Цветочная романтика

— Это безумие, Итачи, — Дейдара отрицательно качает головой. Отводит виноватый, полный затаённой боли взгляд. Отчаянно сопротивляется притяжению, которое, кажется, с каждым днём только возрастает. Итачи чует этот лёгкий, усилившийся запах с привкусом ароматной горечи. Чувствует учащённое биение сердца омеги. Осязает его дрожь. И не понимает упрямства Узумаки, зная, что тот неискренен с ним. Не в своих чувствах – в своих нелепых оправданиях. — Нет, Дей, — в этот раз Учиха Итачи не собирается идти на поводу у мнимых опасений своей омеги. Если нужно, он будет бороться за них обоих, убеждать и доказывать, упорно искать ту ниточку, которая приведет его к правде. Какой бы она ни была. — Это не безумие, а скрытность, — омега вскидывает на него ошарашенный взгляд. — Я чувствую, что там, в своём сосредоточии, ты что-то старательно утаиваешь, считая, что это и есть преграда между нами. И я хочу знать... — осторожный шаг вперёд и бережное прикосновение к подрагивающей, холодной ладошке. — Хочу понять, что и почему так тебя тревожит. — Все дело в наследии, — шепчет омега, снова отводя взгляд. Но руку не одёргивает. Наоборот, вцепляется тонкими пальцами в его ладонь, прижимается. Доверительно, но не настолько близко, чтобы почувствовать тепло тела своего альфы. — Ты преемник главы, твоя омега должна быть Учиха, как и твои дети... Полноправные наследники клана. Первородные, а не перерождённые. На роль же любовника я не согласен. — А никто и не говорит о роли любовника, — ласково прикасается к золотистым волосам, выпутывая из них мелкий листик. Они в саду, под сенью крон, в окружении ароматов спелых плодов: Итачи считает, что это романтично. И вселяет надежду. В конце концов, если бы Дей сомневался или же не испытывал к нему никаких чувств, он бы не согласился на эту прогулку, зная, о чём именно пойдет разговор. — Вчера я говорил с отцом, — глубокая пауза. Дей и так поймет, что беседа была не из лёгких и не из приятных, но для альфы важнее, чтобы его омега поняла, сколь серьёзным был этот шаг. — Он, конечно, не был в восторге... — Мягко сказано, однако... — бурчит Узумаки, а у самого губы дрожат. Волнение: за него, своего альфу. Итачи приятно. Он уверен, что, когда падёт этот барьер скрытности, даже Предки не посмеют разорвать их союз. — И это при том, что Фугаку-сама ещё не знает, кто мы с Наруто на самом деле. — Думаю, если бы глава клана знал, то был бы совершенно непреклонен, — скептически фыркает, зная упрямый характер отца и проницательный достопочтенной Микото-сан, да только сущность подсказывает, что в этой битве победители определены уже заранее. — А вот я бы хотел знать, что вы с Наруто скрываете. — Зачем? — Итачи кажется, что это отчаянный вопрос. Словно омега цепляется за кромку лжи, понимая бесплодность и ненужность своих попыток удержаться, но все равно упорствуя, будто… Будто защищает не себя и не брата, а его, альфу. Итачи было бы смешно, если бы он не знал Узумаки Дейдару. Не знал, сколь умён и дальновиден этот омега, ведь раз Дей уже вынудил его поверить в то, что его вообще не существовало в жизни Учиха Итачи. — Ты ведь любишь меня? — бесцеремонный, наглый, нахрапистый вопрос. Такой же, как и характер его омеги. — Очень... — шепчет Дей в ответ, и его щёчки вспыхивают заманчивым, соблазнительным румянцем. — В школе просто... ну, как бы симпатия была. Как у всех омежек, которые вздыхали по тебе, — Итачи фыркает, а сущность внутри лихо машет крыльями. Его омега ревнует, и эта ревность непривычно согревает, балуя его альфье самолюбие. — После мы много лет не виделись. Я увлекался и влюблялся, прежние чувства позабылись, пусть и не изотлели. А потом мы снова встретились...— наконец смотрит ему в глаза. Чувственно и с сожалением, колеблясь, прежде чем сделать отчаянный шаг. — Стыдно в таком признаваться, но чувства вспыхнули, как огонь, и в этот раз я не смог им противостоять. — А меня покорили твои ушки и хвостик, — отвечает, посмеиваясь. — Чего?! — омега возмущённо отопревает. Ожидаемо, пушистый хвост вздыблен, а ушки предостерегающе навострены. Всего лишь миг, и сущностная форма схлынивает. Интересно, а почувствовала ли этот всплеск достопочтенная Микото-сан? — Учиха, ты извращенец и фетишист! — Нет, — уверенно и категорично качает головой, скрещивая руки на груди. — Я просто влюблён в одну вредную омегу, с которой намерен не только прожить жизнь, но и пройти все круги Бездны, прежде чем вновь переродиться. Как тебе, а?— смотрит пытливо, прищурившись. — Звучит, как предложение, — омега забавно дует губки. — Причём не самое заманчивое и радужное. — В конце концов, на мне тоже печать, — раскрывается до самого сосредоточия. Так, чтобы омега смог узреть его сущность. Оскалившуюся, с распахнутыми крыльями мрака. — Используя эту силу, я всё больше погружаюсь во тьму. Как соизволил выразиться мой Предок, сам себя увлекаю в Бездну, а теперь ещё и тебя пытаюсь утянуть за собой, чего Девятый не допустит. — Китсунэ мне не в указ, — бросает самоуверенно и горделиво. Тянется к его сосредоточию, осторожно касаясь бледной щеки, синюшных губ и даже кромки острых клыков. Так, на сущностном уровне, Дей похож на пушистый, золотистый комочек, словно и правда котёнок. В глубине сосредоточия омеги распускается огненный цветок. Прежде чем их отталкивает друг от друга, он успевает заметить негодующий взгляд глаз с алой радужкой и вертикальным зрачком. Дей спешно одергивает руку и закрывается. Итачи согласен с Девятым: он поспешил с сущностным слиянием. Но все же: Девятый и в Дейдаре, у которого только один хвост... На этот раз Микото-сан просто не могла не почувствовать этот обжигающий, негодующий огонь. — Люблю тебя, Дей, — и снова расстояние межу ними измеряется дыханием. В синих очах нет страха, только смута и смятение.— Будешь моим? С этого дня и на всю жизнь? — Я... — Дей готов был ответить. Сказать что-то важное и окончательное. И Итачи многого стоило, чтобы сдержаться, когда эта уверенность сменилась опасливостью. В саду появились другие омеги и сама Микото-сан, а говорить при свидетелях Дейдара не станет. Итачи утихомиривает возмущающуюся сущность, уповая на то, что у них с Деем ещё будет и время, и возможность. Но Узумаки Дейдара напрочь смел все его планы, а они у Итачи были масштабными и романтичными. Нет, он понимал омегу. Наверное, после столь откровенного и неожиданного заявления о предстоящем представлении он бы тоже был сердит и уязвлён. К тому же, отец снова поступил по-своему. По их с матушкой плану-испытанию. Глупому и совершенно неуместному, но гордость и честь Дейдары были задеты, и омега всю вторую половину дня безвылазно провёл у себя в комнате, ни с кем не общаясь. А вот он, Итачи, имел сомнительную радость наблюдать за счастливой парочкой в беседке. Будучи старшим и, что уж прибедняться, более мудрым, Итачи не понимал, почему у отото и его омеги всё так просто, в то время когда у них с Деем всё... запутанно. Саске с Наруто выглядели по-тихому счастливо и совершенно не обращали внимания на мир вокруг. Словно жили одним днём и только для себя. Понятно, что это была мимолетность, но Итачи из своей жизни не мог вспомнить и подобного часа, не то что дня. А ведь ещё совсем недавно Саске был совершенно другим. Чувства изменили его. Сделали более... открытым, но не беспечным. И Итачи прекрасно понимает, что причина тому не статус или ответственность наследия. Причина в доверии, которого в их с Деем отношениях почему-то не наблюдается. — Вот головоломка-то... — бормочет, уже который час бесцельно лежа на постели и смотря в потолок. Дей даже не ужин не спустился, сославшись на недомогание. Как и Орочимару, который сейчас не в наилучшем состоянии и положении. Как и отото со своей омегой. Эти наглецы устроили себе романтический вечер, отправившись в пляжный домик и передав свои извинения главенствующей чете. В итоге ужин прошел молчаливо-быстро. А представление уже завтра. Итачи и так знает, что, если они с Деем подойдут к алтарю, неся в своих сердцах сомнения, их союз не будет благословён. И если для него самого это почти ничего не значит: альфа собирается добиваться свою омегу, даже если для этого ему понадобятся годы, то для клана и родителей это станет решающим доводом. «Эй, что скажешь?» — обращается к непривычно тихой, задумчивой сущности. Всё-таки это часть его Предка. Может, ей лучше знать, как примениться к наследнику китсунэ. «Скажу, что не могу прикоснуться к нему, — бурчит, даже не подымая голову. — Не знаю, что там Девятый сделал со своим отпрыском, но от самой мысли о сущностном плетении я начинаю задыхаться, что, знаешь ли, малоприятно». «Значит, нужно узнать», — он и так догадывался, что без Девятого тут не обошлось, но догадки как-то шли вразрез с реальностью. Китсунэ же сам, первым, когда они ещё сопротивлялись, благословил их союз, а теперь, получается, требовал своего отпрыска обратно. Не сходилось, и места этому домыслу в реальности не было. Как и времени у него самого, чтобы медленно и постепенно разбираться в правилах игры китсунэ. Он честно и убедительно стучал в дверь. Узумаки не отвечал, хотя в комнате горел свет. Итачи просто забеспокоился, его сущность тут же воспряла, осязая боль и отчаяние омеги. Поэтому он вошёл в комнату без разрешения. И услышал шум воды в смежной ванной. — Идиот, — сердце бешено колотилось в груди, а вокруг него то и дело проступал сущностный покров. Сама мысль о том, что он может потерять возлюбленного, не важно, в каком контексте, отдавалась острой болью во всём теле, растекаясь прямо из сосредоточия. Итачи понимает, что не нужно им никакое представление. Предок ещё тогда, вместе с китсунэ, одобрил его выбор, а вот они с Дейдарой так и не смогли преодолеть собственные принципы и страхи. — Что ты здесь делаешь? — омега выходит из ванной в одном халате. В его словах возмущение, в глазах негодование, а в сосредоточии сладостная опасливость. Дейдара боится этого неумолимого притяжения. Итачи же даже не думает о том, чтобы воспользоваться предтечным состоянием омеги. Это не тот способ связи, который можно назвать обоюдным, желанным и нерушимым. — Я волновался, — отвечает честно, не приближаясь ни на шаг. — А пришел потому, что хотел тебе кое-что сказать. — Ну? — Дейдара скрещивает руки на груди. Весь его вид возмущённо-оборонительный. Не скрываясь, освобождает свою сущностную форму. По сути, уже почти полночь, и дом в сущностном плане полон тишины. Наверное, так, обнажённо, с сущностью нараспашку, и должно быть. — Я люблю тебя, Узумаки Дейдара, — его сущностная форма расцветает. Хвост и крылья, чернильные губы и острые клыки, алые глаза с печатью тьмы Мангекё. Единственная реакция омеги — дернувшееся ушко, словно перед ним и не монстр вовсе, сила которого дышит чёрным пламенем. — Тебе этого достаточно, чтобы принять меня как своего мужа и альфу? — Да, мне достаточно, — сущностная форма омеги схлынивает, а его шепчет о том, что ей лично это напоминает далёкие времена, когда представлению всегда предшествовало явление своей сущности как доказательство доверия и уважения. — Но примешь ли ты, Учиха Итачи, меня таким, каков я есть? — О чем ты, Дей... — подается вперед, но замирает в полушаге, будучи остановленным властным взмахом руки омеги. — Об этом, — неспешно развязывает пояс халата. — О том, что ты чувствовал, но не мог понять, принимая это за скрытность и недоверие, — халат небрежно ползет с точёных плеч, опадая на пол. Итачи задыхается. Не только от вида обнажённой, совершенной, прекрасной в своем золотистом сиянии омеги. Не потому, что сущность снова простирает за его спиной свои крылья. Не из-за того, что обоняния касается самый сладкий и желанный аромат, а сосредоточие начинает сочиться тёмным пламенем, заводя танец первого плетения. Потому, что именно он видит на теле Узумаки Дейдары. Шрамы. Ужасные, жуткие, выпирающие рубцы на нежной коже. Они тянутся от правой ключицы по груди, скользя по рёбрам, и, наверняка уходя на спину, прерываются на талии, чтобы вспыхнуть болезненным цветком, распустившимся на точёном бедре. Проще говоря, почти вся правая сторона тела омеги некогда была обожжена. И Предок не в силах исцелить своего отпрыска. Потому что эти шрамы оставил огонь его собственной силы. — Когда это произошло? — шепчет, чувствуя соль собственной крови на губах. — Давно, — беззаботно отвечает омега, снова облачаясь в халат. Смиренно, свыкшись с необратимым, но при этом отводя взгляд, явно стыдясь собственного тела. — Но ведь там... в клипе... — Что? — с вызовом обрывает его Узумаки. В синих глазах блеск досадного гнева. — Идеальное тело, да? Если бы не Акасуна и моя команда, я бы в нём не снимался. У меня, знаешь ли, опытные гримёр и оператор, которые знают, где подправить и как подать ракурс, — слова сочатся ядом и сарказмом, а сущность альфы плетет узоры распустившихся, полных цветов, к которым омега остается полностью равнодушным. — А на деле, как видишь, я уже помечен своим Предком, причем безвозвратно. — Чушь, — Итачи не согласен. По-альфьи категорично. Даже осмеливается подойти на пару шагов, ощущая, сколь плотна и опасна омежья черта. — Это не метка альфы, а шрамы от ожогов. Скажи, — осторожно прикасается к судорожно сжатому кулачку, — как ты их получил? — А ты пораскинь мозгами, Учиха! — даже на носочки приподнимается, чтобы высказаться взгляд во взгляд. Глупый, мнительный омега, который думает, что его, безвозвратно влюблённого альфу, оттолкнут какие-то там шрамы. — Дом моих родителей сгорел дотла, алтарь Предка был практически разрушен, а сам Девятый едва не попался в ловушку Мангекё Обито. Как, по-твоему, он ещё мог выжить, настолько ослабнув? — Но я думал... — Что это Наруто, да?! Ха! — таки выдергивает ладонь, опять скрещивая руки на груди, обороняясь. Своей сущностью и всем своим омежьим существом. Обороняясь от вязи плетения его альфьей сущности. — Ему десять лет было, Итачи! Какая нахрен сущность в ребёнке?! Он даже особью ещё себя не осязал! — Но ты же не преемник… — бормочет озадаченно, всматриваясь в глаза омеги с вертикальным зрачком и видя в глубине этого трепещущего взгляда безудержный огонь, плетущий стебли и листья подле бутонов вязи. — Ты не смог бы принять его силу в себя, в свое сосредоточие, и при этом не погибнуть. — Я же сказал, что Девятый сильно ослаб, — отворачивается, закусывая губу. Снова пытается скрыть слабость, не понимая, что он ни осуждать, ни тем более высмеивать его не будет. — К тому же, не так уж на отлично я и справился. Сам же видел, что сделал с моим телом огонь Бездны. — Дей, — подавляя сопротивление, привлекает омегу к себе, — и это причина? Всего лишь шрамы? — для него — мелочь. Он любит не из-за чего-то и даже не почему-то, хотя... Потому, что это просто Дей. Вредная омега, заставившая его сердце биться чаще, а сущность покинуть мрак собственной клетки и расправить крылья. Омега, ради которой он готов... Даже Предки, наверное, не знают, какие испытания, миги радости и невзгод им уготованы, но Итачи сентиментально-глупо верит, что их чувства и связь смогут преодолеть всё. Наверное, это какая-то особая романтика отношений. Такая же, цветочная, как и рисунок плетения их связи. — А что, нет? — омега трепещет в его руках: то упирается кулачками в грудь, отталкивая, то цепляется за футболку, прижимаясь ещё ближе и вдыхая его запах. А он, альфа, падает в омут гона. Обагренного алым, слепящего золотом и обнимающего тьмой — удивительное и завораживающее плетение, пульсирующее вокруг них единым ореолом. — Я ведь не невинный цветок, — утыкается лицом ему в грудь, — и только Акасуна не брезговал к ним прикасаться. — Замолчи, — рычит и шепчет. — Ни слова больше об этом альфе... — Тогда давай о погоде, — вздыхает, так и не отпустив. — Иначе я даже не представляю, чем ещё обуздать этот порыв впиться клыками в твою шею. Итачи медленно выдыхает. Понимает ли Узумаки Дейдара, что именно сейчас испытывает альфа, готовый поставить и принять в ответ метку? Его разрывает в клочья. Тьмой и пламенем. Она заполняет комнату, сгущает краски, ласкает вздрагивающую омегу, сплетаясь с золотом её сущностного света. Обвивается вокруг хрупкого тела, вьётся по росчерку шрамов, выжигая печати сущностной вязи. — Итачи... — шепчет Дей. Второе сердцебиение лишь на долю секунды не поспевает за первым. Сбивается и теряет свой ритм. Пропускает удар, чтобы с новым, сильным и мощным, забиться в такт маленькому, трепещущему сердечку. Грудь обжигают поцелуи. Прямо так, через ткань. Острые зубы прихватывают горошину соска. Коготки впиваются в предплечья. Воздух насыщается ароматом крови. Сущность внутри расправляет крылья на всю их мощь, и алая тьма поглощает, обнажая инстинкты, уставшие мириться с упрямой глупостью. — Дей... — они падают на постель. Даже не касаясь друг друга, чувствуют тёмный, бушующий жар близости. Нарочито не касаются обнажённых участков. Сминают ткань одежды друг друга, соприкасаясь лишь пылающими, сухими губами и переплетёнными в плотный замок пальцами. А над ними, клубясь, распускаются цветы тьмы. — Мой Дей... Люблю тебя, — шепчет на аккуратное ушко, перебирая шёлковое золото волос. — Оставь сантименты, Учиха, — омега выгибается, соблазнённый тяжестью его крепкого тела. Сдирает с него футболку. Итачи же лихорадочно шарит дрожащими руками по халату, путаясь в концах пояса, рукавах, полах, и с трепетным благоговением прикасаясь к нежной, мягкой коже, аккуратно и нежно огибая каждый шрам. — Сперва уйми этот жар, а после я охотно выслушаю все нежности, глупости и даже дифирамбы в мою честь. — Ты беспощаден, — осторожные ласки сменяют поцелуи-укусы. Болезненные и шальные. Клыки ранят нежную кожу губ. Он смакует багряные капельки, следуя за юрким язычком, собирающим их первым и заманивающим в жаркий ротик. — Соблазняешь и даже не краснеешь, — пальцы с нажимом скользят по влажному бедру и сразу же, без церемоний, как и просит омега, проникают в скользкую, тугую дырочку. — Не соблазняю… заманиваю, — со стоном. Глубоким и чувственным. Сперва закатывая глаза от удовольствия, а после шкодливо приоткрывая один. Пушистый хвост почти ласково, играючи скользит по бедру альфы, касаясь налитой плоти и медленно-медленно начиная ласкать её через ткань. — В свою омежью петлю. Тьма обрушивается на них, расплёскивая золото и завиваясь в тугие косы. Словно бичи, она сечёт тела, проникая под кожу и устремляясь к сосредоточию. Сталкивается с колыбелью огня Бездны, обращаясь лавой распустившихся цветов. А они, целуясь до боли в губах, срываются с кромки. Прямо в пропасть. Падают, не спеша расправлять крылья. Наслаждаясь грохотом Бездны в ушах и ощущением невесомости мрака. Быстро и спешно. Урывками. Стонами. Поцелуями. Омега срывается цепочкой стонов наслаждения, а он шепчет на ушко что-то нежное и успокаивающее. Целует пылающие краской щеки, искусанные губы и доверчиво подставленную шею. Ласкает острые соски, твердеющие прямо на его языке, и собирает капельки омежьего аромата. Отмахивается от назойливого хвоста, щекочущего бока, живот и бедра, подогревая возбуждение. Подушечками пальцев скользит по виткам печатей тьмы, под которыми пульсирует негасимый огонь. Омега горячий и влажный. Податливый и ласкающийся. Настойчивый и опасный. То агрессивно барахтается под ним, то забвенно шепчет его имя. Они фыркают и смеются, когда Дей пытается стянуть с него до этого приспущенные штаны ступнями, прижимаясь всем телом и не желая отпускать ни на секунду. Альфа порыкивает на свою омегу, путаясь в джинсах и задыхаясь от прикосновения острого язычка к налитой плоти. Лишь на миг с силой сжимает золотистые волосы, позволяя губкам скользнуть до самого основания, а горячим и влажным пальчикам сжать тугие, поджавшиеся яйца. А после снова опрокидывает на постель, чтобы ловить точёные ножки и целовать каждый пальчик, спускаясь по шёлковой коже к липким от смазки бёдрам. Омега отбрыкивается и переворачивается на живот. Выпячивает попку и мурлычет, пряча свою сущностную форму. — И ты хочешь сказать, что не создан для меня? — влажная грудь касается покрытой испариной спины. Шепчет на ушко, медленно, на выдохе, входя в податливое тело. Горячие, пульсирующие мышцы плотно сжимают его плоть, а все тело альфы покалывает сотней иголок, словно набивая, а не выплетая вязь. — Что мы не две половинки единого? — Я… — омега запрокидывает голову, задыхаясь. Пушистые ресницы трепещут, а алые губы беззвучно шепчут. Жадный и ненасытный. Дейдара хочет его всего и сразу. Мужчину и альфу. — Твоя сущность приняла вязь моей, — обращается к раскрывшемуся, словно полуночный цветок, сосредоточию омеги. — На твоем теле моя метка, — целует каждый темный виток на изогнутой спинке, по цепочке позвоночника и на острых крыльях лопаток. — Твое чрево примет моё семя, — прижимает ладонь к напряжённому животу и с силой подается вперед. До основания, покалывающего от растущего узла. Меняя угол проникновения и срывая с распахнутых губ сладостный стон. — И ты родишь мне сына, Дей. Наследника и преемника, — наклоняется, снова шепча на ушко. — Ты всецело принадлежишь мне, любовь моя. — Не обольщайся... мой альфа, — лукавый, затуманенный страстью взгляд. Дей сжимает его в себе. Всего, вместе с узлом. С его губ срывается выдох... стон... а после, чтобы не вскрикнуть, когда его запирает в омежьей петле, прикусывает кожу на загривке возлюбленного. Оргазм сотрясает их тела. Обращается то жаром, то ознобом. Пульсирует в самом сосредоточии и растекается томным удовольствием по венам. Не позволяет разомкнуть объятия, словно, не прикасаясь, он задохнётся и канет во тьму. — И я люблю тебя, Итачи, — Дей льнёт к нему спиной, прижимает его ладонь своей к груди. Туда, где учащённо бьётся сердце. — И принадлежу тебе. — Друг другу, — отвечает, целуя во влажный висок. Очерчивает вязь метки, не чувствуя под подушечками пальцев ни единого витка устаревшего шрама.

***

— Что такое? — Учиха Фугаку вздрагивает, в зыбком сне проваливаясь в чёрное нечто. Успевает подхватить сползшие на кончик носа очки, а вот книга падает на пол. Ворча, альфа хмурится, шаря рукой возле кровати. Замирает, прислушиваясь к ощущениям. — Землетрясение?.. — дом и правда подрагивает. Вибрирует, но не от толчков в толще земли. Покрывается рябью сущностной силы, резонируя с его сосредоточием. Альфу стремительно затягивает в воронку, сталкивая с полыхающей теменью алтаря Десятого. — Саске... — рычит глава клана, категоричным жестом отбрасывая одеяло и наспех запахивая халат. — Что творит этот несносный мальчишка, да ещё и в отчем доме. — Саске со своей омегой ещё не вернулись, — Микото, в отличие от мужа, остается в постели, невозмутимо перебирая документы. — Это Итачи. — Итачи?.. — матёрый альфа едва на ногах держится: столь мощная волна сущностной силы прокатывается по дому, устремляясь к сердцевине распустившегося под ним цветка. И это он, глава клана, что уж говорить о слабых омегах на его попечительстве. — Я был о нём... иного мнения, — цедит сквозь зубы, теперь ещё и задыхаясь. Пламя священного алтаря словно нарочито игнорирует его, питаясь энергией страсти и отдаваясь пульсацией в каждой клеточке тела. Мужчина решительно разворачивается, выстраивая вокруг себя плотный сущностный ореол. Оказывается, не за тем он сыном присматривал бдительней. — Фугаку, — Микото подымается с постели, устало вздыхая, — мы ведь тоже были молоды. — Молоды, но не безрассудны, — стоит на своём, всё-таки покидая супружескую спальню. Супруга, конечно, права, и даже он как альфа может понять, но как глава клана терпеть непотребство в собственном доме не собирается. По большому счету, Учиха Фугаку всю свою жизнь готовился к этому моменту. Не к тому, что придется вытаскивать омегу из постели собственного сына, а к истине, открытой ему Предком. Десятый — личность туманная, и он никогда не говорит своим отпрыскам об их судьбе прямо. Лично ему достопочтенный Предок поведал о том, что он, приложив много усилий, станет великим главой, счастливым мужем и гордым отцом. В принципе, иного от себя Фугаку и не ожидал: не тот характер, чтобы сходить с полпути и безвольно барахтаться в течении жизни. Десятый в красках описывал благоухающий рассвет собственного клана, давал наставления, наводил примеры, как надо и не надо поступать — воспитывал, в общем, под свою копирку, под самый конец своей пылкой речи как бы невзначай бросив, что единожды в жизни он, преемник, ослушается его, Предка. Фугаку верил и не верил: раз Десятый так говорит, из-за Грани смотря в прошлое и будущее и творя настоящее, то, значит, так тому и быть, просто не мог представить себе ситуацию, в которой он бы осмелился пойти вразрез с заветом Предка. И вот Итачи, его сын, преемник Десятого, надежда всего клана, появляется в особняке в обществе дворовой омеги, причем с не самой скромной репутацией. У него, альфы матёрого и закалённого, глаз уже наметан. Тут даже не любовь — тут истинность. А любовь — это, пожалуй, единственная вещь, с которой Учиха Фугаку побаивается вступать в открытый бой. За Саске он тоже волнуется. Саске — его младший, более балованный, хотя сам отпрыск никогда так не скажет о своих отношениях с отцом, но с Саске ему все понятно. Там тоже любовь, истинность, омега под стать такому альфе, как Саске... Признаться, Сакура не нравилась ему как женщина, поэтому он, хоть и не понимал ходов Итачи, не препятствовал им. Мало ли, каковы прихоти у Предка, а Десятый Итачи баловал, как собственного ребёнка. Вот поэтому и не противился. Посмотрел старшему сыну в глаза, осмыслил все, припомнил слова Десятого и дал согласие на представление. Правда, от проверки омег это не избавляло. Чтобы быть Учиха, одной породы мало, тут характер нужен, и не абы какой, а стойкий, волевой и изворотливый. Все это он увидел в братьях Намикадзе, и даже больше, но как же Первородность? Не мог поверить Учиха Фугаку, что из-за него, из-за того что он закроет глаза на правила и поступит, как отец, главенствующая ветвь Первородных Учиха, тех, кто связан с Предком сосредоточием, прекратит своё существование. Наверное, надеялся, что представление все расставит на свои места. Итачи, как бы он ни относился к отцу, всегда был ближе к Десятому, может, и в этой ситуации перевес имел бы именно голос Предка. Вот только сущностные ощущения не оставляют сомнений. Как и то, что омега сына его не соблазняла и на слияние сущностей не подбивала. Поэтому Учиха Фугаку так спешит, едва не теряя тапочки на крутой лестнице. Может, ещё не поздно, и Десятый, вместо того чтобы упиваться просто огромнейшим выбросом сущностной силы, соизволит вмешаться? Замирает у двери в гостевую комнату. Ещё в коридоре он учуял аромат страсти и распознал вязь плетения. Фугаку надеется, что, пока связь ещё нестабильна, все можно исправить, и не верит в собственные надежды. Это же Итачи, которому Предок не раскрыл его судьбу, позволив творить её самому. — Она не кажется тебе слишком большой? — доносится беспокойное из-за двери, и его кулак, занесенный для мощного удара, замирает. — Прям жутко. — Очень красиво, — с рычащими нотками тянет альфа. Фугаку знает этот тон. Как и сказала его достопочтенная супруга, они тоже были молоды, да и сейчас не так уж и стары. Тон голоса сытого, но все ещё предвкушающего самца. На его левой щеке расцветает пятно краски. Сын смущает отца — воистину в этом доме происходит что-то странное. — Фугаку… — Микото, всё-таки последовав за ним, предупреждает, но его кулак уже опускается на дверную плоскость... постукивая. Мужчина и сам озадачен. Особняк уже не трясёт, а вот чёрные языки все ещё извиваются на его стенах, тянучись к этой комнате. Альфа даже прокашливается, готовясь... кто его знает, к чему. Может, к очередному видению глаз с оранжевой радужкой и вертикальным зрачком? — Отец? — надо признать, что супруга была права: стоило обождать до завтра. Но он был на взводе, с подогретыми тьмой инстинктами и возвышенными рвениями, а сейчас вынужден супить брови, дабы сдержать смущение. Старший сын перед ним в одном полотенце на бёдрах, ещё и дверь нарочито придерживает, загораживая обзор комнаты. — Сын... — начинает глубоким, укоризненным, отчитывающим тоном и замолкает. А какие аргументы он может привести, если на теле альфы метка от ключиц и до самых тазовых костей? Параллельные друг другу витые рисунки тьмы и огня, наверняка сходящиеся в единое плетение пониже повязанного полотенца. — Что здесь происходит? — нервно поправляет полы халата. У него самого метка на всю грудь, но с рисунком вязи сына ей не тягаться. «Вот тебе и истинность во всей своей красе»,— не без восхищения думает альфа, понимая, сколь глупый вопрос он задал. Неловко, однако, получилось. — Соблюдаем условность завтрашнего представления, отец, — отвечает ровным тоном. Мальчик вырос в мужчину и альфу — это Фугаку понял уже давно, правда никак не хотел мириться с этой мыслью. Альфий инстинкт: дети — и ценность, и слабость, и страх, и радость. Позабыл, кажется, за те года, когда сыновья из почемучек превратились в опору. — Ну, соблюдайте, — кивает как-то невпопад. В принципе, у него впереди ещё целая ночь, чтобы подумать, и мудрая жена, которая и отчитает, и посоветует. В конце концов, он тоже ещё молод, а третий сын — чем плохо-то? — Дей! — его сметает золотистым неудержимым вихрем. Омежка юркает у него под рукой, чуть толкая дверь, и устремляется к брату. — Придурок! — старший омега спешно прикрывает свою наготу простыней. Фугаку отводит взгляд, делая вид, что ничего он там не видел. Кроме рисунка вязи на всю спину омеги, пожалуй. — Я же сразу... — Наруто тяжело дышит, все ещё пытаясь прорваться в комнату, заглядывая Итачи за спину. — Сразу, как только почувствовал… ну, ты понял... сюда и на всех парах. — Ого, брат! — Саске подходит важной, но с намёком на легкую небрежность походкой. Придерживает пышущего сущностной силой омегу за плечи, прижимая его к себе. — Да у тебя не метка, а целое полотно, — фыркает. — Как у этих бет... якудза. — Итачи, закрой дверь! — повышенным тоном требует омега. — Здесь не цирковое представление, и я не экспонат, а твоя омега. — Увы, — тянучи уголок губ, Итачи показательно разводит руками. — Супруг требует, — и правда, захлопывает дверь прямо перед ними. — Дей, ты бесстыжая, наглая, брехливая омега! — младший омежка с размаху пинает дверь. — Я тебя на полдня оставил, и что? Метка! А если вас на неделю… так? Племянника мне через девять месяцев преподнесёшь! У-у-у... — грозит кулачком закрытой двери. — Управы на тебя нет, мелкий кит... — Простите, отец, мама, — Саске прикрывает рот омежки ладонью. — Но думаю, нам с Наруто лучше уйти. Он слишком, — разворачивает омегу, прижимая её к своей груди, — впечатлён произошедшим. — Да, — глава клана тактично покашливает. — Спокойной ночи, — ночь спокойной не будет. Это Учиха Фугаку понимает по шороху тьмы, наполняющей дом вязью страсти, по отчаянному сопротивлению омеги в объятиях младшего сына и по укоризненному взгляду жены. Как и утро мудренее вечера тоже не будет. — Фугаку, — весь путь до супружеской спальни он погружен в ворох разных мыслей. Это ж надо: метка-то какая огромная, да ещё и с дворовым. Не нравится это главе клана, а копать под Намикадзе, выуживая на поверхность их прошлое, бесполезно. Об этом ему, прямо и не скрываясь, намекнул сам премьер-министр, — мне показалось, что у Дейдары был хвост. — Какой хвост? — останавливается у порога, озадаченно смотря на супругу. — Рыжий, — Микото проходит мимо, гордо приподняв подбородок, дабы альфа почувствовал вину за собственную невнимательность, — и явно не кошачий. — Видела или всё-таки показалось? — спрашивает осторожно, следуя за женой на расстоянии в полшага. — Как знать, — Микото-сан пожимает плечами. — Тьма алтаря Десятого сейчас слишком нестабильна и непредсказуема в своих веяниях, — сбрасывает тонкий халат прямо на пол. На её шее тянется до самых лопаток метка супруга: витая тьма, чем-то отдаленно похожая на метку Намикадзе Дейдары. — Да уж, — глава клана вздыхает, решая, что острые ушки в копне золотистых волос ему тоже показались.