Преклонись!

После смерти короля Стефана все пошло на лад. Страна фей, равно как и королевство людей, вновь стали процветать. Что касается принцессы, то та не торопилась возвращаться в замок отца — слишком мрачен он был, напоминал ей о недавней битве и полубезумном отце. Куда лучше было в стране фей, где царствовала её обожаемая крёстная, фея Малефисента! Разумеется, она с большой охотой перебралась туда насовсем, лишь изредка возвращаясь к людям, когда этого требовали совсем уж неотложные дела человеческого государства. Тогда, в те дни после финального сражения, они были счастливы как никогда. — Теперь мы всегда будем рядом, верно, крёстная? — спросила Аврора, подняв на неё широко распахнутые голубые глаза. — Теперь — навсегда, милое моё... — осеклась она, чуть было снова не сказав "чудовище", но вовремя исправившись. — Сокровище! Фея очаровала свою крестницу безо всякого колдовства. Утонченная, хищная красота её притягивала. В те моменты Аврора отдала бы всё, лишь бы оставаться с ней. Это был тот род бесхитростного восхищения, которое существо юное и неопытное испытывает при знакомстве с более старшим и, как ему кажется, идеальным существом. Ради того, чтобы быть ближе своей обожаемой фее-крёстной, принцесса была готова пойти на всё. Неопытность юности полностью компенсировала смелость. Она порывисто обняла Малефисенту, покрывая её лицо поцелуями. Та со смехом отстранялась, не ожидая от принцессы такой горячности, но затем поддалась её напору. — Вы самая лучшая на свете, дорогая фея-крёстная! Я люблю вас! — Прелесть моя, — отвечала Малефисента, мягко улыбаясь, проводя рукой по её золотистым локонам. С этими словами фея чуть нагнулась, даря ей осторожный, почти материнский поцелуй. Но принцесса, кажется, вовсе не была готова удовлетвориться им одним. Как когда-то давно, в младенчестве, она провела ладонью по лицу феи, очертила пальцем заострённые скулы. В этих жестах было всё то же любопытство, но уже другого характера. Осторожно дотронулась подушечками пальцев до губ Малефисенты. Алые, припухшие, они казались Авроре невероятно соблазнительными. "Как мог отец считать Малефисенту злом, наихудшим из своих врагов? Как мог причинить ей вред? — думала принцесса. — Разве он не замечал, насколько она прекрасна?" Малефисента взяла в ладони пальчики принцессы, прижимая их к своим губам в ответном поцелуе. — О, пожалуйста, Малефисента! — томно прошептала принцесса, выгнувшись в её руках, а затем прижимаясь ещё сильнее. Лицо её покрылось лёгким румянцем. — Ты уверена, что хочешь этого от меня, моя девочка? — Да, да, прошу! — Что ж... Большие алые губы изогнулись в хищной улыбке. По-настоящему хорошая, добрая фея-крёстная, верно, прекратила бы чрезмерные возлияния к любви, строго сказав: "Мы и так зашли слишком далеко!" — но Малефисента сохраняла в себе немного и от той злой ведьмы, что замышляла когда-то погубить короля и его новорожденную дочку, что с упоением сокрушала сотни людишек на поле боя, что не знала пощады. Кроме того, фее было лестно внимание и доверие Авроры. Ей хотелось первой открыть принцессе все прелести плотской любви. Но Малефисента, разумеется, пообещала себе быть нежной и аккуратной с молодой принцессой. Она освободила её от платья и корсета, обнажив персиковую, бархатную кожу, лаская её, нежно гладя, целуя маленькие острые соски. Аврора закрыла глаза, отдавшись в её руки. Она словно плыла по волнам блаженства. Пальцы феи-крёстной, несмотря на их острые коготки, ласкали её уверенно и нежно, будто впервые открывая ей самой её самые чувствительные точки. После принцесса заснула, положив голову ей на грудь или обнимая её, не желая отпускать и во сне, как делают это дети с любимой игрушкой.

***

Так продолжалось много ночей подряд. Но постепенно Малефисента стала замечать, как её красавица Аврора отдаляется. Принц навещал её каждый день; все чаще фея засыпала одна, не дождавшись. Она не препятствовала их сближению — знала, что такова уж людская природа. "История повторяется", — усмехалась мысленно фея, наблюдая за их любовью, и вспоминала себя. Впрочем, она надеялась, что их история будет иметь совсем другой конец. Не тот, что у неё и Стефана много лет назад. При одном воспоминании об этом снова хотелось рыдать: точно холодная сырая тень вставала из могилы, обдавая холодом все вокруг, заставляя глаза наполняться слезами. За спиной и возле уха внезапно что-то прошуршало. В плечо вцепились птичьи коготки. — Диаваль! — она вздрогнула, не ожидая прибытия слуги. — Как же ты меня испугал! — Что случилось? Аврора покидает нас? — Посмотрим правде в глаза, Диаваль, — обернулась она, опустив взгляд на своего верного спутника, ворона. — Принцесса и фея — разве могут они жить вместе? Ворон сокрушенно каркнул и развел крыльями, будто говоря: "Боюсь, что нет. Ты права!" Лишь бы злая сторона её вновь не взяла верх — вот о чем беспокоился ворон. Но волнения его были напрасны. Малефисента была уже давно не та обозленная на весь человеческий род ведьма; с годами она стала мудрее. И отлично понимала, что рано или поздно Аврору придется отпустить — с какой бы болью ей это не далось. — Не печалься, фея-крёстная! — подбежала к ней Аврора. — Я обещаю, что никогда тебя не покину! Никогда-никогда! Она с силой обняла её, но Малефисента слышала, как тон её голоса превратился из обычно веселого в какой-то вымученный, точно принцесса пыталась превозмочь себя. Фея мягко, но уверенно отстранила её от себя и заглянула в небесно-голубые глаза своего милого счастья. Счастья, которое вот-вот норовило покинуть её. — Аврора, я знаю, что ты любишь принца Филиппа. Не мучай себя и меня. — Но крёстная! — Аврора потянулась было к ней, но замерла на полпути, как видно, задумавшись и осознав правду. — Нам не быть вместе, золотце. Как бы мне этого не хотелось. — Нет, нет! Я не брошу тебя! И вновь — тёплое объятье её рук, золотистая сеть волос, мягкость нежных, почти детских губ, в которые она впивалась с силой, будто в последний раз, кусая их почти до боли. Два стройных женских тела слились в одно на мягкой постели в кроне старого дерева. День склонился к закату, озолотив бледное лицо Малефисенты, вечер сменился сумерками, окутавшими все серо-фиолетовой дымкой, а они никак не могли оторваться друг от друга.

***

Но разрыв... Никогда не ожидаешь, насколько болезненным он будет. И никто не может заранее предсказать, насколько сильна будет боль. Она подняла голову и огляделась, предчувствуя самое горькое. Ожидания её не обманули: цветочное ложе было давно покинуто. Холодное, остывшее и бессмысленно пышное белыми соцветиями и облетающими с них лепестками. Напоминающее мертвую белую пену прибоя своей мягкостью. Одинокое. Одинока, одинока, одна навсегда! Она опустила лицо в ладони, спрятав его в них, и тихо зарыдала. Ворон, смотрящий на неё с верхней ветки, нахохлился и отвернул голову, будто смущаясь. Он не привык видеть госпожу слабой и беспомощной, и один вид её горя разрывал ему сердце.