Преклонись!

Она опустила лицо в ладони, закрыв его ими, и тихо зарыдала. Ворон, смотрящий на неё с верхней ветки, нахохлился и отвернул голову, будто смущаясь. Он не привык видеть госпожу слабой и беспомощной, и один вид её горя разрывал ему сердце. В счастье с любимой крестницей дни проходили быстро — теперь же они тянулись медленно, сливаясь в одно длинное серое полотно, точно запутанные в паутине, что оплела все вокруг. Аврора была Спящей Красавицей, а вот Малефисента превратилась в окаменевшую. Никакие эмоции больше не трогали её, никакое событие не могло доставить радость. Тщетно верный Диаваль пытался развеселить её или разозлить. Ни тени улыбки, ни гримасы злости не было на холодном, будто бы навеки омертвевшем красивом лице. Синие тени пролегли под её глазами, щеки ещё сильнее впали, а скулы — заострились. Ворон тоже тосковал по Авроре — в конце концов, не он ли на пару с хозяйкой приглядывал за ней все эти годы? Как хорошо, что его привязанность не переросла в нечто большее, как случилось это с его госпожой! Смог бы он перенести потерю любимой? "А между тем, это происходит прямо у тебя на глазах, Диаваль, — сказал он самому себе. — На страдания хозяйки больно смотреть. Кажется, будто они выпили всю кровь из её вен, иссушили сердце!" Тонкая, истончившаяся фигура её в широко разлетающемся платье, казалось, не нуждалась в крыльях — ветер сам бы понёс её, легкую, почти невесомую, куда угодно. Но на сердце же была такая тяжесть, что самая большая из гор показалась бы рядом с ней пушинкой. Тяжесть эту было не сдвинуть ничем. — Если ты будешь продолжать в том же духе, через месяц от тебя ничего не останется, — обратился к ней ворон. — Клянусь, если ты не прекратишь морить себя голодом, я начну таскать тебе мышей, как филин, и кормить ими тебя насильно! Она повернулась к нему и покачала головой. Едва заметное подобие мимолетной улыбки пробежало по её лицу. — Я же фея, Диаваль. Забыл? Питаюсь солнечным светом, росой и пыльцой. Или как там говорят про меня эти людишки? — Нектаром и амброзией. Они не все злые, Малефисента. Многие из них с тоской вспоминают те времена, когда они и феи мирно жили бок о бок. — Не проси за них. Я не хочу снова терпеть эту боль. Однако одно воспоминание о человеческом роде вновь заставило её лицо перекоситься от горечи. Как рада бы она была не знать о людях никогда! Ничего не помнить, ничего не ощущать... Постепенно вокруг королевства фей вновь вырастала стена. Но это был вовсе не тот огромный вал из диких колючек, как было во времена первого противостояния. Незримая преграда заставляла теперь каждого забредшего по ошибке рыцаря или крестьянина поворачивать обратно, чарами разворачивая назад, так, чтобы ноги сами несли незадачливого путника подальше от границ чудесного королевства. Феи тоже больше не навещали человеческий мир: отныне им запрещено было водить знакомства с людьми, этими неверными и жадными созданиями, — для их же блага, разумеется. Малефисента не хотела, чтобы хоть одна из вновь появившихся на свет фей попала в ту же западню, что и она. Но ни одна стена в мире не защитит нас от самих себя.

***

Всё же Диаваль любил её. Но это была вовсе не та мирная, почти отеческая любовь, что он испытывал к юной принцессе Авроре. Это было восхищение. Преклонение перед величием. Могущественная королева волшебных болот заставляла служить себе, не прибегая к силе, и он вновь и вновь возвращался в ней, лишь чтобы увидеть вновь изгиб красивых сочных губ, блеск зелёных глаз... Чтобы быть спутником если не на равных, то хотя бы так. И он служил ей верой и правдой. Всегда чуть поодаль, не смея приблизиться. Однажды, в те печальные дни после ухода Авроры она отослала его от себя, желая побыть в одиночестве. Ворон печально прокаркал: "Хорошо, госпожа!" — но не улетел куда глаза глядят, а, отдалившись на безопасное расстояние, следил за ней. Разумеется, побуждения его были самыми добрыми: он видел, как Малефисента страдает, и просто-напросто побоялся оставлять её одну. Впрочем, напрасно: настроение феи в тот день было довольно воинственным. Весь день она боролась с мелкими болотными троллями и прочим чудесным народцем, что никак не желал освободить её любимую болотную заводь, где возвышался её трон, когда-то цветущий, а теперь вновь облетевший, с торчащими в стороны острыми голыми ветками и шипами. Течение жизни остановилось для неё, но не для них. Малефисента использовала магию, пытаясь выдворить их в соседние участки топи, те не поддавались, кидаясь и плюясь грязью. Даже к вечеру мелкие создания не удалились, продолжая сильно раздражать и без того невеселую королеву; та же, так и не добившись желаемого, устало опустилась на холодный трон. Диаваль торопливо подлетел к ней, надеясь скрасить её одиночество, однако она крикнула ворону: "Пошел прочь!" — и отвернулась, вставая и направляясь с поляны в сторону журчащего источника. Скорее всего, решила принять душ, так как устала от болотных созданий. Платье было покрыто брызгами неприятно пахнущей болотной жижи. Малефисента подошла к занавеси из вьюнков и высокого камыша, за которой скрывался грот с бьющим из-под камней фонтаном. Диаваль обыкновенно не смел следовать за ней и скромно отворачивался в такие минуты, но сегодня ворона очень уж задело нежелание Малефисенты видеть его. Он примостился в невысоких зарослях, опасаясь, что в ветвях она разглядит его, и назло продолжил наблюдать. Вот она скинула накидку, вот следом упало на землю её платье. Осторожно она вступила вод струи воды, постояла, привыкая, потом начала плескаться, поворачиваясь то одним боком, то другим. Ворон затаился, забыл, как дышать, смотря на вожделенное тело, такое изящное и худое, почти прозрачное. Фея же расслабленно стояла под потоком прозрачной чистой воды, выгибаясь, грациозная, как дикая кошка. Зеленые глаза сверкали, как в самой беззаботной юности. Раздался плеск: это Диаваль, слишком уж увлекшийся процессом наблюдения, не смог проконтролировать превращение в человека. Подозрительный звук привлек внимание навострившей уши феи. Она оглянулась вокруг, подняв голову, и обнаружила едва различимы за камышами, но весьма знакомый силуэт. В этот момент Малефисента, безусловно, заметила его, но продолжила омовение, педантично завершая водные процедуры. А вот Диаваль так и не понял, что присутствие его было обнаружено. Жар и горячая пульсация крови в низу живота становились все сильнее. Он непроизвольно потянулся туда, освобождая член из-под мешающей одежды, взглядом продолжая наблюдать за госпожой. Затем, когда та отошла куда-то в сторону и скрылась с глаз, прикрыл глаза и запрокинул голову, восстанавливая в памяти обожаемый образ. Малефисента тем временем, окончив мыться, тихо вышла из грота. Дотянулась до ближайшей ивы, сорвала длинную гибкую ветку. Аккуратно опробовала на руке, скривив губы: ощущение было болезненным. Затем направилась в сторону, где стоял Диаваль. Именно в том виде, торопливо дышащим, сжимающим член в руке, она и застала его. Свист хлыста и резкий обжигающий кожу удар вывели слугу-ворона из состояния блаженства. — Так-так-так... Что у нас тут? — Ничего, госпожа, — испуганно отпрянул он от приблизившейся к нему Малефисенты. Нахмуренные брови и недобрая улыбка не предвещали ничего хорошего. Диаваль хотел было обернуться вороном, чтобы улететь подальше, пока госпожа не поостынет и перестанет злиться, но напрасно: магией она препятствовала оборотню, удержав его в человеческом облике. — Один не в меру наглый ворон. — Это не... — начал было он, но удар по губам прервал его. — Да я тебя! — замахнулась она, прикрикнув. Он замолчал, ошеломленно трогая пальцами место удара. Это было внезапно, больно, почти обидно, но так... притягательно? Да, в гневе она оставалась не менее прекрасной. Властность и сила королевы были видны как никогда. Он снова отступил назад, испуганно сглотнув, боясь при этом отвести взгляд от прекрасной разозленной феи. — Не сметь. На колени! И она указала ему импровизированным хлыстом на место подле ствола старой ивы. Он медленно исполнил приказание, развернувшись и опустившись вниз. Ивовый прут со свистом рассек воздух снова, упав на его спину, рассекая кожу до крови. Затем ещё раз. И ещё раз. А он смотрел на неё вполоборота, из-за плеча, с испугом и желанием на лице, и никак не мог насмотреться. — Отвернись немедленно. Диаваль повиновался, опустив голову и уткнувшись лбом в кору старого дерева. Удары продолжались; на ссадинах выступала темная, почти черная кровь, собираясь в крупные капли. Вскоре он мог ощутить, как они стекают вниз по ногам. Но даже эта горячая, острая боль не смогла ослабить болезненную эрекцию. Мучительно хотелось вновь обхватить член рукой, хотелось разрядки. Учитывая гнев Малефисенты, это, конечно, не представлялось возможным, но был и другой выход. Он вскрикнул пару раз, делая вид, что с трудом терпит удары, и словно бы от боли вжался в широкий ивовый ствол. Затем начал тереться о грубые складки коры, будто подаваясь под ударами. Как видно, он был хорошим актером, поскольку даже окаменевшее от боли сердце Малефисенты кольнула вдруг жалость. Услышав крики слуги, она несколько ослабила удары. Сомнения не отпускали: стоило ли так жестоко наказывать его? В конце концов, он так же одинок, как и она, так же брошен Авророй. Где ещё ему искать утешения? Она медленно, почти нехотя опустила хлыст на его спину еще пару раз, после чего неслышно удалилась. Проведя еще некоторое время за своими действиями и кончив, Диаваль обессиленно откинулся от ствола. Колени дрожали, он рисковал упасть окончательно, а по всему телу разливалась слабость. Слуга обернулся, вновь украдкой пытаясь высмотреть госпожу, но позади было пусто. Малефисента давно ушла.