Elements

      Она коснулась провода от гирлянды и улыбнулась, почувствовав под пластичной резиновой оболочкой проходящий ток. Она медленно, не торопясь, по клеточкам начала собирать все свои силы. О, Боже, сколько лет эта энергия была покойна в ее теле, сколько лет она пыталась ее сдержать. Но не сегодня. Сегодня она уже трижды проделывала то, что никогда не смогли бы настоящие, обычные люди, у которых не умирают все родственники, у которых не разбиваются в аварии друзья, которых не оставляют одних, как только они доверяют кому-нибудь. Энн крепче хватилась за провода.       Гирлянда начала мигать и погасла. Эта энергия была не лишней для Энн, но она не хотела больше жить. Это все: дом, стол, чертежи — перестало иметь смысл. Многомиллиардная компания, основанная из маленького агентства на десять тысяч под пять процентов годовых, а так же счастливые фотографии на камине, фотографии, на которых Энн предпочитала улыбаться. Это все стало таким неважным, что энергия, которая копилась у нее внутри, скапливалась в руках. Энн продолжала собирать все до капли, до самой последней клеточки, все Джоули должны быть у нее в одном месте: в ладони правой руки, в которой она держала гирлянду. Рождественское украшение мигало поочередно синим, красным и зеленым цветами, медленно, успокаивающе, настраивающее.       Энн почувствовала силу: она так давно хотела это сделать. Каждый раз, когда целовалась с Грантом, когда держалась за гроб сына, когда подписывала контракты, когда отпускала Тревиса к подруге, когда теряла своего парня, когда просыпалась от комы с множеством дурацких воспоминаний, от которых хотелось умереть. Но только сейчас она нашла в себе непреодолимое желание сделать это: понять, на что она способна. Гирлянда продолжала мигать, но затем ее цвета начали ускоряться, и вот уже комната почти освещена горящей елкой.       Но Энн этого не видит. Она не чувствует ожогов на коже от рвущегося наружу электрического заряда, из-за которого в доме вырубается генератор, а затем и вовсе начинают лопаться лампочки у всей улицы. Энн выпускает всю силу в эту гирлянду, резина плавится у нее в руках, но она ничего не чувствует: ее кожный покров давно перестал реагировать на боль, обоняние не слышит запаха горелого пластика, а мозг не воспринимает ситуацию адекватно. Энн просто не может остановится. Да и не хочет, просто хочет, чтобы этот душевный крик хоть кто-нибудь услышал.       Лампочки лопаются даже там, где свет не был включен, и люди в шоке вскакивают из-за столов, накрытых праздничными скатертями и украшенными еловыми ветками. Дети с криком убегают и прячутся под кровать, взрослые пытаются позвонить, — но телефоны не работают. Сеть перегружена, ток бьет из-за всех проводов, легкое потрескивание в розетках слышат единицы, но его слышно даже там, куда не выходят окна дома Энн. Через гирлянду ее силы, ее электричество, которое держало ее железные каркас, не дающее ей упасть, рухнуть — оно уходит потихоньку и все сразу. Ни одна единица электрического поля не останется в ее теле — Энн просчитала в голове свою мощность за считанные секунды еще тогда, когда захлопнула за Грантом двери.       Веселые огоньки лопаются, и стекло рассыпается повсюду у ее ног, а елка продолжает гореть и плавится, от елки загорается тюль, а затем шторы — массивные оранжевые шторы большого и уютного зимнего Рождественского зала в доме Энн. Выплескивает все, что ей хотелось бы забыть, и все, что делало ее тем человеком, которым она являлась. Просто самым дорогим игрушкам, сделанным на века, иногда свойственно ломаться, как большим небоскребам падать от землетрясений, как домам гнить из-за наводнений, как упавшей фарфоровой кукле рушиться из-за маленькой трещинки. Она со злостью хлопнула дверью, когда Грант ушел, а сейчас даже злость не могла пробиться в ее сознание. Энн смотрела в одну точку и думала о том, как долго сможет лопать рождественские гирлянды во дворе своих соседей.       Провод выпал у нее из руки, когда она уже не могла держать его. Он просто упал и неожиданное нападение на электрические приборы Чикаго закончилось. Энн покачнулась и упала на кровать. Ее тело, казалось, было из тряпок, а скелет разрушился до атомов. Энн не чувствовала ничего, будто с силой, которую она пустила по проводам, срывая внутренний голос, она потеряла и все, что поддерживало ее все эти годы. Она закрыла глаза и подумала перед сном, что она теперь терпеть не может Рождество. Загорелся уголок пледа, валяющегося на кровати. Вся комната была украшена рождественским пожаром.       Энн вдохнула воздуху и открыв глаза, осмотрелась по сторонам. Старый Макдональдс в Раю был закрыт на ремонт, но тут по-прежнему пахло жареной картошкой. Она заметила новогодние украшения и елку в углу обеденного зала. В углу сидели те, к кому, ей, собственно, и нужно было подойти. Ее сопровождающий — вечно молодой бармен Барри — казал подойти к столику и поприветствовать всех, но Энн не дослушала его. Она просто направилась вперед.       Твоя жизнь была праведной. Ты убила себя. Ты была никакущей матерью, но любила сына и пыталась дать ему самое лучшее. Ты забывала о лучших моментах, купаясь в дерьмовом прошлом. Ты забыла, что такое навредить. Ты забыла, что значит похвалить.       Вердикт: ад. Чувства на ноль, реакция слабая, свет вокруг ослепляющий.       — Я принес какао, — раздался сзади голос, и Энн обернулась. Джон улыбался, держа в руках чашку настоящего какао. Здесь, в аду, было такого не найти. Слишком приторное, слишком калорийное, слишком вкусное. Она была недостойна этого какао, но все же взяла кружку из рук своего друга. — Как ты?       — Нормально, жить можно, — усмехнулась она и провела линию на большом ватмане. Обычный мост выходил произведением искусства из-под ее карандаша.       — Отлично. Энн, — она повернулась к нему и улыбнулась. — С Рождеством.       Энн посмотрела на небольшую елочку, стоявшую у нее на рабочем столе. Гирлянда не спеша мигала и освещала все вокруг.       — С Рождеством, Джон.