Сказ о том, как медведь и журавль премудрости познавали...

Журавль. Страшно, муторно. И глаза бы открыть, да света видеть не хочется. Грудь давит - дышать больно. Ладамир сглотнул сухим горлом да закашлялся. Тут же чьи-то руки затормошили, вытаскивая на свет. Губ горячих коснулся прохладный край кружки, и омега сделал протяжный глоток. И отворить бы очи, да боязно, а надо бы - посмотреть кто его так спеленал? Да что уж там... Горница незнакомая, а напротив и вовсе чужой человек - омега чуть старше Ладамира, волосами черен, а глаза - что агаты. Сидит, улыбается и кружку Ладамиру в губы тычет. - Накось, выпей, тебе полезно. А я к тяте и брату сбегаю, скажу, что очнулся наш болезный. Незнакомый омега скрылся за дверью, а Ладамир вздрогнул, вспоминая то, что видел последним... *** Видавид! Мертвые его глаза и стоящего над ними альфу, который улыбался пьяным звериным оскалом, пропихивая меч все глубже в тело его теперь уже покойного мужа. Последнее "ХЕ!", и лезвие вошло в тело омеги. Эту улыбку-оскал Ладамир теперь будет помнить вечность. Не лежала его душа к дому женихову, так оно и вышло. А ведь и не ждали в его доме сватов - кто же к немому с предложением пойдет, когда в доме и без того три омеги несватанные есть - братья его старшие. А тут такая радость! Отцы уж и не чаяли, что их детушка замуж-то выйдет, да еще наперед братьев. И жених ладный, всем хорош Видавид-Сокол, хозяйство крепкое, сам у воеводы княжеского в почете, границу держит. Только нелюб он Ладамиру, да кто у немого спрашивать будет - сосватали, благословили да и в путь отправили. Ох, и рад омега теперь, что отцы на свадьбу не поехали, не увидели своего сына, который, чуть став мужем, вдовцом оказался. Ой, и гадко-то... гадко. *** - Эй, недокормыш, очухался? Ладамир взглянул на вошедшего в горницу альфу. Как есть медведь, руки что лапы, такой и пополам переломит - раз плюнуть. Уж как Видавид силен был, а этот - чисто лесной дух. Только лицо нестрашное и в глазах веселье, а на губах улыбка светится. - ..? - Ничего, поставим на ноги, откормим. Смотреть же соромно - кожа да кости. Тебя тятька с детства недокармливал али Видавид голодом морил? Он тощих страсть как любил... За мослы лапать. Откуда только силы взялись - запустил Ладамир в него кружкой, а медведь уклонился играючи да хохотать стал. - Ох ты ж, пичуга голенастая, каков шельмец! Мы-то думали немощь, а он во на как, молодца! Значит, жить будешь. Что были силы, что - сгинули. Свет померк в глазах, и ухнул омега в темень.

*** *** ***

Вот уже второй месяц пошел, как Михал приехал к родному очагу да привез с собой свою находку. Остальных "живчиков" альфа с обозом в город отправил, отписал все подробно князю, да и передал с нарочным и живыми сведками. Отцам все как есть рассказал, да и омеге тоже. Тот слушал, вздрагивая, и сидел прямо, как оглоблю проглотив, а потом в обморок чуть не свергся... Темное дело кто-то сотворил, а те, кто живыми остались, не знают на кого думать, только и видели, как лихие люди из леса пришли. Лики свои холстинами закрыли да как тени по двору скользили. А у омеги не спросишь - только мычит в ответ, да шарахается, когда вопрошаешь. Лекарь сказал, что это у него от испуга страшного, да и кто спорить-то возьмется. Такое пережить. Всем омега хорош, высок, строен, лицом пригож. Волосы, как пшеница, густые да длинные. Глаза - что небо в полдень. Тощеват немного, да в него все, как не в коня корм, как птичка клюет. Ни жиринки на теле белом, так и хочется Михалу провести рукой, ощупать. Проверить, может глаза врут и не так она мягка, кожа его. Одна только беда - немой. И хочешь узнать что, а не ответит. А еще на заслонке печной какие-то каракульки писать брался, вроде и слова, да не по-нашенскому, чудные какие-то. Мучился с ним альфа, мучился, да и решил пождать до времени. Авось урожай снимут да придут на хутор те мОльцы, что каждую зиму у них проводят, может хоть они прочтут, что тот немощный написать хочет. А так - работы по дому много, он и без каракулек своих тяте да братьям помощник. Работы новенький не чурался, все, что поручали, выполнял в срок. Михал и рад - прижился, к зиме совсем своим станет. Скользит по дому, как танец ведет, заглядеться можно, все то в его руках спорится: что тесто для пирога, что заплата на рубахе. Только нет-нет да и замрет эта птичка диковинная, в стену или окно уставится, а глаза синие распахнет. Столько в них горя да тоски. Обнять бы, утешить, да боится Михал. С его-то медвежьей хваткой... Вдруг найденыш его испугается, примет за что недоброе. Боязно. А ночи уже и не спится совсем, только Михал глаза закроет, а там - он. Бледный, окровавленный, руку к нему тянет... и глаза, глаза эти синие болью полные... На других омег медведь и смотреть уже перестал, все за журавушку печется. То дров принесет, то кусок лишний подсунет, а то и сласть какую... - Ешь, недокормыш, а то ребра рубашку проткнут. Ох, и гонял его журавушка: то метлой по спине оходит, то рубахой мокрой. Сверкают очи синие, а не понять медведю-лапотню пошто гоняет, он же как лучше старается. Только батя смеется да подбадривает омегу: - Так его, дурня-медведя, учи разуму, может поймет, что надо-то. А что понять-то, что? Повздыхает альфа, поворчит да и снова за свое, а у омеги уже и веник наготове. Так бы и ходил около, только вот замечать стал, что птаха его совсем захирел, по утренней заре все к уборной бегает, а и не добегает иногда, всего себя на землю и выворачивает. Думал Михал, думал, да и пошел к отцу-омеге за советом. - Тять, надо бы лекаря позвать. Боюсь как бы журавушка наш не свалился. Может что повредили ему тогда, что желудок ослабел? Поглядел батюшка на дитё свое великовозрастное да и отвесил ему подзатыльник. - Он-то - немой, да ты, ведать, умом скорбный. Как только сотней-то управлял? Тяжелый твой журавушка. - Да откуда у него вес, его же как былинку на ветру качает? - потер Михал голову, по заслугам получившую, да на отца глядит, не понимает ничего. - Дитё он под сердцем носит. Друга твоего покойного. Эх, юдоль вдовья... Ни мужа-защитника, ни отца для ребенка, - повздыхал так тятенька да и пошел своей дорогою.