но и их самих. Их семью, если угодно. Они, конечно, бесспорные «борцы с преступностью», но только личные мотивы способны толкнуть на такие жертвы. К тому же, в один из наиболее критичных моментов они без колебаний выдали меня врагу, чтобы не жертвовать мужем Эйприл. Здесь вся картина героической жертвенности сыпалась. Они готовы были жертвовать собой не ради меня, но ради своей семьи. Но и терять друг друга, разумеется, не хотели. И сейчас, когда потерять кого-то все же придется, они, должно быть, хотят взять меня за голову и раздавить ее. Но вынуждены вести к себе в логово и помогать. Что ж. Паршиво. Паршиво в этой ситуации быть мной. Представила, как маме положили меня на живот через несколько минут после моего рождения, и она посмотрела на меня и подумала: «О да, чел, этот ребенок точно разрушит не одну жизнь». И не только человеческие, мам! Микеланджело остановился и знаком остановил нас. Я посмотрела на небо: черное, такое, что если долго всматриваться, может создаться иллюзия слепоты. А ведь меня даже не убить. Всем в этой игре я нужна живой. Какая, должно быть, досада. Что еще хуже — огромные зеленые мутанты единственные, кто при этом видит во мне хотя бы намек на живого человека, а не опытный образец. — Спасибо, — бросила я мутанту, пока он спускался в предусмотрительно открытый люк. Он остановился, и в относительной близи я увидела, что его нечеловеческие глаза блестят от слез. Изи тоже замерла и уставилась на меня. — Я… я знаю, что у твоей… семьи были проблемы. Спасибо, что не забыл обо мне и спас, Микеланджело. Наверное, я сказала это, потому что боялась за свою жизнь. Вспышки гнева у всех бывают. В случае спонтанного решения прикончить меня совесть будет мучить его чуть сильнее, если я скажу что-то хорошее. Он же вроде очень сентиментальный, этот Микеланджело. Добрый даже. Некоторое время мутант не шевелился, опустившись наполовину в темную разинутую пасть открытого люка. Затем натянуто улыбнулся. Всякая человеческая эмоция на их нечеловеческих мордах выглядела так, будто слой зеленой, толстой кожи на деле очень тонкий, сорвешь — а там розовая щека. От этого становилось не по-хорошему жутко. Нельзя ничего сорвать. — Спасибо, что согласилась на мой план, хоть я и не был уверен, что он сработает, — усмехнулся мутант, спускаясь наконец в люк. — Так ты же был уверен. — Нет, я, как говорит Донни, просто сделал упор на меньшую процентную что-то там. В принципе, как я и думала. Но мне стало легче, потому что Микеланджело вообще не звучал готовым спонтанно раздавить мне голову. И то хорошо. Изи слабо улыбнулась мне (о, мир, ты прекрасен). Я же взяла ее под мышками и опустила в люк наполовину, на свой страх и риск передавая мутанту с рук на руки. Хотя, о чем я? Если уж они не хотят прикончить меня, то об Изи даже подумать в таком ключе не могут. Она же… строго говоря, чертова прелесть. К слову, настолько легкая, что я невольно задалась вопросом, весит ли она сейчас хотя бы больше сорока. В принципе, кого я обманываю — тридцати пяти. Промелькнула мысль: если это снова гормоны, то дело действительно дрянь. — Вот так, аккуратно, — послышалось снизу. Судя по всему, Изи успешно поставлена на свои две. Я спустилась следом, по привычке нервничая, что потеряла сестру из виду больше, чем на секунду, но мимолетно радуясь сухости под ногами. Быстро нащупала в темноте худенькое плечо и нашла руку, стараясь игнорировать мерзкий, вмиг окруживший нас запах. Темнота была настолько непроглядной, почти осязаемой, что, казалось, уже забулькала в ушах, носу и глазах, переполняя голову. Микеланджело щелкнул фонариком, и луч света развеял иллюзию. — Давай-ка держаться вместе в этот раз, хорошо? — предложила я, погладив центр маленькой ладошки сестры большим пальцем. Изи вдруг остановилась, обняла меня за пояс и вздохнула: — Мне страшно. Я замерла и похолодела сама. Это было слишком. Я порывисто схватила ее за плечи, как могла мягко развернула к себе и уверенно сказала: — Хэй, я буду с тобой. Я буду с тобой, чем бы все это сейчас ни закончилось. Я знаю, раньше мы даже вместе всегда были поодиночке, и я орала на тебя и обвиняла и обижала. Но не теперь. Не теперь, когда я так рада простому факту, что ты, блин, жива. — Ты больше не будешь одна, — я погладила ее по голове, и сестра подняла ее, и я догадалась, что она тоже пытается угадать местоположение моего лица в темноте. Меня переполнило совершенно неожиданной и нехарактерной нежностью. — Ты больше не будешь одна, Изи. Я обещаю. Микеланджело, до этого тактично молчавший, кашлянул. Опомнившись, я снова взяла сестру за руку, и мы двинулись за ним. От этого странного и спонтанного откровения сердце впервые за долгое время било по ребрам не от страха, а от облегчения. Запах канализации вдруг стал менее отвратным, а тело почти перестало болеть. Изи тихо плакала и сжимала мою руку, и ее всхлипы некоторое время были единственным, что нарушало тишину, кроме эха наших шагов. Потом Микеланджело, пытаясь отвлечь себя, нас или всех сразу, начал болтать о том, что неплохо бы везде в канализации приладить маленькие фонарики, чтобы было не так темно. Я слушала его и почти не чувствовала раздражения. * * * Дорога заняла минут десять, если не меньше, и это было достаточно удачным обстоятельством — смыть с Изи кровь и осмотреть ее при нормальном свете хотелось просто неимоверно. Но перед самым входом в логово Микеланджело вдруг замер. Насколько это возможно при его комплекции, ссутулился и заметно напрягся. Я тоже инстинктивно напряглась, на всякий случай вспоминая, чего еще такого хорошего ему можно в случае чего сказать. Изи оказалась проницательнее меня: — Майки, с ним все хорошо. Ах, вот оно что. Микеланджело не ответил. И не шевельнулся. Подозреваю, что о вероятной невозможности Рафаэля дожить до операционной мы подумали хором. И о том, что точно станет известно, когда откроется эта дверь. — Изи тоже нужно как можно быстрее осмотреть, — напомнила я в свою очередь. С одной стороны, я как-то бестактно сместила фокус с его брата, но с другой — чего еще от меня можно было сейчас ожидать? — Пожалуйста, открой дверь, Микеланджело. И с «пожалуйста», и по имени, и даже не «урод». Ну просто комбо. Как тут откажешь. Но он медлил еще долгие несколько секунд. Нежелание скорее узнать, как точно обстоит дело с членом семьи — пожалуй, не то, что я могла понять. Блин, ну лучше же узнать, что умер, чем мучиться здесь, разве нет? Микеланджело вздохнул, будто очнувшись, быстро разблокировал дверь и пропустил нас вперед. Странное дело: по тоннелю мы шли спокойно, но стоило снова выйти на свет, началась суета и паника. Я ускорила шаг, бережно придерживая Изи за плечи, и спросила у мутанта: — Кто-то сейчас может помочь с ней? — и, не дожидаясь ответа, окликнула: — Кто-нибудь! По счастью (по счастью ли?), за плотной тканью занавеси нас ждал крыс. Я вздрогнула, увидев его, но в целом практически не выдала страха и отвращения. Было не до того. Он молча кивнул мне и взял Изи под локоть, намереваясь увести нас туда, где, надеюсь, есть теплая чистая вода и бинты. Желтый электрический свет снова дал возможность видеть кровь на одежде сестры и ссадины на ее лице, и кроме них я ничего больше не видела. Но Изи вдруг резко остановилась и даже попятилась, будто увидела что-то страшное. У меня ушла доля секунды, чтобы понять причину. — Мастер Сплинтер, Рафа уже… уже привезли? — спросила она, запнувшись, и я краем глаза заметила Микеланджело, собиравшегося, видимо, спросить о том же. Обоими очевидно завладел страх пройти дальше и случайно увидеть его, возможно, труп. — Немногим ранее вас, — ответил крыс совершенно спокойно. Удивляло, как он мог даже не дрожать голосом, когда существо, вроде как считающееся его ребенком, умирало где-то в этих комнатах. Возможно, его вытянутая морда, в отличие от черепашьих, просто не могла отразить всех душевных терзаний. К тому же, может, его голос и не способен дрожать. Временами и его речь звучала не вполне внятно. Может, из-за гибридного артикуляционного аппарата. Да и, в общем-то, мне насрать. — Они все готовят его к операции, — продолжал тем временем крыс, обращаясь скорее к Микеланджело, а не к нам. — Леонардо, Эйприл и Донателло сделают все возможное. Я верю, что Рафаэль справится. — Что мне нужно делать? — тут же, чуть ли не перебивая, спросил Микеланджело. В голосе мутанта слышалось столько отчаяния и бессилия, что даже мне стало как-то неловко. Крыс отпустил локоть Изи, повернулся к своему… сыну? воспитаннику? Крысиная крохотная рука, которую он положил черепахе на предплечье, была сухой, худой и темной, похожей на маленькую кляксу. Сплинтер смотрел на Микеланджело одну долгую секунду, а потом произнес: — Сейчас мы можем только ждать.

* * *

Изабель Коленку защипало, когда смоченная теплой водой ткань прошлась по ней снова. Но боль была где-то далеко, и я даже не отреагировала. Мел это, кажется, пугало. Она всматривалась мне в лицо, но и сестра для меня тоже была где-то далеко. Будто за плотной, неразрывной, но и не видимой завесой. Рафаэль в эту самую секунду лежал на операционном столе. И его панцирь пилили. Это не просто предположение — я слышала долгий дребезжащий звук уже минуту. Именно он и отдалил от меня весь мир. Заставил вслушиваться только в него. Думать о нем. Представлять, от чего он исходит. Какая-нибудь особенная хирургическая пила, как в фильмах. Моторчик, круглое лезвие. И кость под лезвием. Живая кость. — Ничего не стало болеть сильнее? — спросила Мел, беря меня за руку и начиная обрабатывать разбитый локоть. Я пожала плечами. Всякая боль сейчас приглушалась страхом. Мучительным, леденящим нутро ожиданием: будет ли мой друг жить? Я нарочно представляла его здоровым, с целым, за исключением неглубоких белых царапин, панцирем, — чтобы настроить себя на правильную волну. Но получалось обратное. Этот его образ делал только больнее, потому что я знала, что никогда уже его таким не увижу. Даже если он выживет, даже если поправится, его панцирь навсегда сохранит на себе следы моей трусости, моего позора, моего стыда перед ним. Меллори взяла пинцет и отлепила от другой моей коленки кусочек стекла. Положила в железный лоток к еще парочке таких же. Обработала коленку чем-то щиплющим. Моей самой главной проблемой сейчас считалось левое плечо. От плечевого сустава до локтя его украшала огромная малиновая ссадина, противная и липкая. Рука почти не поднималась и очень больно шевелилась, и Мел боялась, что у меня перелом. А я на это надеялась и еще надеялась, что ключица или плечевой сустав как-нибудь криво зарастут. Комната, в которой мы сейчас находились, была в меру просторной, с серыми стенами и всего несколькими предметами интерьера -, двуспальной кроватью, тумбочкой с включенным светильником на ней и шкафом — без резьбы, но с выцарапанной на дверце надписью «Майки был в сдесь и Раф об ниво бился» — и две рожицы рядом: веселая и свирепая. Пара трещин на стенах в качестве декора. Зеленый ковер на полу со смешным выцветшим рисунком футбольных мячей. Когда Меллори меня раздевала, было легче. Когда мы смывали с меня грязь и кровь и мыли волосы в ванной, было легче. Когда я безучастно смотрела, как она наспех моет свое лицо и руки по локоть, было легче. Сейчас же я сидела в одних трусах и майке на чистой заправленной постели, а моя сестра, сидя передо мной на корточках, усердно обрабатывала мои незначительные раны, только усугубляя муки моей совести. Я не достойна того, чтобы получать такую помощь. Эти раны — всего лишь царапины. Я от них не умру. От них, может, даже и шрамов-то не останется. Но я всей душой желала, чтобы остались. Большие и уродливые шрамы: неровные, вспухшие, розовые, — и на самых видных местах. Чтобы Раф увидел меня, когда выздоровеет, и возненавидел чуть-чуть меньше. — Изи, — позвала Мел и вдруг взяла меня за подбородок. — Мне нужно, чтобы ты сказала, чем еще ты особенно сильно ударялась, чтобы я знала, где смотреть. Хорошо? Я снова пожала плечами. — Я пару раз упала на спину, на плечо и на попу. Вроде, все. Меллори заметно напряглась. От этого стало тошно. — Ты уверена? Сейчас где-нибудь особенно сильно болит? Поясница? Я вдруг вспомнила: — Ну, еще пустая банка из-под краски на голову. Малышка, дверь! Бегом! Изи! Изи, мать твою! Я закрыла уши и зажмурилась. Глупо, конечно. Кричали-то мне на этот раз не извне. Уже поздно реагировать, поздно бежать. Перед глазами проступил желтый от света лампочки пол, и кляксы крови на нем вспыхнули, как огни сирены, от нечеловеческого визга. Меллори испугалась не на шутку. — Господи, болит?! Изи, больно? Ты слышишь меня? Она кричала откуда-то из долгих коридоров логова. Когда мастер Сплинтер провожал нас до комнаты, я увидела вдалеке на полу вереницу темных пятен, уходившую за угол. И меня впервые за вечность ощутимо затошнило. Сейчас я вспомнила это, и мои пальцы будто снова стали липкими. — Изи! Посмотри на меня! Кровь на моих руках вдруг перестала подсыхать. Она начала капать. Капать и капать, не заканчиваясь. Я сложила ладони лодочкой, и она заполнила их. Переполнила. Как же мне залить ее обратно в рану? Водолазка с утятами тоже пропиталась ей, и все вокруг, и я, и Раф, и моя душа теперь тоже заляпана, забрызгана, пропитана его неостанавливающейся, непослушной кровью. Кровь, кровь, кровь. Звуки дребезжащей пилы совсем близко. Я наклонилась. Из вишневых глубин кровавого бассейна всплыло лицо монстра и улыбнулось мне, своей главной подельнице. — Изи! — снова позвала Мел, и пила затихла. Перед моими глазами — ничего, кроме моих же ног в черных соцветиях синяков. Надеюсь, сестра не отвлекла Донни. Я подняла голову, и увидела за ее плечом обеспокоенных Майки и мастера Сплинтера. Быстро сгребла покрывало и накинула себе на ноги, поджав их. Мне стало стыдно. — У тебя истерика, детка, — констатировала Меллори, тронув мой лоб, будто на ладони у нее был какой-то особый датчик, определяющий это. Она никогда меня так не называла, а когда называли мама с папой — только насмешливо фыркала. Я уж точно не заслужила от нее такой милости сейчас. — Пойду принесу настой, — кивнул Сплинтер. — Я сделаю чай, — улыбнулся мне Майки. А меня бросило в жар. Если бы они знали — они бы мне больше никогда не улыбнулись. Меллори странно на них покосилась, но возражать не стала. Только вдруг попыталась меня обнять. — Да все хорошо, просто голова закружилась, — заверила я, вырываясь и нервно отползая в угол кровати, и вдруг почувствовала, как с моего подбородка капают слезы.

* * *

Прошла вечность. Ну, или полчаса. Меллори безуспешно пыталась уложить меня в постель. Я тайком чесала забинтованные и заклеенные пластырем участки кожи и боялась надолго закрывать глаза, но не говорила сестре об этом. Она уверяла меня, что мне нужно лечь и отдохнуть. Будто сейчас где-то неподалеку не умирал по моей вине чей-то брат, сын и друг. Я встряхнулась. Не «умирал». Проходил через сложную операцию. Но не «умирал». Маленькая черная чашечка с успокоительным стояла на тумбочке и поблескивала круглым боком в скудном освещении. Там же стоял нетронутый чай. Я отказалась все это пить, а Меллори настаивала как-то вяло, и тема сама собой закрылась. Она все еще боится принимать от них еду. Она все еще боится находиться здесь. Невооруженным глазом было видно, как тошно сестре в логове черепах. Даже та произнесенная вслух благодарность для Майки, пусть и порадовала меня и удивила, но не слишком впечатлила — потому что не из благодарности была сказана. Мне кажется, моя сестра глубоко в душе предпочла бы умереть от рук людей, а не мириться с помощью от мутантов. Я вытянула руку вверх и посмотрела на свою ладонь с растопыренными пальцами. На ребре — ссаженная кожа. Пара синяков, я чувствую их под бинтом, но ничего серьезного. Под ногтями и вокруг них, как я ни выскабливала, осталась кровь и грязь. Совсем немного. Ничего, главное ведь, что не моей, правда? Я тряхнула головой, когда за глазами снова закололо, и глубоко вдохнула через нос. Меллори погладила меня по голове. Мне нужно собраться. Как ни крути, то, что я виновата в произошедшем, не дает мне права трусливо сидеть здесь и ждать, когда любые новости придут сами. Майки сейчас нужна поддержка. Мастеру Сплинтеру сейчас нужна поддержка. Когда Дон или Лео выйдут, чтобы сообщить обо всем, я тоже должна там быть. — Не хочешь пройтись? — рассеянно предложила я, обматывая себя простыней и кутаясь в одеяло. Одной рукой было сложно, но не смертельно. Болело, в общем-то, все, так что я не особо фокусировалась на боли в плече. Или хотя бы пыталась. Меллори что-то там протестовала, даже пыталась спрятать за спину мои кеды, но когда я невозмутимо прошлась до дверей босая — сдалась и даже любезно завязала мне шнурки. А я смотрела сверху на ее спину и думала, что теперь Меллори действительно единственная, кто может остаться со мной — так она сказала, пока мы шли сюда. Весь остальной мир, казалось, должен был сейчас излучать отвращение ко мне, а ее любовь вроде как безукоризненна. Что, конечно, утраивает отвращение: ведь любовь еще и незаслуженна. Я думала об этом всю дорогу к логову и плакала, потому что вдруг осознала, что Меллори действительно всегда будет на моей стороне. И от этого я чувствовала, что совершаю над сестрой какое-то насилие. Если бы жизнь ее не вынудила, она бы могла выбирать. И сейчас точно бы выбрала не меня. Вообще, я бы даже развила эту мысль: если бы тогда в парке Раф меня не спас, он бы сейчас был цел и здоров, а Меллори бы избавили от выбора без выбора. Не знаю: тошнило меня от себя или оттого, что я позволяла себе эти мысли. Клубок желто-черных змей в груди мешал нормально вдохнуть. Во рту было горько — не выполощешь. Я медленно и вроде даже как-то неестественно развернулась и вышла из комнаты, слушая, как Мел кряхтит, спеша встать с колен и последовать скорее за мной. На выходе я сразу отвернулась и не смотрела в ту сторону, где недавно увидела вереницу кровавых пятен, но она будто жгла мне меж лопаток, пекла, как клеймо, жестоко разорванное на кляксы прямо на коже. Я сгорбилась, и левое плечо будто иглой проткнули. — Изи? — Я в порядке. Мы с Мел вышли в гостиную — хэй, а вот и диван, на котором мы спали не так давно. А вот лаборатория Донни. Вот дверь в туалет, который мы с сестрой вместе искали. А здесь Раф осадил Меллори, когда она сказала про Донни что-то плохое. Я смотрела на все это — и будто разваливалась на куски, будто отпрыгивала от самой себя пружинами, прямо как те, что торчали из этого старого дивана. Мне хотелось все вернуть. Но у меня были только мои пустые руки с окровавленными ногтями. — Как ваше самочувствие? — На кухне горел свет, и Сплинтер услышал нас быстрее, чем увидел. Наверное, в иных обстоятельствах я бы дико постеснялась представать перед ним в простыне и одеяле, но сейчас мысль об этом никак во мне не отозвалась. Однако, стоило нам показаться на кухне, мастер тут же спохватился: — Простите мне мое невежество. Я привык жить с четырьмя сорванцами, постоянно норовящими тайком куда-то улизнуть, — он стоял рядом со столом, опираясь на трость, маленький и сухой. На столе дымилась чашка с, видимо, чаем. Майки нигде не было. — Мне стоило дождаться, пока вы войдете. — Нет-нет, все в порядке, — заверила я, думая, стоит ли мне, в свою очередь, извиниться за неподобающий вид, но промолчала. Такие ситуации вообще всегда заставляли впадать в ступор. Сразу вспоминаются казусы из школы: когда восьмилетняя ты предлагаешь новенькой девочке в красивом платке, забывшей коробку с ленчем, половинку своего сандвича со свиной котлетой, а она оказывается мусульманкой. Я вдруг покачнулась. Точнее, не так: меня покачнуло. Живот странно прихватило. — Изи, — Меллори, цепко ухватив меня за здоровое плечо, развернула к себе. — Тебе плохо? Изи? Голова кружится? Тошнит? Я, мотнув головой, ответила: — Не тошнит. И через мгновение ее осенило: — Ты ела у Рэй? А за ней и меня: — Неа. — Могу предложить вам остатки риса и овощное рагу, — тут же нашелся мастер Сплинтер, жестом приглашая нас сесть за стол. — Это немного, но… — Я… — начала было Меллори, и я скривилась, боясь, что она снова скажет какую-нибудь гадость. Но она вдруг замолчала. Пауза затянулась, она смотрела то на меня, то на мастера Сплинтера, поджав губы и нахмурившись. Наконец, она вдруг выдала: — С… спасибо вам за… э-э, такое великодушие, но… но можно я сама положу ей? — Меллори, вы устали. Уверяю, мне не составит… — начал мастер Сплинтер, но вдруг осекся. Видимо, понял, что она просила не из вежливости. Я поняла это еще до того, как она открыла рот. Спасибо, что на сей раз хоть чем-то прикрыла свою брезгливость, сестра. Плохо, конечно, прикрыла, но все же. — Что ж, конечно. Если понадобится моя помощь с микроволновкой или плитой, я буду недалеко… Ох, вот ведь черт. Не хватало еще после всех прочих оскорблений выгнать пожилого мастера с кухни, где он еще до нас спокойно пил чай. Это будет уже реально слишком. Одна довела сына операционной, другая гонит с кухни в его же доме. Сплинтер уже взял со стола чашку, и я увидела, что руки у него слегка подрагивали. — Нет-нет! — запротестовала я, по привычке попытавшись взмахнуть руками и тут же скорчившись от боли. — Пожалуйста, не уходите, останьтесь! Составьте нам компанию, я бы правда очень этого хотела. Выпалив это, я как могла выразительно посмотрела на сестру, попытавшись вложить в этот взгляд столько «я ничего не съем, если он уйдет», сколько могла. Дала мне обещание быть на моей стороне — так пусть соизволит быть. Она меня, кажется, поняла и улыбнулась так натянуто, что у нее показались смешные морщинки под глазами. — Эм… д-да. Было бы замечательно, если бы вы… остались. Я снова с надеждой посмотрела на Сплинтера. Оскорбили ли мы с сестрой его сейчас так, что по-хорошему нам следует уйти в дальнее странствие, пока мы не найдем способ вымолить прощение или искупить свою вину? Или пока не найдем священную золотую катану, чтобы ей же заколоться. Мастер Сплинтер едва слышно вздохнул и остался. Я уселась за стол, только сейчас понимая, что и так ничего не съем. Последний раз, когда я здесь сидела, вокруг были все члены этой семьи, включая Эйприл с Кейси. И они шутили, смеялись и были вполне счастливы. Если я сейчас съем здесь хоть одну ложку, меня попросту вывернет. Но Меллори так не считала. Натянув на ладонь рукав куртки, она открыла холодильник, предусмотрительно отклонившись и, видимо, ожидая упасть в обморок от ужасного запаха. Потом секунду постояла в недоумении и достала маленькую кастрюльку. В этот момент я подумала, что уж лучше бы дала мастеру Сплинтеру уйти. С микроволновкой сестра предпочла не связываться, а вот с плитой, кажется, разобралась — может, видела или использовала похожую у родителей Рэй. — У вас… всегда было так уютно? — спросила я каким-то странным писклявым голосом, лишь бы отвлечь внимание от Мел. — Это место действительно… ощущается домом. Какой же тупой вопрос. «О, у вас так уютно, да еще и сыновей можно в случае чего прооперировать! Отличная планировка, сами копали?» Мастер Сплинтер, кажется, улыбнулся и ответил: — Когда-то здесь было не так хорошо. Но место, где царит единение и любовь, всегда само собой становится домом. Во рту у меня разом пересохло. Едва ворочая язык, я выдавила: — Да, это чистая правда, — а потом, не успев себя остановить, выдала: — Что ж, будем надеяться, стены этого дома лечат. И осеклась. Господи, зачем я родилась на свет?.. От такого опешила даже Меллори, перестав на мгновение греметь посудой. Мастер Сплинтер, подняв было чашку, чтобы пригубить чай, поставил ее обратно. — И… — начала я, вовремя поймав себя на том, что вместо извинений зачем-то хотела сказать «итэдакимас» — и от одной мысли у меня потемнело в глазах. Я опустила голову, подавленно ожидая момента, когда мастер Сплинтер встанет и молча уйдет. Но вместо этого он вдруг сказал: — Что ж, я множество раз видел, что это действительно так. Дом и семья — два главных душевных целителя. А сильный духом всегда силен телом. Я осмелилась снова на него посмотреть. Впервые его лицо не вызвало во мне абсолютно никакого страха или отчуждения, даже отдаленного или глубоко спрятанного. Только вот теперь мне было стыдно в него смотреть. — З-значит, Раф точно поправится, — тихо то ли заверила, то ли спросила я. — Конечно, — кивнул Сплинтер, и выглядел при этом настолько уверенным, что я позволила себе открыто удивиться. — Мои сыновья сызмала не сидели на месте: падали, ранили себя, брали в рот что-нибудь, чего брать не стоило, — тут его голос смягчился, и я не смогла сдержать теплой улыбки. — Помню, как мне приходилось нервничать, глядя на них. Ведь они росли, а опасностей меньше не становилось. Когда они начали совершать первые вылазки на поверхность, глубоко в душе я не находил себе места. Но они были молоды и непослушны, и старой крысе было не под силу это изменить, как я ни пытался. Он вдруг прервался, хотя, кажется, хотел сказать еще что-то. Но вместо этого вдруг начал: — Однажды в канун Рождества Рафаэль… — Чем заняты? — Майки появился из-за угла и тут же подошел к мастеру Сплинтеру и накинул на него какую-то шаль. — Она была под ванной, — мягко оповестил он своего учителя и громко отодвинул стул рядом со мной. А заметив, как я подскочила на месте, пробормотал: — Ой, извини. Как сейчас себя чувствуешь? Появление Майки, как ни странно, заставило змей в моей груди снова мерзко зашевелиться. Он был абсолютно спокоен, вроде как даже в приподнятом расположении духа, но я понимала, что у нас с ним, вероятно, один и тот же способ справляться с ситуациями вроде этой. К тому же, у него смешно прыгал уголок рта, и родимое пятно на этом месте будто исполняло беспорядочный танец. Смерть прохаживалась по этому дому, как гостья, беспардонно дотрагивалась до немытой посуды в раковине, оставляла за собой следы из россыпи кровавых пятен, подгоняла стрелки на часах, забирая у Рафа время, а мы делали вид, что не замечаем этого. Но, конечно, замечали. — Мастер Сплинтер рассказывает нам историю про какое-то ваше Рождество, — нашлась я, бодро улыбнувшись. Появление Микеланджело так меня взволновало, что я спрятала под одеяло вмиг начавшие трястись руки и почувствовала, как взмокла спина. — Про то самое, когда Раф заболел, а я потерялся? — предположил Майки, и я живо заинтересовалась: — Ого, это много бед для Рождества, — ожидая продолжения рассказа, но Майки вдруг похлопал себя по животу: — Умираю с голоду. — Меллори как раз разогревает ужин, — мстительно улыбнулась я, глядя на вмиг вспыхнувшую сестру. Она снова поджала губы и устремила на меня умоляющий взгляд. Но я была беспощадна. — О да, Микеланджело. Садись, хватит на всех, — процедила она, снова поворачиваясь к плите. Примерно так же она обычно разговаривала с представителями органов опеки. — Круто, но у меня пицца с мармеладными червячками еще где-то была. Вы и сами, небось, голодные, — пожал плечами Майки. Должно быть, он тоже просто хотел поддержать разговор и не собирался есть. — Хэй, а что тогда все-таки было на то Рождество? — пыталась гнуть свое я, но тут же спохватилась: — Если, конечно, вы хотите рассказать нам. Майки подпер голову руками и посмотрел на своего учителя, и было в этом жесте что-то очень теплое и трогательное. Сплинтер вздохнул. — Давно я не вспоминал эту историю. Это было… ох, почти восемнадцать лет назад. Что ж, надо же, как летит время, — снова начал мастер Сплинтер, и я благодарно ему улыбнулась. Приятно было слушать о прошлом, в котором нас с сестрой здесь еще не было. Я закрыла глаза и представила, как падаю в темноту этого времени. Клубок змей в груди ворочался, но успокаивался. — Мои сыновья были еще совсем юными, но уже живо стремились исследовать мир вокруг. И это было, пожалуй, худшим временем в моей жизни, — вдруг усмехнулся он, и Майки слабо рассмеялся. — Они еще не выросли из старых хлопот: я следил, как хорошо Микеланджело почистил зубы, читал им на ночь, смотрел, чтобы никто не забыл поесть и помыть шею, — но к старым хлопотам прибавились новые: мальчики учились ориентироваться в канализации, начали тайком сбегать на прогулки и уговаривать меня оставить в качестве питомца любую канализационную крысу, которую им удавалось поймать в ловушки Донателло. — Я клянусь тебе, это были самые классные крысы на свете, — вставил Майки, посмотрев на меня и добавил уже тише: — Мне кажется, отец просто ревновал. Мастер Сплинтер нарочито громко кашлянул, и я засмеялась. Я попыталась представить Лео, Майки и Донни маленькими, и у меня, честно говоря, не слишком хорошо получилось. Как-то привычно стало видеть их большими и сильными. Я могла разве что попытаться уменьшить их до размера ребенка в действующем обличии, и это было больше забавно, чем мило. Мастер Сплинтер продолжил: — Накануне того Рождества Рафаэль сильно поранил ногу и скрыл это от меня. Это было уже не в первый раз. — Я как-то странно согласно кивнула. Вспомнила, как Раф отрывал от себя мою недоперевязку и громко ругался. Видимо, он с детства был таким же упрямым и противным в подобных вопросах. — Но тогда это было намного серьезнее, потому что рана сильно загноилась, а я заметил это слишком поздно. Я посмотрела на Меллори: та, тоже слушая историю исподтишка, покачала головой: неудивительно, мол. Я очень надеялась, что от Сплинтера это укрылось, потому что Майки уже это заметил и нервно криво улыбнулся. Я впервые задумалась над тем, как это поразительно — то, что ребята росли в канализации и при этом дожили до их нынешних лет. В детстве я частенько ела землю, и меня без конца лечили от самых разных глистов. Это было, пожалуй, самое противное, что происходило со мной и моими родными, но на подхвате были квалифицированные медики. Интересно, что бы случилось с тем же Майки, если бы он, будучи маленьким, решил попробовать на вкус стену канализационного тоннеля? — Очень помогли антибиотики, которые прислали ваши родители, — продолжил учитель, и я вздрогнула, в полной мере осознавая, что еще и опозорила сегодня имя мамы с папой. Они нашли эту семью, помогали им, сделали все возможное, чтобы маленькие мутанты не погибли в детстве. А тут мы с Мел. Никогда не знаешь, что у хороших людей может родиться парочка монстров. — Но возможность получить их появилась далеко не сразу, и я боялся, что мой сын не справится. Все затихли. Меллори, занесшая было ложку над кастрюлей, снова ее опустила. Мастер Сплинтер говорил, и его крохотные руки крепко обхватили чашку — кончики темных пальцев слегка побелели. — Тогда я впервые ощутил душевную слабость. Я смотрел на моего сына — и думал, что теряю его. Видел, как он еще мал и слаб, как болезнь тянет его за собой, а я не в силах ухватить его и вытащить. Те лекарства, что я добыл самостоятельно, не помогли ему. Ваши родители были за городом и не могли так быстро прийти на помощь. Впервые за всю свою жизнь я был в таком ужасе и не знал, как скрыть это от остальных моих детей. Он прервался. У меня дрожала нижняя губа и, кажется, коленки. Плечо ныло так, что вспотела спина. Как страшно, наверное, быть родителем таких детей: ничем не отличающихся от других, кроме наружности, которая лишала их доброй половины благ, доступных человеческим детям. А главное — это не умаляло его любви к сыновьям, но неимоверно больно — да, конечно же, — делало. Тяжело страдать от такой участи самому, но видеть, как самые любимые на свете существа, которым ты хотел бы дать целый мир, страдают не меньше твоего — вот это, должно быть, уже просто чудовищная пытка. И никакие муки моей совести не могли с этим сравниться. — А когда Рафаэль почти перестал приходить в себя от лихорадки, Микеланджело ушел за пределы логова один и потерялся. — В этом я был хорош, — кивнул Майки. Смотреть, как он пытался разбавить тяжелый рассказ шутками, было почему-то очень грустно. — Я винил себя, думал, что настолько забыл об остальных моих сыновьях, что уже не в силах сохранить нашу семью. Ушел ли Микеланджело оттого, что чувствовал себя брошенным? Я не знал. — Я ушел, потому что перепутал право и лево, — снова шепнул мне Майки. Я растрогалась и положила руку ему на локоть. Я тоже путала право и лево в детстве. — Донателло и Леонардо незамедлительно вызвались искать его. Даже Рафаэль, приходя в себя, пытался встать с постели и пойти за братом. А я был так поглощен суетой и беспокойством, что не замечал царившего меж моими детьми единства и не чувствовал воодушевления — лишь отчаяние. Тогда я остался с Рафаэлем и в один момент забылся беспокойной дремотой. — Он тогда вроде как не спал несколько дней, — снова добавил Майки. Мастер Сплинтер вдруг замолчал. Я подумала, что ему стало тяжело говорить об этом. Меллори хотела воспользоваться моментом, чтобы положить мне еду и дать тарелку, но он вдруг продолжил: — Когда я проснулся, мой сын не спал. Он смотрел прямо на меня, и смотрел очень серьезно. Рафаэль спросил, почему я не ищу его брата. Я стал было объяснять, что боялся оставлять его одного, но он вдруг запротестовал и объявил, что не собирается больше умирать. Когда слышишь слово «умирать» от своего сына, это заставляет душу содрогнуться, но Рафаэль сказал его без страха. Я видел, что ему больно, но он не проигрывал боли, а неимоверно на нее злился. В его глазах я увидел ту силу, которой не находил в себе. От этих слов у меня по спине пробежали мурашки. Я всегда знала, что Раф больше и сильнее всех, кого я знала, но часто это ограничивалось только физической натренированностью и широтой плеч. Тогда я и подумать не могла, что с такой подготовкой кто-то вообще может всерьез его ранить и что ему может понадобиться нечто большее, чем усилие встать на тренировку утром. — Его дух был сильнее лихорадки и горел жарче. Мой сын смотрел на меня — и один его взгляд кричал о скорой победе. И я поверил в него. Только сейчас до меня дошло, что я была не лучше Мел и видела ребят только наполовину живыми: практически во всем они представлялись мне неуязвимыми супер-героями, и их нечеловеческие тела никак не ассоциировались у меня с любой слабостью. Возможно, поэтому ранение Рафа так выбило меня из колеи. Я с моим опытом борьбы только с глистами, простудами и гормональными сбоями боялась, что раз уж он упал, то больше не встанет. Мне стало мерзко от себя, оттого, что я сейчас сидела за одним столом с тем, кто действительно знал и действительно любил ребят — и верил в них даже в минуты их слабости. Я, возможно, слишком резко убрала руку от Майки, и он озадаченно на меня посмотрел. — Микеланджело нашелся с третьей попытки. Леонардо рассказывал мне, что он совсем не был напуган. Тогда мне стало совестно, что я сам не мог сохранить душевное спокойствие, которому учил моих сыновей. А Рафаэль продержался до приема антибиотиков и, кажется, даже начал чувствовать себя лучше еще раньше, — закончил историю Сплинтер и наконец отпил переставший дымиться чай. — Я не рассказывал эту историю до тех пор, пока считал, что будет стыдно признаться сыновьям в моей слабости. Но дурно стыдиться слабостей — их принятие делает нас сильнее, и мои мальчики тоже многому меня научили. С тех пор они преодолевали куда более серьезные угрозы их жизням, и не скажу, что я не боялся за своих детей, но я верил в них. Всегда. Я вздохнула. Наши с Мел родители беспокоились по поводу любого нашего чиха (особенно если чихала Мел). Когда сестра участвовала в соревнованиях по бегу, мама с папой больше беспокоились о том, как бы она не упала и не ушиблась, и сидеть с ними на одной трибуне было невыносимо душно. Так что мне была незнакома подобная вера. Да и сестре моей, конечно, тоже. Я верила в Рафа ровно до того момента, пока не увидела его слабость. А Меллори не верила в меня, потому что считала глупой и маленькой. Передо мной с агрессивным звоном материализовалась тарелка с едой. Я жалобно посмотрела на Мел, а она, стоя надо мной, как надзиратель, строго скомандовала: — Ешь. Я стала искать пути к отступлению. На помощь бы мне никто не пришел: все здесь если не горели желанием набить меня едой под завязку, то уж точно хотели, чтобы я съела хоть что-то. Не найдя лучшего выхода, я демонстративно подула на содержимое тарелки: — Горячо — буду ждать, пока остынет. Ноздри Мел опасно дрогнули. — Ешь, черт тебя возьми. — Ну и сварю я себе желудок, хорошо, что ли? — как могла невинно спросила я и, предчувствуя бурю, заканючила: — Подожди пять минуточек. Да поем я, поем, честно. Она с подозрением сощурилась. Потом секунду размышляла и, наконец, сдалась: — Хорошо. Пять минут. Я выдохнула. А Майки вдруг предложил: — Хэй, хочешь пока посмотреть фотки, где мы маленькие? Змеи в груди снова зашевелились. Я сглотнула. — Шутишь, что ли?! Конечно, хочу! — Тогда давай за мной, они где-то в гостиной, — улыбнулся Майки, а я, стараясь не смотреть на дергающийся глаз Меллори, поспешила за ним, не до конца уверенная, что не упаду сейчас от накатившей вдруг слабости и уже какой-то апокалиптической боли в плече. Сестра, как и обычно, последовала за мной угрожающей тенью. Заходить в гостиную после очень хорошо освещенной теплой кухни было так же неуютно, но после рассказа Сплинтера меня хотя бы не колотило от одного ее вида. Все верно, Рафаэль и его семья слишком сильны, чтобы дать каким-то двум проходимкам так легко испортить им жизнь. Кто я такая, чтобы Раф всерьез из-за меня пострадал? Да никто! Эта мысль воодушевляла получше любых оптимистичных предположений о несерьезности рафовой раны. Может, она и серьезная. Но он справится. Потому что его дух сильнее лихорадки и горит жарче. Майки рылся в шкафчике, на котором стоял телевизор, отбрасывая за спину все, что попадалось под руку. Я осторожно подошла сзади и подняла журнал с комиксами. Героем комикса был Серебряный страж — кажется, тот самый чувак с коробок с хлопьями. Я особо не знала, был ли у него первоисточник, но вот, оказывается, был. Я наткнулась на страницу с изображением какой-то погони, и почти везде красной с черной ручками была пририсована антропоморфная черепаха в красной маске и плаще. На последней странице, где Серебряный страж стоял и смотрел на ночной город, черной же ручкой был пририсован диалоговый пузырь с фразой: «Я всегда рад работать с тобой в команде, Черепашка Титан». Я так умилилась, что хотела показать Мел, но в последний момент передумала. Между страниц был вложен рисунок фломастерами — Серебряный страж и Черепашка Титан, а на заднем плане — какая-то зеленая с красным кучка со злыми глазами, издающая звуки недовольства. Должно быть, Раф. Хотя я сперва подумала, что Раф — это Черепашка Титан. Но, подозреваю, это все-таки был Майки. — Майки, это ты рисовал? — спросила я, аккуратно откладывая комикс на диван и взяв в руки записную книжку с надписью на обложке: «Журнал учета деталей. Майки — не трогай!» — и надписью рядом красным маркером: «Старый журнал учета деталей. Майки, трогай меня до смерти». — А? Да, — ответил Микеланджело, отвлекаясь от поисков. — У меня этого добра навалом, могу потом еще показать. — Сначала она поест, — подала голос Меллори, и ее тон не терпел возражений. Я обреченно вздохнула. — Ну, окей, я ж не заставляю прямо сейчас, — пожал плечами Майки и вдруг победоносно поднял над головой маленький серый альбом. — Нашел! Поднявшись, он живо плюхнулся рядом со мной, отчего меня больно подбросило. Меллори раздраженно цокнула языком. — Итак, всех, кто хочет посмотреть, милости прошу на диван! — пригласил Микеланджело, и Мел демонстративно сложила руки на груди. — Окей, все в сборе! Он открыл первую страницу: фотографии не были вложены в специальные кармашки, а просто хранились между страниц. Майки достал одну: — Это наша первая фотография, — он дал мне посмотреть полароидный снимок. — Самый маленький — это я. Ваши родители тогда пытались приучить нас к человеческой одежде и фотографировали. На фото, судя по всему, был Лео, и он пытался натянуть на Майки ползунки. Тот неистово кричал (раскрытый рот занимал большую часть его головы), а Лео обреченно смотрел в камеру. На заднем плане Донни сосредоточенно натягивал на до ужаса сердитого Рафа полосатый свитер, а сам сидел с носком на голове. Я прижала руку к груди. Наверное, банально сейчас было бы умиляться их маленьким ножкам и мордашкам, но клянусь, именно это я и сделала. Это напоминало самый обычный снимок из детства, который делают родители: до ужаса стыдный и очень милый. — Майки, это просто… — О, а вот еще, моя любимая — Лео и Раф: начало соперничества, — он дал мне снимок, на котором Раф кусал Лео за руку в припадке ярости, а тот снова обреченно глядел в камеру. Здесь они выглядели чуть постарше. Уже проглядывались их будущие «взрослые» черты. — Ой, погоди, погоди, щас ты умрешь… Вот, Донни заснул за работой, — на этом фото Донни неопределенного возраста спал за хлипеньким деревянным столом с чертежами, на лице у него маркером были нарисованы злые брови и усы с бородкой, на лбу — надпись «ударь меня». Рядом стоял маленький Майки и гордо улыбался. — Боже, и долго он так ходил? — засмеялась я. — Кошмар какой… — До вечера, потом сенсей нагоняй дал, — с легким сожалением вздохнул Майк. И снова достал фото из альбома: — О, а вот твоя мама учит меня ходить, — я вздрогнула и торопливо взяла фото в руки, да что уж говорить — тут даже Мел перегнулась через диван. На снимке мама сидела на корточках в простых штанах и кардигане, протянув руки и счастливо улыбаясь неуклюже шагающему к ней маленькому Майки — со спины было видно только панцирь, лысый зеленый затылок и руки-ноги. Вот мамин пучок на голове, вот очки, вот ее любимые часы. Вот она, абсолютно такая же, зовет меня к себе в саду бабушки Сары, и я бегу к ней, и она так же садится на корточки и раскрывает руки для объятий. Расчесывает мне волосы пальцами. Гладит по голове. В глазах закололо. Я осторожно погладила мамино счастливое и молодое лицо большим пальцем. Прости меня, мам. Прости, что не могу быть такой же хорошей, как ты. — Ты в порядке? — спросил Майки, когда я вытерла слезы краем одеяла. — Извини, если… — Я просто… давай дальше, — попросила я. Мел села рядом, и я дала себя обнять. От Меллори все-таки чуть-чуть пахло мамой. Ну, или я это себе очень усиленно внушала. — О, вот, вот эти, — Майки достал сложенную гармошкой бумажную ленту с приклеенными на ней фото. На одной — братья стояли в ряд совсем маленькие, Микеланджело так и вообще еще сидел, и его поддерживал мастер Сплинтер. На фото учитель тоже был совсем другим: будто выше и шире в плечах. На другом фото они все были старше, Майки улыбался, светя прорехами в молочных зубах, Раф был чем-то очень недоволен, Дон с опасением смотрел на Рафа, а Лео все так же обреченно смотрел в камеру. Еще одно фото: все почти выровнялись ростом, — разве что Майки чуть ниже, — и теперь обреченно смотрят в камеру вместе. А, нет — Раф по-прежнему зол. — Раф жесть как не любит фотографироваться, — улыбнулся Майки, будто в ответ на мои мысли. — Всегда ненавидел это дело. Меня ощутимо передернуло. Надо же. А ведь то, что я при первой встрече с Рафом умудрилась его сфотографировать, явно о чем-то говорило. Я с минуту пыталась унять дрожь в руках. На последнем фото братья сидели на диване, закинув руки друг другу на плечи и что-то живо обсуждая. Раф, судя по выражению лица, угрожал Майку. Я улыбнулась. — Ну, и напоследок, чтобы отпустить тебя поесть, вот: мой четырнадцатый день рождения. Один из последних с Форстерами — потом они только подарки присылали, но зато появились Эйприл с Кейси, — Микеланджело протянул мне последний снимок. На нем — все в полном сборе сидят за столом, а Майки счастливо и ошалело смотрит на упакованную стопку новых комиксов со свечкой на верхушке, которую ставит перед ним улыбающаяся мама. Папа держит камеру на вытянутой руке и что-то радостно кричит. Наверное, поздравление или типа того. — А откуда вы узнали даты вашего рождения? — поинтересовалась я, надеясь, что не услышу сейчас жуткую историю про клеймо на затылке или что-то вроде того. Майки улыбнулся. — Твои родители сообщили. Что-то там про нас разведали — и сказали. Нас же в лаборатории создали. До того, как Форстеры нас просветили, мы и не праздновали особо. Я проглотила возглас удивления. Когда Донни рассказывал об их происхождении Мел, Эйприл увела меня на кухню, и мы болтали о создании кулинарных передач из канализации. И только потом я услышала от Донни что-то про инкубаторы, он тогда еще рассказывал, что они с Рафом близнецы. Если честно, раньше я ожидала более красивой истории — например, как кто-то нес их из зоомагазина, аквариум разбился, и они шлепнулись в лужу с радиационными отходами. Но сейчас я относилась к ним серьезнее, чем раньше, и эта версия уже не казалась такой впечатляющей. К тому же, наверное, с научной точки зрения я несу бред. И мало того — мама с папой были в курсе, вот так просто жили с нами под одной крышей — и молча ходили иногда в гости к черепахам-мутантам, умудряясь еще и вселять в родных детей веру в родительскую заурядность. Меллори как-то странно фыркнула. Я как могла больно пихнула ее локтем здоровой руки. И ведь как же классно, что мама с папой столько для них сделали! Меня в который раз переполнило приятное осознание: я — дочь просто потрясающих людей. Правда, за ним сразу следовала подпись мелким шрифтом: я таких родителей не достойна. Я снова взглянула на фото со дня рождения. Раф по доброй традиции недовольно смотрел в камеру, сгибая пополам вилку, Дон улыбался, глядя на счастливого Майки, а Лео, тоже улыбаясь, стоял рядом с мастером Сплинтером — тот по-прежнему был выше и шире в плечах, но уже больше похож на себя сейчас. Может, дело в том, что ребята выросли. Хотя… — Вы здесь уже такие взрослые, — заметила я. — Но все равно намного меньше, чем сейчас… Что уж говорить: Лео на снимке хоть и выше своего учителя, но ниже моей мамы. — Ага, — кивает Майк. — Донни говорит, что мы, возможно, будем расти на протяжении всей жизни, хотя, вроде как, самый большой скачок уже был. И мы можем когда-нибудь стать реально гигантскими — три метра или типа того. Круто? — Да не то слово, — вдруг мрачно ответила Мел. — Просто потрясающе. Я шикнула на нее и кивнула: — Очень круто! В конце концов, для меня они уже сейчас огромны, так что ничего особо не изменится. Только, может, для разговора придется на табурет вставать или кричать. — Тренироваться только тяжелее, — вздохнул Майк, и я почему-то почувствовала из-за этого укол совести. По привычке повертев снимок в руках, я уже приготовилась его отложить, как вдруг обнаружила сзади надпись: «07.25.2004: С днем рождения, Микеланджело!» Я моргнула. Меллори выхватила у меня снимок, будто от этого цифры могли подскочить и чудесным образом поменять порядок. Сестра свирепо и неверяще вгляделась в них. — Чего?.. Тут ошибка. Микеланджело, здесь ошибка в дате, — заявила она, протягивая снимок обратно Майки. — М? Где? — Майки в недоумении посмотрел на обратную сторону фотографии и пожал плечами. — Да нет, нормально все. Двадцать пятое июля. Ну… типа вроде как мой день рождения. Можете готовить поздравления заранее, — пошутил он. Я сидела и смотрела на свои укутанные одеялом коленки. И не знала точно, что сейчас чувствовала. Не обиду, скорее… будто я получила за что-то, и мне честно сказали: «Ничего такого ты не сделала — это за то, что ты дурацкая и не нравишься мне». Конечно, неприятно, но будто и легче стало. — А что такого? — недоумевал Майки в ответ на наше с сестрой угрюмое затянувшееся молчание. Я открыла было рот, но тут же поняла, что не была готова — верхняя губа вдруг начала дергаться. Поэтому ответила Мел. — Двадцать пятое июля — день рождения Изи. И от этих слов мне очень захотелось зажмуриться. — Воу, — стушевался Майк. И обратился ко мне, будто Меллори могла соврать из вредности. — Что, правда? Я пожала плечами, не поднимая головы. Мой первый осознанный день рождения — четвертый, если быть точной, — запомнился мне только тем, что я весь тот день проревела. Мама с папой не смогли отложить работу и приехать к бабушке Саре, у которой мы с Мел тогда гостили. А бабуля в тот день сильно ушибла (или сломала, не помню) лодыжку, и до вечера была в травмпункте. С нами остался сосед, который почти сразу же заснул на диване. Меллори говорила, что мама с папой вот-вот приедут. Ее дни рождения они никогда не пропускали, и она была уверена, что и мой не пропустят. И я ждала их у окна в гостиной, даже нарисовала рисунок для мамы. Но они так и не приехали. Мы с Мел посжигали до основания все свечки, в процессе закапали воском дорогой ковер, ложками выхлебали все тесто для торта, который бабуля так и не поставила в духовку, и легли спать как раз перед ее приходом. Я рассеянно почесала нос. Не то чтобы у меня не было других дней рождения, но после этого я уже спокойнее воспринимала тот факт, что мама с папой могли на нем и не быть. Несколько раз так и было — уж не знаю, правда ли они тогда задерживались на работе. Наверное, мама с папой предпочли тогда пойти на праздник к Майки, потому что уже привыкли праздновать с ним в этот день. Майк, в конце концов, старше меня на десять лет и появился в их жизни раньше. Они привыкли к нему, как к родному. Мама учила его ходить, когда ни меня, ни даже Мел еще и в планах не было. Неудивительно, что он занял более значимое место, чем я. Честно говоря, я бы тоже предпочла Майки себе. Да и, собственно, что было у того же Майки в четыре года? Логово в канализации, почти постоянная темнота или полумрак, отец, братья и, может, какая-нибудь случайно найденная игрушка. Еда тогда, когда отцу удастся ее добыть и игры тогда, когда поиграть есть возможность. И двое людей, иногда приходящих на помощь с лекарствами. Я в свои четыре могла в любой день попросить маму сводить меня в парк погулять, я всегда была сыта, любую мою болячку незамедлительно лечили, а моя постель всегда была сухой и чистой. И, засыпая, я всегда знала, что я в безопасности. Сейчас мне тринадцать, и я с трудом представляю, как могла бы прожить всю свою жизнь так, как провела эти пару дней. Тогда Майки заслужил не просто тот день рождения, который получил, — он заслужил намного больше. И в общем-то, родители любили меня меньше Мел и Майки вполне заслуженно. Знали бы они, по чьей вине сейчас лег под нож тот самый угрюмый сорванец, выросший у них на глазах, — не удивились бы. Мел положила руку мне на плечо. Я взяла ее ладонь в свою и мягко убрала.  — Хэй, Изи, — позвал Майки, и я наконец подняла голову и улыбнулась. — Я… блин, я, честно говоря, даже… — У нас с тобой может быть самый крутой следующий день рождения! — перебила я, попытавшись радостно поднять руки, но только ойкнула от боли в плече. — Ты… ой. Ты только подумай, как совпало! Секунду Майки как-то странно на меня смотрел. Но потом тоже искренне и широко улыбнулся: — Это будет самая безбашенная вечеринка за всю историю людей и мутантов! Хэй, как насчет устроить день сумасшедших пранков? Получают все, кроме короля и королевы вечеринки, — на мгновение замолкнув и заметив мое замешательство, он пояснил: — Ну, это типа мы с тобой, сечешь? Игнорируя возмущенный шепот Меллори, я придвинулась и обняла его.

* * *

Поесть меня Мел все-таки заставила. И я даже смогла удержать те несколько ложек внутри. Предлагать еду сестре было бесполезно: она явно вознамерилась извести себя голодом. Майки ушел проверить Кейси, отдыхавшего в им с Эйприл отведенной комнате. Я-то думала, что после того выстрела в плечо он был в той самой «проверенной больнице», о которой говорила Эйприл в фургоне. Но в итоге Донни, наверное, сегодня будет буквально нашим общим лечащим врачом. Когда Майки вернулся — составил нам с Мел компанию за столом, очень талантливо болтая ни о чем. А потом я уговорила сестру сходить проверить и обработать ее рану на ноге и проверить на наличие других травм. Сопротивлялась она долго и нудно — минут пятнадцать, но под конец попросила меня пойти помочь ей. Я, хоть и планировала посмотреть сейчас с Майки оставшиеся фото, согласилась: не так часто Мел просит меня о помощи. Хотя, подозреваю, это чтобы держать меня возле себя. В общем, когда мы с Мел встали и пошли в нашу комнату, Майки сидел на диване, мастер Сплинтер был в додзе, а Кейси спал у себя — мы услышали шум воды в ванной. И мгновенно поняли, что это значило. Майки разом взволнованно подскочил с дивана, я рванулась за ним, слыша меж делом, как часто застучала сзади трость мастера Сплинтера. В животе разом похолодело, ноги стали будто чужими, но очень сильными. Наверное, в тот момент я готова была влететь прямо в операционную. Где-то позади сестра позвала меня. К нам навстречу вышла вымотанная, если не сказать изможденная, Эйприл. Мы всей затормозили прямо перед ней, и она испуганно вздрогнула. Затем как-то сжалась, ссутулилась и обняла себя, вцепившись в кофту ногтями. Я почувствовала, как в горле у меня бьется тугой комок. — Он живой. Я замерла на мгновение. Эйприл взглянула на нас, — смотреть на ее осунувшееся серое лицо и темные круги под глазами было больно и страшно до мурашек, — слабо улыбнулась и повторила: — Он живой. И я заплакала. Первый всхлип ударил изнутри, будто кулаком. Я зажмурилась, зажала рукой рот, чтобы заглушить остальные вспхлипы, и слезы хлынули непрерывным потоком: текли и текли, даже когда меня на миг переставали бить рыдания. — Ты чего плачешь, все же хорошо, — спросил Майки, хотя глаза у него тоже влажно блестели. — Головой он ударился сильно, но свод черепа не сломал. Кишечник тоже не задело, но… обширное внутрибрюшное кровотечение, сосуды главным образом, — добавила Эйприл, прерывисто вздохнув. — В общем, хорошо, что решили рискнуть. Интубировали, поставили лаваж — будем промывать, плюс антибиотики. По всем прогнозам Раф… должен справиться. Как Кейси? — Дрыхнет, — усмехнулся Майк. — Много про Рафа спрашивал. — Я схожу к нему, потом сменю Донни, — она на мгновение прижала основания ладоней к уставшим глазам. — Ей-богу, ребята, вы меня когда-нибудь с ума сведете… Эйприл отвернулась и нетвердой походкой направилась, видимо, к мужу. Микеланджело пошел было за ней, но она энергично замахала руками, умоляя дать ей немного воздуха. Тогда Майк положил огромную ладонь на хрупкое плечо мастера Сплинтера, и тот положил поверх нее свою маленькую сухую руку. Я обняла Мел и снова заревела. — Я же говорила, что все будет нормально, — успокаивала сестра, гладя меня по голове. Я не могла справиться с тем, что чувствовала: будто дамбу прорвало. Мне даже не была точно известна причина моих слез, но только плача я впервые за долгое время почувствовала себя почти хорошо. Я думала, что уже никогда не смогу перестать — ревела и не могла остановиться. Но вдруг из того же коридора вышел Лео. И я снова стала ни жива ни мертва. Леонардо я боялась больше всего. Потому что знала, на что он готов ради братьев, знала, какое чувство ответственности за семью он испытывает. И если мастер Сплинтер был спокоен — то Лео беспокоился. И, вероятно, был бы рад найти виновных. Но он не думал, что кроме монстра виноват кто-то еще. Он, всегда точный в суждениях и пугающе проницательный, и подумать не мог на меня. И его неведение делало больно. Сейчас, когда я своими глазами видела фотографии и слушала истории о том, как он практически наравне с мастером Сплинтером вырастил всех остальных членов семьи, я испытывала перед ним настоящий ужас. Лео был для ребят тем же, кем Мел была для меня. Он смотрел на нас всех — и его глаза были очень серьезными и печальными, в них отражалось все их общее детство, которое в итоге привело к моменту, когда Донни пришлось копошиться в рафовых внутренностях. — Привет, — сказал он, неопределенно пожав плечами. Потом тронул плечо брата и наклонился к учителю, чтобы что-то тихо сказать. Я, как ни пыталась, не расслышала. — Как вы тут? — спросил он скорее у меня, чем у Мел, но ответила почему-то она, причем вопросом на вопрос: — Изи смогут сегодня осмотреть? Лицо Леонардо стало абсолютно непроницаемым при взгляде на мою сестру, голос тоже был ровным и спокойным, но ничего не выражающим. Оттого ли это, что он просто устал или потому, что чудовищно злился на Мел (и почему на нее?..), оставалось загадкой. От этого стало неуютно. — Эйприл сменит Дона минут через пять. Он придет и осмотрит сначала Кейси, потом вас. Ждите. Он уже тоже было развернулся, но я вдруг окликнула: — Лео! Он обернулся, и его лицо сразу смягчилось. Это ударило больнее, чем я рассчитывала. — Да? — М-может ли… — если честно, мне стало дурно. Я вдруг поняла, что не могу у него спросить то, что хотела. Смотреть на Лео было буквально страшно. Вот его скованное переживанием лицо смягчается, становится детским, а рядом на фото Раф кусает его за руку. Я вздрогнула. Леонардо наклонился и встал передо мной на одно колено. — Лео… Леонардо, а что бы ты сделал с тем, кто виноват в случившемся? Лео, ты бы убил ее? Ты бы убил эту маленькую мерзавку? Я снова вся заледенела изнутри, страх сковал меня до невозможности пошевелиться. Я смотрела ему в глаза и надо мной будто нависла бездна, готовая проглотить меня и все мои трусливые потроха. — Не бойся, скажи, — попросил Лео, когда Мел попыталась оттащить меня от него. Леонардо, это я виновата в том, что произошло. Если бы я не медлила в самом начале, если бы меня не тошнило по дороге, если бы я вовремя среагировала и побежала — Раф сейчас был бы в порядке. Я видела своими глазами, как его бок рвет на части какое-то существо, — и ничего не могла сделать. И я знаю, что ты делал в ванной, Леонардо, — ты смывал с себя кровь своего брата. С меня тоже немногим ранее смывали его кровь. Я не знаю, как мне теперь жить с этим. Я не знаю, как мне сказать тебе об этом. Я вздрогнула и захлюпала носом. — Может… м-может мы тоже вам чем-нибудь поможем? Он улыбнулся, положил огромную ладонь мне на голову… … и раздавил ее. … и слегка растрепал волосы. Мел так сильно дернула меня к себе, что левое плечо снова пронзило болью. — Это уж у Донни спрашивай. Но, я думаю, ты сегодня и так уже через многое прошла, — он поднялся и теперь снова смотрел на меня сверху вниз. — Тебе надо отдохнуть. Вам обеим. Мел уже было попыталась последовать его совету — развернуть нас обеих и уйти, как вдруг Лео добавил, отвечая на вопрос, который я забыла, что хотела задать: — Знаешь, он из всех нас самый крепкий. Вот честное слово, и не из такого выбирался живым, — я снова посмотрела на него. Он улыбался мне, как, наверное, улыбался когда-то своим младшим братьям: когда они плакали или отказывались надевать неудобные человеческие ползунки. — Он будет в порядке. Я не знала, что можно было на это ответить. Не знала, имею ли я право отвечать. Поэтому я просто отвернулась сама и дала Меллори, придерживая за здоровое плечо, отвести меня в нашу с ней комнату.

* * *

Мел была вся в синяках. Что, наверное, неудивительно. Когда она сняла штаны и куртку со свитером, я увидела, что на сестре почти нет живого места: багровые и фиолетовые синяки на животе и боках, на ногах и руках, на груди и ключицах. — Боже… — выдохнула я, когда она села на кровать и слегка поморщилась от боли. — Мел, у тебя внутри все… нормально? Что с тобой случилось? — Да ковыляю, как видишь, — усмехнулась она, снимая весь грязный и в разводах бинт с раненой ноги. Оценив состояние раны, она неопределенно почесала голову. — Ничего фатального. Видеть сестру такой было для меня непривычно и странно. Она вдруг стала выглядеть беззащитной и брошенной, израненной физически и абсолютно уничтоженной морально, и больше… не злилась? Или вдруг начала злиться на себя? Трудно было сказать, о чем она сейчас думала, но интуитивно мне стало очень больно за сестру. Ее длинные сильные ноги стояли носками внутрь и дрожали, когда она неуклюже пыталась осмотреть рану в положении стопы на носочке. Она была какой-то рассеянной, растрепанной, слабой и потерянной. До этого я не замечала, но сейчас стало очевидно, что Мел либо очень упала духом, либо из-за чего-то серьезно расстроилась. Я встала перед ней на одно колено и, преодолев секундное отвращение, свернула использованный бинт несколько раз и отложила в сторону. Потянулась за новым, как вдруг сестра запротестовала: — Эй, а ну-ка встань, это уж я и сама как-нибудь могу. — Я просто пытаюсь помочь… — растерянно оправдалась я, вставая. Я так сильно беспокоилась за Рафа, что Мел осталась как бы в стороне. Она про мои раны вспомнила в первую очередь. А я про ее — забыла. Отличный я человек, все-таки, и прекрасная сестра. — Я знаю, — вздохнула Мел и вдруг раскрыла руки для объятий. Это было мне нужно. Я подошла и крепко обняла ее, точно зная, что она, даже уже зная правду о моей причастности к тому, что произошло с Рафом, не оттолкнет меня и не прогонит. В глазах снова защипало. Сейчас я могла цепляться только за сестру, и я позволила себе сделать это. Позволила себе на секунду утонуть в чувстве вины. — Господи, мне так перед всеми стыдно, Мел. И перед тобой. Прости, что не вспомнила о твоих ранах до этого, — хныкала я ей в шею и видела, как слезы капают с моего носа и стекают по ее ключицам. — Прости, что я такая. — Ты ни в чем не виновата, — успокаивала Меллори, гладя меня по спине. — Ты ничего плохого не сделала, слышишь? Никто не имеет права хоть в чем-то тебя упрекнуть. Она отстранила меня от себя и вгляделась в мое лицо. — Все будет хорошо, окей? Пожалуйста, не накручивай себя, — попросила она, заправив прядь волос мне за ухо. — Всех вылечат, и все будет хорошо. Я решила, что хватит на сегодня никому не нужных слез и, судорожно вздохнув, попыталась улыбнуться и ответила: — И у тебя тоже, Мел. Она вздрогнула и опустила глаза. Я недоуменно попыталась обнять ее еще раз, но она вдруг отстранилась и потянулась за кувшином с водой. — Черт, вода почти закончилась, — пробормотала она. — Надо было набрать до того, как… Ладно, сейчас схожу. — Давай я схожу, — вызвалась я, когда она уже потянулась за штанами. — Не одевайся, я быстро. Она сидела секунду, глядя перед собой. Щеки у нее были какими-то странно розовыми, хотя, может, так падал свет. Я протянула руку, чтобы потрогать ее лоб, но она отмахнулась. Мел была по-прежнему большой и сильной внешне, но в ее состоянии что-то меня определенно беспокоило. Предприняв еще одну попытку встать, она вдруг передумала и согласилась: — Окей, но если что — сразу кричи. Я кивнула, взяла кувшин и пошла на кухню, надеясь, что кран у ребят самый обычный и ничего мудрить, чтобы набрать именно чистой теплой воды, не придется. Гостиная на этот раз была абсолютно пустой. Как и кухня. Уже собираясь быстро набрать воды и быстрее вернуться к Мел, я вдруг заметила наполовину открытую дверь в лабораторию. Там был какой-то шум: шорох бумаги и какой-то металлический звук. Донни?.. Я оглянулась на коридор, где была наша с Мел комната. Интересно, насколько сильно она станет беспокоиться, если я задержусь на минуту? Так или иначе, игнорируя укол совести, я решила проверить. Из-за двери голубой полоской пробивался слабый электрический свет. Я стояла секунду и глазела на эту полоску, прижав кувшин к груди. И чувствовала пальцами на керамических стенках частый стук своего сердца. Увидеть Донни представлялось чем-то пугающим не только из-за чувства вины. Памятуя, как выглядел Лео и особенно — Эйприл, я боялась, что ему сейчас еще хуже. Все звуки в лаборатории вдруг стихли. Я вспомнила, как мастер Сплинтер обнаружил, что мы с Мел идем на кухню еще до того, как увидел нас. Только сейчас до меня дошло, что, наверное, в гостиной и на кухне в этот момент было тихо, и наши шаги услышал бы и обычный человек. Услышал ли меня сейчас Донни? Шаг на ватных ногах. Как во сне, я наклонила голову и заглянула за дверь. Донателло и правда был в лаборатории. На нем был наполовину надет белый халат поверх какой-то голубой сорочки, а на стуле рядом висела груда такой же голубой ткани — наверное, переодевался. Мне стало как-то неудобно, а через секунду — жутко. Дон замер, не надев халат до конца, и не отрываясь смотрел на свои руки. Его лицо в тусклом освещении от экранов на стене выглядело… несчастным. Напряженным и напуганным. Он даже не моргал. Морщины на лбу напряженно подрагивали, а глаза… он будто не понимал, на что сейчас смотрит. Казалось, абсолютно все на его лице отбрасывало от себя зловещую тень. Фиолетовую повязку он снял, и круги под его глазами выглядели в этом освещении, как гематомы. — Донни? — позвала я, когда эта ситуация уже начала не просто вселять жуть, а по-настоящему пугать. Он вздрогнул и моргнул наконец пару раз, глядя перед собой. Затем взглянул на меня и нервно улыбнулся, и губы у него дрогнули. — Это… я… это было… — Донни, ты как? — я несмело ступила на порог лаборатории, все еще прижимая кувшин к груди. Он закрыл глаза, нахмурился и глубоко вздохнул. А когда снова посмотрел на меня, уже улыбался какой-то грустной, будто извиняющейся улыбкой. — Ну, раз уж ты здесь, иди сюда, осмотрю тебя первой. Но знаешь, ты уже очень радуешь меня тем, что хотя бы стоишь на ногах. Я улыбнулась и пожала плечом. Сперва думала отказаться и дать ему еще побыть одному, но Донни уже приготовил для меня стул и выглядел сейчас таким несчастным и усталым, что я не осмелилась. Подойдя ближе, я уловила электрическое слабое жужжание компьютера и экранов на стене. Вблизи Донателло выглядел еще хуже, чем на расстоянии нескольких шагов, хотя, может, здесь какую-то особую роль играло освещение. Он включил какую-то очень огромную настольную лампу, и я поняла, что нет, освещение было не при чем. Но сквозь почти пугающую маску смертельной усталости на меня смотрел все тот же Донателло, с которым мы когда-то делали мои уроки. И улыбался точно так же. Правда, было в его взгляде и что-то обреченное. Что-то было не так, как раньше. Будто ему как раз за минуту до моего прихода вдребезги разбили сердце. Я не знала, играл ли какую-то особую роль тот факт, что Раф был его… эм, единоинкубаторным братом. Как-то не спрашивала, есть ли у них эти близнецовые штуки — когда одному больно от боли другого и все такое. Но то, как темные глаза Донни стали напоминать лишенные жизни дыры в глазных яблоках, очень четко давало понять, как он себя сейчас чувствовал. Сейчас от него зависела жизнь Рафа, и я не знала, готов ли был Дон к такой ответственности, и почему-то казалось, что Дон не знал тоже. — У меня только плечо, — робко пробормотала я, нерешительно присев на край стула и не зная точно, снимать с себя сейчас одеяло или наоборот — укутаться посильнее. Кувшин я поставила на стол. — Какое именно плечо? — спросил Дон, быстро обрабатывая какой-то жидкостью руки в смешных белых резиновых перчатках с завязанными в узел безымянным пальцем и мизинцем. — Левое. — Если ты позволишь… — он мягко указал на одеяло, и я, смутившись, все-таки скинула его с плеч, оставшись в майке и простыне. Заметив бинты на больной руке, Дон нахмурился: — У тебя была открытая рана? Порез? — Я упала на это плечо, но там просто ссадина, — заверила я, протягивая ему руку и пытаясь хотя бы на другое плечо снова натянуть одеяло. Было неловко и странно, но Донни делал все так мягко, бесстрастно и непринужденно что я подумала: могло быть и хуже. — Мел ее забинтовала. — Извини, но мне придется разбинтовать и проверить, — сообщил Дон, осторожно обхватив мою руку и приподняв ее. Я охнула от боли, когда он как мог аккуратно начал снимать бинты. — Что ж, рентгена у нас нет, придется пальпацией… — Чем? — не поняла я, но Дон просто молча начал ощупывать мое плечо пальцами, приподняв руку. Боль уже в который раз разгорелась и растеклась по больной руке. Пытаясь отвлечься то ли от нее, то ли от сосредоточенного и изможденного лица Дона, я посмотрела на его рабочий стол. На нем стоял ящик с наполненными чем-то желтым склянками. Название препарата было не разглядеть. А еще пакеты — тоже с каким-то лекарством, но прозрачные. Наверное, это все для Рафа. Попытавшись прочитать, что было написано на ближайшем ко мне листке бумаги, я быстро сдалась — почерк Дона был настолько неразборчивым, что чем-то напоминал детские каракули. Или, может, мне просто было слишком больно, чтобы его разобрать. Зато вот общую фотографию братьев и мастера Сплинтера рядом с монитором компьютера я хорошо разглядела. Змеи в груди, которые в присутствии Лео застыли и замерзли, сейчас снова зашевелились. Я как могла отвернулась и зажмурилась. — Извини, пытаюсь осторожнее, — пробормотал Донни, заметив это. — Так. Ну, головка сустава в порядке, контур ровный, крепитации нет. Насколько я могу судить — сильный ушиб или легкое повреждение связок. Плюс ссадина. Он взял из ящика под столом новый бинт и пузырек с перекисью. Обработал и забинтовал он мне руку так, что теперь она болела чуть меньше, чем когда бинтовала Мел. Может, не так туго. А потом достал какую-то странную черную штуковину, похожую на подушку на ремешке. Наверное, чтобы зафиксировать мне руку. Я поежилась. Раф не так давно тоже доставал конструкцию с ремешками, чтобы удобнее было нести меня на себе. Кто знает: если бы тогда «кенгурушка» подвела, и он уронил меня на асфальт, может, сейчас сам ходил бы жив-здоров. Я подняла голову и посмотрела на потолок — в него были встроены большие лампы, но почему-то сейчас не горели. Существо, созданное для жизни, почему-то сейчас умирало. Меня передернуло. Не умирало. Рафа стабилизировали, он точно будет жить. Конечно, это тяжело — спасать жизнь, и Эйприл, Лео и Донни устали, но Лео сказал мне, что все будет хорошо, что Раф будет жить. Лео никогда бы не стал вселять ложную надежду. А мастер Сплинтер? Он так и сказал — «его дух сильнее лихорадки»! А Дон выглядит таким несчастным, потому что устал, вот и все. Я замерла, будто получив щелчок по носу. Вот и все. — Ты ведь не только плечом ударилась? — спросил Донни, подходя ближе и закрепляя было ремешки на моем здоровом плече. Я неопределенно как-то кивнула. — Падала на спину, ударялась головой. — Так, — Дон тут же отложил штуку для моего плеча и снова нахмурился. — Сейчас спина болит? — Терпимо, — пожала плечами я. — Боль усиливается при дыхании, кашле? Я глубоко подышала, чтобы проверить. — Нет. — Боль нарастает? Отдает в живот? — Нет и нет. — Как с поворотами, наклонами? — Да нормально, — ответила я. — На пожарной лестнице еще полазить успела. И побегать. — Так, а в самое ближайшее время? — Да вроде спокойно, — я вспомнила, как наклонялась за комиксами Майки и потом сидела с ним на диване. — Я думаю, к этому времени я бы уже так спокойно не ходила, если бы сломала спину, разве нет? Дон нетерпеливо вздохнул: — Нет. Переломы бывают разными. Встань, пожалуйста, и повернись. Я, почувствовав себя последней дурочкой, стушевалась и встала к Дону спиной, оставив одеяло на стуле. — Мне нужно будет проверить позвоночник, хорошо? — я, помедлив, кивнула. Дон быстро прощупал мои позвонки, легонько надавливая на них вдоль позвоночной оси, и без конца спрашивая, стало ли мне больнее и насколько. Сначала я вздрогнула оттого, что у него были очень холодные руки, а он ошибочно подумал, что я дергаюсь от боли, и не на шутку испугался. — Нет-нет, все нормально, просто холодно, — успокоила я. — Ну, больно вон там, где ближе к плечу, — прислушавшись к ощущениям, ответила я. — Поясница еще, если надавить. — Хорошо, понял тебя, — Дон так же оперативно, но очень бережно развернул меня к себе лицом и быстро ощупал мышцы сзади моей головы. — Голова кружится? Тошнит? Только от самой себя. — Тошнило до этого, но я поела, вроде даже не вырвало. Голова болит, там еще шишка — банка пустая из-под краски упала. — Хорошо, попробуй с закрытыми глазами достать до кончика носа, — попросил Донни, и я несколько смутилась, но, по-дурацки улыбнувшись, выполнила просьбу. — Хорошо. Так, я сейчас… — Изи?! — послышалось из гостиной. Я затравленно втянула голову в плечи, заодно неудачно дернув больной рукой, и поморщилась. — Я здесь, Мел! — в меру сил быстро среагировала я, заметив, как Дон озадаченно на меня посмотрел. И тут же виновато улыбнулась и призналась: — Кажется, Мел меня потеряла. Я, вроде как, просто за водой пошла. — Вот оно что, — он едва заметно и как-то не очень тепло улыбнулся, что-то себе меж делом сосредоточенно записывая. Мел распахнула дверь в лабораторию так широко, что та чуть было драматично не ударилась о стену. Сестра мрачно воззрилась на Донателло, потом на меня, и от ее взгляда мне захотелось, как это говорят… а, да, умереть на месте. А Донни даже головы не поднял. Что ж, вот я извиняюсь перед сестрой за эгоизм, а вот я же бросаю ее при первом удобном случае. Если она сейчас начнет орать, это будет хотя бы справедливо. Она уже было открыла гневно искривившийся рот, как вдруг Донателло заговорил первым: — Меллори, у твоей сестры сильный ушиб и возможное повреждение связок плечевого сустава, сотрясение и — я не уверен, но не стану исключать компрессионный перелом поясничного отдела позвоночника, — на этих его словах я вся обмерла, осторожно ощупывая поясницу, которая, вроде, до этого момента вообще не ощущалась сломанной. От Дона это не укрылось, и он мягко мне улыбнулся. — Не бойся, все указывает на то, что, вероятно, там ничего страшного, — и тут же снова обратился к Мел. — Как только окончательно стабилизируем Рафа, Эйприл отвезет ее на рентген. Пока пусть лежит, я дам обезболивающее и зафиксирую руку бандажом. С этими словами он торжественно всунул мою больную руку в, как оказалось, бандаж, чуть отведя ее в сторону. Ремешки он закрепил на здоровом плече. Меллори, дрожа ноздрями, как какой-то бык, подошла ко мне и взяла за здоровую руку. Вообще, что-то до нее долго доходило. Зная мою сестру, она бы в иной ситуации примчалась меня искать секунд через тридцать. И злилась она сильно — даже смотрела на меня, как на чужую. — А сейчас иди и лежи изо всех сил, — как-то очень… сердечно, что ли, попросил Дон. И что-то в его просьбе разбивало сердце и мне. — Это сейчас правда необходимо. Я зайду к вам осмотреть Меллори и оставить таблетки через несколько минут. — Не торопись, — процедила Мел, вдруг как-то слишком больно сжав мне плечо. Я сглотнула, но ничего не сказала. Заслужила. — Я в любом случае еще зайду к Кейси поставить обезболивающее, — бесстрастно сообщил Дон, не отрывая взгляда от своих записей. Мы с сестрой вышли из лаборатории до того, как я успела опомниться и сказать Дону, что он прекрасно справляется со всем, что на него сейчас свалилось, и что ребятам очень повезло с таким братом. Или спросить, как там Раф. Мел молча притащила меня в комнату, усадила на кровать и ничего не отвечала на мои попытки попросить прощения. Тогда я молча легла на спину, наблюдая, как сестра взяла кувшин и, закрыв за собой дверь, вышла из комнаты. Что-то здесь было не так. Я, видимо, очень сильно ее разозлила, раз она так бесится, что даже ходит как-то по-другому. Будто разом разучилась ходить и теперь очень гневно учится заново. Я осторожно легла на кровать на спину, не зная, в общем-то, нужно ли мне снимать бандаж сейчас или можно оставить так. После осмотра Донни все будто болело меньше, даже змеи в груди, кажется, устали и заснули. На потолке размытое пятно слабого света как-то странно то расширялось, то позволяло тьме сгуститься вокруг. Я подумала, что свет должен непременно победить, потому что во тьме никогда не увидишь прекрасного. Этот свет — он должен быть сильнее лихорадки и гореть жарче. Вот, например, как Микеланджело, — для того везде свет, где нет детских ползунков. Или вот Раф — посмотрите только, как он глядит на свою тарелку с едой. Еще бы! Сегодня его любимое блюдо — рука Лео, да не одна, а целых две. Донателло вынимает одну из рафового рта и начинает мешать какой-то реагент. Вот чудак! Ведь у него еще и усы с бородкой кто-то нарисовал маркером прямо на лице. Я попыталась крикнуть ему: «Дон, это был Майки, не медли, нарисуй ему тоже что-нибудь этакое!» — но запуталась в каких-то трубках, по которым в тело раненого Рафа поступали лекарства. И провалилась в темноту.

* * *

Спустя двадцать минут после того, как я заснула, ровно в десять часов утра Раф перестал дышать. _____