Сказ о том, как медведь и журавль премудрости познавали...

Михал. Михала недаром звали медведем как за глаза, так и в рожу прямо. Лицом-то он больно леп был, да и телом пригож - омеги так шеи и сворачивали, когда молодому сотнику доводилось устраивать своих воинов на постой в очередном селении. Ох, и красив был, шельма. Одна косая сажень в плечах чего стоила. Да вот нрав у него был точно медвежий. Молчун да бирюк, только и жил, что своей сотней. А уж в други и соваться не стоило. Всего-то и приятель - Видавид-Сокол, только он и мог растолкать медведя. Да слух прошло, что сгинул Сокол на границе северной. Ох, и убивался тогда Михал, почитай всю медовуху у окрестных селян выдул, а уж как пришла весть, что жив друг да с женихом своим в поместье едет, так и вторую половину уговорил на радостях. Вот к нему-то, Видавиду, и ехал в заполночное время Михал. Припозднился сотник на свадьбу друга, а все потому, что совпала она с днем его ухода на покой. Тятеньки отписали воеводе, что де мол: сына ждут - один он у них остался, опора. Старшего брата лихоманка в зиму взяла, а двое младших - омеги, женихаться им надо, а не о благе общинном думать. Так, пока дела давние улаживал, пока сотню новому альфе передавал - опоздал на встречу поезда свадебного. Так сейчас поспешал, хоть на второй день веселье застать, посмотреть каким брат названный стал и кого супругом взял. Уже на подъезде к усадьбе, в коей Видовид обосновался после своей отставки, стало ясно - беде быть. Ворота дубовые, крепкие с петель снесены да на дороге лежат. И тишина, что погосту впору, а не двору, на котором свадебный пир гуляют. Спустился с коня Михал да меч верный из ножен достал. Двор темный взглядом окинул да и в дом вошел. Была свадьба... была - да сгинула в резне кровавой. Гости все алым пламенем умытые лежат и челядь с ними рядом. Постоял бывший сотник над телами да и не углядел средь них друга своего. А время-то уже к первым петухам близится, так где же искать хозяина, как не на ложе брачном? Там, где ложе было - там смертный одр стал. Тихо в опочивальне, только свечи теплятся, озаряя два тела одним мечом пронзенные - Видавида да мужа его молоденького. Как булавкой двух мух приклепали руки черные молодоженов к постели белой. Спешил Михал на свадьбу, а попал на резню. Был друг - нету друга. Был брат названный, побратим кровный, а теперь покойник лежит. А кругом кровищи-то и на поле брани Михал столько не видывал. "Кто ж тебя, Видавид, так люто ненавидел, что в спину ударил, да еще время такое подгадал, что б вот так - в сцепке, чтоб не самому защититься, ни мужа спасти? Эх, брат названный, не уберегли тебя, Сокол, твои ладанки заговоренные". Стоял Михал над телами и все не мог меч из рук выпустить. Только, когда свечи совсем оплыли, догорая, и рассвет за окном затеплился, отпустило. Вздохнул альфа тяжко и сделал шаг в сторону двери да только взялся рукою за косяк, как услышал тихий стон. Оборотился Михал да к постели кинулся. Нет, мертвый его друг, мертвее некуда, а вот омежка дышит. Слабо, дух в чем - не понять. Осенил Михал себя знамением господнем да и вытащил меч их скрепляющий. Видавиду клинок ровнехонько сердце пропорол, а мальцу только бок, да может по ребрам чиркнул - не понять же ничего, все кровью залито. Мертвым - покой, а живых выхаживать надо. Подхватил Михал омегу на руки да и снес в купальню. Там тело обтер-обмыл, рану настойкой промыл да перетянул покрепче. Лежит жених вдовый бледный, как есть мертвяк, только и видно, как на шее жилка бьется. Да только красоту его и так видать. Стройный, длинноногий. Кожа, как снег белая, а под ней морозным узором венки свой путь чертят, а на запястьях тонких браслеты брачные... "Где же ты, Видавид-Сокол, такого журавля себе поймал? Не иначе в краях северных..." Повздыхал Михал. А что делать? Домой ему надо, к отчему хутору, да как же бросишь эту птицу залетную одного да среди мертвецов? Обернул вдовца в несколько покрывал да и понес со двора, что общей могилой стал. Только на коня взметнуться собрался, как из дальней конюшни голос послышался: - Дядько, дядько... - тихо так. - Кто там есть живой? - окликнул альфа грозно. - Есть, дядько, - выползли из ворот три мальца, еще без порток, в одних детских рубашонках, - там наш тятя и эконом. - Ох, батюшки, хоть кто-то... Вот так и собрался обоз скорбный: три погодки-омежки, тятька их, да эконом, который с тем омегой на сеновале барахтался да меча избежал.