Братья сердца моего

Не люблю похороны. Это вызывает печаль. Не хочу описывать похороны. Могу лишь о них повествовать двумя словами: боль потери. Если Ханне хоть как-то держалась, Мадс не выдержал. Он сидел в уголке ритуальной и стонал. За несколько часов пребывания в таком состоянии, он изменился до неузнаваемости. Глаза уменьшились от слез, появились припухлости под глазами, цвет лица приобрел желтоватый оттенок. Губы были поджаты, изредка он приоткрывал рот и стискивал зубы. Я слышал его тихие стоны. Тело дрожало. Он теребил волосы, выщелкивал пальцы. Руки у него тряслись, он сидел с закрытыми глазами. Слез открытых я не видел. Лишь одну, скатившуюсю по щеке. Эта одна единственная слеза была целым морем эмоций. - Мадс, - подошел я к нему, - если ты будешь вот так депрессить, ты себе не поможешь. Горе надо пережить душевно, а не физически. В этот момент Мадс поднял на меня глаза и заплакал. Не поднимая шума, я приблизился к нему и он просто уткнулся и глухо начал рыдать. От этого мне было самому плохо. К концу погребения, он лежал на софе, а я рядом с ним. Нам обоим было плохо. Тут к нам подошла какая-то бабуля. - Примите мои глубочайшие соболезнования. Если вы сможете, не могли бы вы остаться на поминах. Мы с Мадсом переглянулись. Он взглядом мне дал понять, что согласен. - Мы придем. Бабуля отошла. Мы остались на софе. Рядом с нами то и дело бегали с поручениями служки похоронного агенства. Ханне, как я и предполагал, не было. Она куда-то уехала. А ведь помины уже через 2 часа. Мадсу было не до чего. Его вид оставлял желать лучшего. Казалось, он постарел лет на десять. На лбу образовались морщины, а круговые лучики вокруг глаз исчезли. Он изменился. Ситуация была настолько прискорбной, что даже у меня в области горла был странный комок. Всякий раз, когда плакал Мадс, мне хотелось плакать вместе с ним. Нам обоим было сейчас плохо. Реакция Ханне была совсем иная. Она стояла, несмотря даже на траурное черное платье, с очень удовлетворенным лицом и странной ухмылкой. Она держала руки замком. Во всей ее позе сквозило какое-то ощущение цирка. Ненавижу подобных людей. Особенно таких женщин. Ханне была мерзкой лицемеркой, искренне не выносившей собственного бывшего мужа и детей. Пока я размышлял, чин упокоения закончился и все присутствующие чинно зашагали в одинаковом направлении. Да, пора нам с Мадсом тоже уходить. Я помог подняться с софы Мадсу и мы вышли из комнаты. Уходя, я оглянулся. В комнате, которую мы так спешно покидали, была необыкновенная атмосфера. Я чувствовал запах смирны. Подобным веществом порой пахнут иконы у иконописцев. Мы вышли. И как раз вовремя. Ханне во всю распекала Виолу. Правда причина ее проступка мне сначала не показалась особо понятной. Но потом я вроде бы что-то понял. - Ты дрянная сучка! - Мама, успокойся... - Успокоиться?.. И не надейся! - Здесь люди, мама. Поговорим дома. Здесь не надо. - Заткнись, и слушай меня! Вот так они грызлись у порога дома упокоения. Рядом с ним, неподалеку стояли наши многочисленные родственники и друзья. Те с каким-то необъяснимым любопытством, выстроившись полукольцом, слушали тираду Ханне. Тут Мадс подошел к Виоле. - Ви, я думаю, ты права. Ругаться нужно дома. - Ладно, папа. Я пойду. Не останусь на помины. Виола, помахав рукой, ушла в неизвестном направлении