ночное

      Пьяное утро медленно расползалось по городу, доставая до каждого уголка, переулка, до самых конечных остановок, обволакивая все, словно в вакуум, отбивая желание продолжать жить дальше, или это только у Кёнсу так, но, впрочем, уже неважно. Зарыться носом поглубже в шарф, чтобы ощутить табачный запах с примесью собственного парфюма, да так, что уже в печенках, и непонятно почему шарф пахнет именно так, да и вообще, где его собственный, ведь Сэхун опять будет недовольно морщить нос. Холодный воздух пробирается под одежду, сковывая, замедляя движения, вопреки тому, что нужно поторопиться, потому что на работу скоро, а Кёнсу даже не спал сегодня, и как назло, зажигалка не находится ни в одном из карманов, и зажатая губами сигарета нервным движением отправляется на землю, а из груди вырывается тяжёлый кашель. В голове всплывает когда обнаружат у тебя рак лёгких, так и подохнешь один в этой холодной квартире с пачкой сигарет в руке недовольным голосом Сэхуна, и подобное, а он всегда бесится, жалуясь на едкий дым, потому что Кенсу даже на балкон не выходит, курит в квартире, отнекиваясь, мол холодно там, заболею, а в ответ что-то про то, что и так уже больной, на всю голову. Может так и есть. Может, и рак уже поражает его легкие, и недолго осталось, а Кенсу ещё не надышался тут, ещё не весь кислород через себя пропустил, ещё не до конца решил с Сэхуном, что такое вечность.       Обшарпанная двушка встречает резким запахом растворителя, который уже везде, въелся под кожу, отравляя похуже табака, и не легкие, а саму кровь, кажется, и по венам уже бежит едкая жидкость. Из-под закрытой двери струится слабый свет и Кенсу на ощупь пробирается к ней, сбив при этом какую-то коробку, которых, к слову, много в квартире, они то исчезают, то появляются вновь, но остаются неизменной частью этой маленькой вселенной, в которой краски, холсты и кисти, а ещё много окурков и пустых бутылок от растворителя, серая пыль, ровным слоем покрывающая висящие на вешалках куртки, и термометр, который застыл на отметке одиннадцать. В спальне ночник создает странные образы на стенах, вроде созвездия и прочее, но не вызывает восторга, потому что куплено со скидкой на дешевом рынке. Да и вообще вся квартира – хлам, однажды удачно приобретенный Кёнсу или Сэхуном. На окнах шторы, слишком плотные темно-синего цвета, и свет не проникает в комнату, вечно погруженную в полумрак, но это не мешает разглядеть на тонких запястьях былые полоски бинтов с проступающими темными пятнами. И руки чешутся сорвать их, разодрать кожу ещё сильнее, так, чтобы до костей, и спросить чуть ли не истерически теперь чувствуешь?, но Кёнсу лишь тихо опускается на свободную половину кровати, чтобы оставшиеся полтора часа пялиться в потолок и думать, а какого это все-таки – жить вечно, и стоит ли вообще…       Работа начинается на несколько часов позже, чем обычно, потому что утром прямо в коридоре нетерпеливые пальцы царапают шею, оставляя красные полосы, а сонный голос твердит что-то про я больше ну буду, честное слово уже в сто какой-то там раз (Кёнсу давно сбился со счёта), и он поддается, чтобы чувствовать под руками худое измученно тело, «украшенное» рубцами, такими ровными и аккуратными, и слышать тихие проникновенные стоны, потому что Сэхун как будто уже давно не в этой вселенной.       Желание избавиться от всех режущих предметов смешивается с навязчивым порывом проверить, умеют ли люди летать, этажа так с пятого, и даже если разум твердит, что нет, вовсе не умеют, взгляд приковывается к распахнутому окну. Неделя ведь прошла с того раза, и Кёнсу поверил, что Сэхун и правда больше не будет, вот только в этот раз все молочно-белые бедра исполосованы красными тонкими линиями, и он не без удовольствия сдирает запекшуюся кровь, размазывая свежую по алебастровой коже, а после ощущает руками тонкую шею и чувствует как бешено пульсирует венка под пальцами. Сэхун потом ещё несколько часов дуется, а у Кёнсу сигареты закончились и он плетется в круглосуточный, снова зарывшись носом в чужой шарф, сдерживаясь от желания затянуть его посильнее. Потому что все, надышался, уже по горло ему хватает этого кислорода вперемешку с табаком и растворителем, ему тошно чуть ли не каждый день по кусочкам собирать этот пазл по имени Сэхун, каждый раз находить в себе силы возвращаться и вытаскивать его из, пожалуй, затянувшейся депрессии.       Поход за сигаретами затягивается на всю ночь, а потом снова пьяное утро, пустая остановка и докуренная пачка, сладковатый запах, тянущийся от шарфа, и гудки в телефоне, а потом впервые за все время механическое телефон абонента выключен или… и быстрый бег, очередной приступ кашля, потому что пора бросать, наверно. И он не может позволить себе оставить пазл несобранным, потому что тогда ничего уже не будет, этих появляющихся и исчезающих коробок, раскиданных тюбиков/баночек с красками, бутылок с прозрачной токсичной жидкостью, которая по венам к самому сердцу, не будет выученных наизусть это последний раз, правда и снова красного на белом. И он соберёт все заново, чтобы потом собственноручно разломать и раскидать по полу, а потом по кругу, снова и снова, потому что они не могу по-другому, не могут без сигарет и растворителя, не могут, пока не пропустят через себя нерастраченный кислород, пока не решат, что же такое вечность и стоит ли…