Проект "Эволюция"

«Айзек…» — тихий женский голос где-то на грани сознания. Прозвучал ли он на самом деле или, быть может, очередная шутка истерзанного разума? Это уже не сон, но и не явь. Обрывок. Осколок прошлой жизни. Того короткого отрывка его биографии, когда у него ещё было имя. «Айзек» — голос звучит чуть громче. Раздаётся прямо внутри черепа, разжигая нейроны и пробираясь всё глубже. Запах. Этот вечный, неистребимый запах клоповника, в котором он провёл детство. Хлипкие стены, гнилой, почерневший от плесени потолок, липкий, заблёванный пол. Кажется, это было общежитие, куда селили фабричных работников. Он ступает по нему босыми ногами, но не чувствует отвращения. Просто не понимает того, насколько отвратительна его собственная жизнь. «Айзек, мне нужно…» — она сидит в углу и не двигается. Или просто не может пошевелиться — с каждым разом ломка становиться всё тяжелее. Но она ещё может говорить. Шептать, лишь иногда поскуливая в своих осточертевших мольбах. Что ей надо? Что она хочет от него на этот раз? Еды? Наркотиков? У него ничего нет. Она уже забрала у него всё, что только могла, но требует ещё и ещё! «Айзек, сынок…» — её лицо — словно посмертная маска. Бледное. Изъеденное оспинами. Глаза побледнели из-за наркотиков. Губы потрескались и сочатся кровью. Страшное зрелище, но вместе с тем и обыденное. Люди часто умирали у него на глазах. Часто сгнивали заживо. Но не она. Почему она не умирает? Почему она всё живёт и живёт?! Почему продолжает звать его?! Он проснулся. Сон развеялся, словно дым на ветру. Но в мозгу всё ещё остался горький привкус былой жизни. Мать умерла десять лет назад. Для такой прожжённой наркоманки она держалась достаточно долго, но всё-таки она умерла. Оставив после себя только слабый отзвук слов, которыми она будила его едва ли не каждую ночь. «Айзек…» Но и он рассыпался ровно в тот миг, когда мозг проснулся ровно настолько, чтобы осознать текущее, весьма плачевное положение Айзека Штара. Прошлое, конечно же, у него было далеко не сахарным, но даже оно уступало тому, что дарило настоящее. Из-за жёсткой кровати болело едва ли не всё тело разом. Руки, ноги, шея, задница… Но, если подумать, это было не самым страшным из подарков нового дня. Стоило Штару только открыть глаза, как он тут же пожалел о том, что вообще проснулся сегодня. Судьба решила, что для такого никчёмного куска говна, как он, обычной головной боли будет недостаточно. Сегодня ему была подана самая настоящая агония. То было похмелье. Истинное похмелье, приходящее лишь после самого отвратительного и самого дрянного пойла, которое только удавалось контрабандистам провозить в Зевс. Бутылка, полная чёрной, как отработанное масло, жидкости, даже в закрытом состоянии источала вокруг себя такой аромат, что у Штара слезились глаза и першило в горле. Первый же глоток — и он выблевал весь свой скромный ужин. Второй прошёл уже чуть более терпимо — обжигающая боль в пищеводе и желудке, от которой он едва ли не сложился пополам. Третий… после третьего Штар и проснулся здесь, в своей кровати. Он потратил последние деньги на это дерьмо в надежде, что хотя бы с помощью подобной мерзости удастся хоть немного забыться и выпасть из этой проклятой жизни, а если повезёт — то и сдохнуть где-нибудь в нижних уровнях. Но поскольку Штар лежал в собственной кровати и терзался похмельем — вывод напрашивался сам собой: ему не повезло. Как и каннибалам с нижних уровней. Накрылся у них сытный завтрак. Хотелось блевануть. Сложно сказать, от чего конкретно: от этого проклятого пойла или от осознания того, как он, бравый солдат Зевса, вынужден заканчивать собственную жизнь. — Хорошо хоть детей наплодить не успел, — с трудом разлепив глаза, пробормотал Штар, усаживаясь на кровати. Рука машинально потянулась к простой деревянной тумбе, где должен был стоять будильник. Но его там не было. Разумеется, его там не было. Эта цветастая электронная игрушка не раз и не два спасала его от опозданий или, ещё хуже, прогулов. Особенно во времена слишком уж бурной молодости, когда на сон Штар оставлял себе не более чем два-три часа в сутки, компенсируя остальное стимуляторами и ударными дозами адреналиновых таблеток. Тогда казалось, что жизнь слишком коротка, чтобы растрачивать её на что-то вроде сна. Тогда он думал, что у него всё впереди. Стремился вырваться из ада, в котором ему суждено было родиться. Тогда. А сейчас в его квартиру, как к себе домой, приходят крысы из внутренней полиции и забирают всё, что имеет хоть какую-то ценность, оставляя ему, Штару, настоящий хер без палочки, как любил говаривать капитан Гастэлл. Хер без палочки. Гастэлл. Этот серьёзный, суровый мужик, который, казалось, успел повидать всё на свете. Он был одним из немногих людей во всём корпусе разведки, кому удалось дожить до тридцати. Старик, по меркам Зевса. Его обошёл стороной рак, он не отравился никакой дрянью, из тех, что выбрасывают в атмосферу Зевса немногие, ещё работающие фабрики. Он даже сумел не схлопотать пулю от бандитов, с которыми Гастэллу не раз и не два приходилось сталкиваться лицом к лицу. Он ведь мог уйти во внешние войска. Гастэлл ведь и так большую часть жизни проводил вне стен, так какой ему был толк оставаться в армии? Какой резон продолжать с новичками вроде того же Штара? Капитан всегда был скуп на слова, но иногда, за кружкой чего-то горячительного, он мог сболтнуть пару слов о том, что хочет сделать из них, из зелёных мальчишек, составлявших корпус разведки, настоящих солдат. Хочет, чтобы они стали опорой для города и подарили ему настоящее будущее, а не ту кучу дерьма, в которую загнали его бюрократы. Проклятье, как же он кричал, когда они резали его пальцы. Этот дикий животный крик… Тряхнув головой, Штар попытался отогнать стремительно возникающие перед глазами воспоминания, но всё оказалось тщетно: слишком уж мало времени прошло и слишком мало бормотухи ему удалось выкупить у чёртовых контрабандистов. Память, жестокая сука, никак не желала умолкать, а крик Гастэлла звучал в голове почти так же ясно, как и голос матери минуту назад. После того случая, когда хреновы дикари из пустыни сумели каким-то образом вырубить сразу пять летунов разом, прошло не больше двух недель. Четырнадцать дней, за которые Штар, как и остальные бойцы, бывшие в отряде капитана Гастэлла, превратились из героев и благословенных защитников Зевса — в отребье. В никому не нужный мусор, только и достойный, что плевка от любого уважающего себя гражданина. В сраных «вредителей». Одно из самых тяжёлых обвинений. Тяжелее разве что государственная измена. Впрочем, и по первому и по второму ежедневно судили каких-то бедняг. Судили с помпой. Во всеуслышание. Транслировали процессы на весь город, да ещё и объявления повсюду развешивали. Раньше Штар не особо обращал внимание на подобные новости. Осудили и осудили, так он думал, жестоко, но зато справедливо. Дисциплина. Порядок. Благоденствие, скорое наступление которого из года в год обещал им губернатор. Ведь только избавившись ото всех, кто тянет вниз, можно достичь вершин — неоспоримая истина, подаренная людям Зевса полу-забытым диктатором, правившим когда-то Землёй. Штар верил в это дерьмо. Верил, будучи сопливым мальчишкой, верил, поступая на службу в городское ополчение, верил даже там, в пустыне, когда надежды стремительно рассыпались в кислотных облаках. Но они, Штар и четверо его сослуживцев, смогли сделать невозможное. Они чудом вышли на один из передовых аванпостов Зевса. Несмотря на отсутствие нужного снаряжения, оружия и транспорта. Даже без чёртовых карт они смогли добраться до проклятого аванпоста, где их никто уже и не чаял встретить. Тамошние обалдуи, из внешних, даже не поверили, что перед ними настоящие солдаты, но когда все проверки были пройдены, их отправили прямиком в город. Домой. А в городе их, само собой, встретили с распростёртыми объятьями. Правда не так, как того хотелось бы Штару и остальным. Внутренняя полиция. Молчаливые ублюдки, с каменными лицами. Тикору сломали челюсть во время первого допроса. Гастэллу, капитану, сожгли левую руку, отрезали все пять пальцев на правой, а под конец и вовсе перебили позвоночник. Самому Штару досталось меньше других: он, как и двое остальных, додумался сразу же подписать признание. Даже не читая. Да и не особо задумываясь над тем, что подписывает. Он всё ещё слышал, как кричал Гастэлл. Слышал, как пила врезалась в плоть и кости… Проклятье. На следующий день был суд. Всюду были камеры. Экраны. Галдящие люди. Наверняка этот процесс транслировался, как и все прочие, на весь чёртов город. В тот миг Штара посетила наполненная глупым отчаяньем и безумной иронией мысль: сейчас, в этот самый миг, какой-нибудь двадцатилетний ублюдок, может быть даже из корпуса разведки, может быть даже такой же пилот, как и он сам, скучающе смотрит, как рушиться его, Штара, судьба. Смотрит и думает о том, что будет есть на ужин. Думает о том, какую шлюху снимет на выходных: рыжую или блондинку? И ему плевать на этого забитого человечка на голо-экране. Он даже не вслушивается в то, что говорит диктор. Ему плевать. Точно так же как было плевать самому Штару. До того момента, как он сам оказался по ту сторону экрана. Им всем было плевать. Капитана приговорили к казни всего за десять минут. Жирный, как боров, судья даже не удосужился правильно произнести имя капитана. Госталл. Так он его звал, отправляя капитана на смерть. Госталл. Про остальных Штар ничего не знал, но наверняка все они, рядовые пилоты, — получили один и тот же приговор. Разжалование, конфискация, пожизненный запрет на службу и любые работы в пределах города. Они сказали, что это помилование. Сказали, что дают ему второй шанс, чтобы искупить грехи перед городом и гражданами. Будто не знают, суки, что запрет на работы, процесс и клеймо, выставленное едва ли не на лбу — это ни хрена не помилование. Это самый настоящий смертный приговор. Твари. Тихо ругнувшись себе под нос, Штар поднялся с кровати и, едва заметно ёжась от царившего в квартире холода, поплёлся в сторону кухни. Такую простую вещь как тепло, он уже точно не мог себе позволить. Как и многие другие вещи, вроде еды, нормальной одежды, жилья… Квартиру у него отнимут. Это был уже решённый факт. Но, пока ещё тянулась бюрократическая волокита, он мог жить здесь. Во всяком случае, до того, как ублюдки из внутренней полиции не придут, чтобы отобрать у него последнее. Интересно, что он сделает тогда? Штар уже знал, что не вернётся на улицу. Не упадёт в ту же яму, из которой и начал свой жизненный путь. Он не станет, валяясь в собственном дерьме и блевотине, молить об очередной дозе, которая помогла бы хоть как-то уйти из этого мира. Нет. Кухня встретила унынием и разочарованием. Хлипкий, тронутый ржавчиной стол был так же пуст, как и вчера вечером. Взгляд метнулся влево — туда, где должен был стоять старый холодильник — по слухам привезённый дедом Штара ещё с Земли, в дни изгнания. Разумеется, его на месте не оказалось. Только светлый квадрат на засранном полу. Суки из внутренней полиции вынесли его одним из первых. Ещё бы — техника, а особенно холодильники, в Зевсе очень ценились. Мало кто умел чинить их. Ещё меньшее число людей умело их делать. Хотя какой прок от холодильника, если тебе даже хранить в нём нечего? — Срань, — выдохнул Штар, подходя к крану. Вода — с оранжевым оттенком, тёплая, пахнущая гнилью, но всё-таки вода, ещё текла по трубам. Её отключат только завтра. Сделав пару глотков и в полной мере оценив качество городского водопровода, Штар поморщился и подумал, что следует сделать запас. Достать где-то пару бутылок или вёдер. Без воды будет труднее всего. А ведь пока он был на службе — им привозили чистую, отфильтрованную воду. Настоящую. Солдаты, пожалуй, в Зевсе были единственными людьми, о которых хоть как-то заботились и старались обеспечить подобие жизни. Штар не задумывался об этом, когда ещё находился на службе, а скорее воспринимал как данность. Сейчас же ему пришлось осознать за счёт кого солдаты получали своё снабжение и чистую воду. За счёт гнилых труб и жёлтой хрени, которую приходилось пить обычным людям. Простым смертным, чьи жизни давно лишились всякого смысла или хотя бы намёка на него. Присев за пустой стол, он позволил себе взглянуть на единственную, пока ещё не вынесенную доблестными полицейскими, вещь, оставшуюся в его собственности. Небольшой голо-экран, вмонтированный в восточную стену. Ровно напротив узкого окна, из которого, в лучшие дни, открывался просто изумительный вид на возвышающееся в центре города здание администрации. (В худшие оно просто закрывалось, чтобы не допустить попадания ядовитых выбросов с какой-нибудь фабрики прямо в квартиру.) Чёртов монолит из стекла и бетона, искрящийся в слабых, едва-едва пробивающихся сквозь громаду купола, лучах рассветного солнца. Там-то, в башне, люди не знали об отключениях электричества и тепла, не думали о том, как бы не перерасходовать лишний стакан воды, страшась нарваться на сокращение персональной нормы, не шарились по помойкам в попытках найти хоть что-то пригодное в пищу. Штар ненавидел их. Этих зажравшихся, не знавших ни настоящего страха, ни настоящей нужды, людей. Им всё доставалось легко. Карта сама ложилась в руку, повышение шло за повышением, перевод за переводом. Они поднимались всё выше и выше, не служа в армии и не производя ровным счётом ничего полезного, а он, честный, преданный своему городу человек, падал всё ниже и ниже. Конечно, где-то в глубине души он понимал, или скорее даже чувствовал, что в башне сидят точно такие же люди, как и он сам. Такие же рабы всей этой ублюдочной системы, которую выстроили вокруг себя несколько поколений бессменных «губернаторов»… Но он был гражданином Зевса. Он родился под дряхлеющим куполом. Прожил двадцать с лишним лет под неусыпным взором наблюдателей из внутренней полиции и несмолкающим потоком пропаганды. Штар верил, что губернатор непогрешим. Верил в то, что именно благодаря этому человеку, Зевс до сих пор стоит, и верил, что именно его власть когда-нибудь позволит им подняться из пыли и возродить былое величие. Он верил только потому, что иначе — его собственная жизнь перестала бы иметь хоть какой-то смысл. И вера эта сохранялась, несмотря ни на что. Ни увольнение из армии, ни скорый суд и не менее скорое обвинение во «вредительстве», ни даже полицейские, выносившие из его долбанной квартиры его сраный будильник, не пошатнули этой веры. А ненависть рождённая всем этим… ненависть всегда найдёт выход. — Чтоб вы все… — прошептал Штар, отворачиваясь от ненавистной башни. Закончить свою мысль он не успел. Со звонким, едва ли не оглушительным звуком фанфар, ожил голо экран. *** На часах шесть пятнадцать. Рассвет. Жаль, что здесь, в городе, понять это можно только по часам. Купол — этот древний, переживший, казалось, само время реликт, защищал их от солнечного света так же хорошо, как и от отравленной марсианской атмосферы. Небо в Зевсе всегда оставалось бледно-коричневым. Цвета дерьма. А ведь было время, когда он мог показывать людям совсем другие картины. Голубые небеса Земли, яркое солнце, дождь… да, Тирх — эта полубезумная старушенция говорила, что раньше купол мог изобразить настоящий дождь с каплями воды, падающими прямо на землю. Красиво, наверное, было. А может, и не было. Старики, а их в Зевсе едва ли не по пальцам можно было сосчитать, почти всегда живут где-то внутри своих собственных мечтаний и надежд, обращая до преступного мало внимания на мир вокруг. Во всяком случае, именно так можно было сказать о Тирх. Она — едва ли не последний живой представитель «переселенцев». Рождённые на Земле, но сосланные сюда, на Марс. В отличии от остальных — тех, кто, едва ступая в жизнь, уже был отравлен Марсом. Тирх удалось сохранить в себе частичку былой жизни. Удержать тот далёкий отблеск прекрасного мира, которого их всех лишил один человек. Наверное, именно это и сводило её с ума. Она, в отличие от прочих, знала о том, что ждёт их вне границ той клетки, что воздвиг Ваал Раут вокруг жителей Марса. Ей было тяжело смириться. Тяжело принять новую жизнь. Но Игнит всё равно завидовала этой проклятой старухе. Она видела мир за гранью. Она дышала настоящим воздухом и грелась в лучах солнца. Она чувствовала капли дождя на своей коже. А что осталось ей самой? Ничего. Только ад красной планеты и гнетущее чувство обречённости. Ведь у них, у тех, кто был выброшен на Марс, не осталось ни одной, даже самой крошечной надежды вернуться домой. У них не было собственных кораблей — ещё до Изгнания люди Ваала Раута уничтожили всё, что могло покинуть планету. Те челноки, что доставляли новых «изгнанников», были сконструированы таким образом, чтобы приходить в негодность после посадки на Марсе. И настроить их под себя не было никакой возможности. Во всяком случае, именно такие слухи ходили до того, как губернатор, честь ему и хвала, решил, что людям нужно помочь принять их судьбу. Это было уже при жизни Игнит. Ей тогда было десять лет. Или одиннадцать. Тогда выступал сам губернатор. Технологи очень постарались над той его речью, да и над всем образом в целом. Тогда, двадцать лет назад, он выглядел героем. Сильным, решительным бойцом, который будет сражаться за своих людей. Он говорил о прекрасном мире, который они построят здесь, за стенами атмосферного купола. Говорил о том, что люди Земли думали сделать из Марса тюрьму — но на деле получили единственный оплот свободы и индивидуальности, которые так старательно вытравливал из человечества Ваал Раут. Говорил о счастье и чести оказаться здесь — на красной планете, в дни её становления, домом истинного человечества, не тронутого чумой тирании и безумия и одного человека. Все вдохновились этой речью. В очередной раз поверили, что нужно лишь немного потерпеть, и уж тогда-то Марс точно утрёт нос проклятой, зажравшейся Земле. Да. Этого, пожалуй, люди хотели больше всего. Показать кукиш Земле. Расквитаться с теми, кто бросил их здесь. И всего через несколько недель губернатор, вняв народным чаяниям, подписал новый указ — о полном прекращении любых контактов с Землёй и суверенитете Марса. К нему даже присоединились несколько представителей других, дружественных Зевсу городов. А потом началось самое интересное — очередной челнок, прибывший с Земли, встречали уже не посадочные дроны, а настоящее противовоздушное орудие. Одного выстрела хватило, чтобы корабль разлетелся на мелкие части. Игнит, смотревшая за представлением по голо-экрану, даже подумала тогда — что именно так и могло выглядеть солнце. Шар огня, полыхающий посреди мрачного неба. Было красиво. О людях, бывших на том челноке, никто не думал. Точнее нет, думали. Конечно же, думали. Пропаганда день и ночь вещала о том, что любой землянин — это предатель, шпион и вредитель, единственной целью которого является уничтожить свободный Марс. Тихре в те годы тяжело жилось. Как остальным изгнанникам последней волны. Убийство землян забавляло свободных граждан Зевса. Подобные новости всегда принимались «на ура». Люди полюбили новый порядок. Челноки теперь расстреливались ещё на подлётах к городу, ведущие в голо-экранах гордо рапортовали об истреблении очередного «отряда инфильтрации» и из этого устраивались целые шоу. На экранах богатые, хорошо одетые люди с важным видом обсуждали реальные или вымышленные преступления, совершаемые землянами на Марсе, размышляли о том, возможно ли использовать обычную мораль по отношению к подобным людям. Делились мнениями на тему того, что ещё требуется сделать губернатору, чтобы окончательно обезопасить город… Поначалу такие передачи шли очень часто. Каждое уничтожение челнока объявлялось праздником, а разделение в городе на коренных жителей (тех, кто хотя бы жил в Зевсе на протяжении как минимум трёх поколений) и пришлых (тех, кто прибыл в город в последних волнах) достигало таких масштабов, что едва-едва не доходило до гражданской войны. Но постепенно всё это начало сходить на нет. То ли люди устали от ненависти, то ли на неё уже просто не хватало сил — всё-таки с момента окончательного разрыва связи с Землёй жизнь стала намного тяжелее. Заводы ветшали, техника приходила в негодность, а квалифицированных кадров, которые в основном поступали из числа новоприбывших изгнанников, уже не было. К тому моменту как Игнит достигла совершеннолетия и поступила на службу во внутреннюю полицию — о землянах уже почти не говорили. А тех же, кто всё-таки говорил, Игнит приходилось затыкать самолично. Оказалось, что в полиции уже несколько лет действовал тайный приказ — люди должны забыть о Земле. Забыть окончательно и бесповоротно. И, как быстро поняла Игнит, люди — чертовски податливые создания. Десять лет назад им сказали, что они должны ненавидеть землян — и он ненавидели. Затем им сказали забыть — и они так же охотно стали забывать о той, далёкой планете, когда-то бывшей их домом. Зачем это всё было? К чему? Игнит не знала. Ей было всё равно. У неё была работа, и она выполняла её на совесть. А если бы она начала думать над тем, что происходит вокруг или, того хуже, задавать вопросы — её собственный напарник в тот же миг отправил её туда же, куда она сама отправляла всех, на кого указывал начальственный перст. Этого хватало. У неё была цель. Была крыша над головой и какая-то иллюзия собственной безопасности. Ей не требовалось больше. Она могла жить, и могла рассчитывать на то, что её собственная жизнь не закончиться завтра. Да. Ей приходилось постоянно идти на сделки с собственной совестью. Игнит закрывала глаза на то, во что — её, и людей подобных ей, стараниями — превращается их город. Она убеждала себя в том, что служит высшей цели. Заставляла себя верить в те истинны, что транслировались с голо-экранов стареющим губернатором. Но однажды эта идеально выстроенная система дала сбой. — Код семьсот двенадцать, — три слова, пробившиеся сквозь нескончаемый треск помех. Они заставили Игнит отвлечься от полу-дрёмы и взглянуть на портативный экран, вмонтированный в приборную панель её служебной машины. Поначалу хмурое лицо диспетчера казалось слегка размытым, но, сделав над собой усилие, Игнит сосредоточила взгляд, и всё стало более-менее чётко. Насколько это вообще позволяли полтора суток без сна. Она отпахала целую ночь на улицах, но из-за очередного сокращения штата их отряд был переведён на суточный режим работы. Так что за ночной сменой гордо следовала и дневная, полная тех же забот, проблем и говна, в котором едва ли не по горло тонул благородный Зевс. — Повторяю, — трещал диспетчер, попутно что-то набирая на своей клавиатуре, — код семь двенадцать. «Опять убийство», — мысленно вздохнула Игнит, поправляя завязки на тяжёлых армейских ботинках. Хороших ботинках. Дефицитных. Пришлось трахнуться с тем жирным мудаком из армейских, чтобы получить себе пару взамен того дерьма, что выдали ей ещё при поступлении на службу. Доставать хорошие вещи с каждым годом становилось всё сложнее. Даже им — внутренней полиции, тем, кто, по сути, был единственным, кто отделял этот город от тотального мятежа и кровопролитной бойни — выдавали едва рабочее снаряжение. Пистолеты, взрывающиеся прямо в руках, не работающие шокеры, рации — держащие связь в пределах не более двадцати метров… Хорошо хоть машина ещё работала более менее сносно. И, словно в ответ на мысли Игнит, прозвучал слабый рокот пробуждающихся двигателей. Бортовая техника уже закрепила вызов за их отрядом. Восхитительно… — Что там? — сонно спросил Арвер — её сегодняшний напарник. Молодой светловолосый мальчишка в синем мундире курсанта, который он ещё не успел сменить на чёрную форму полицейского. Арвер, в отличие от Игнит, позволил себе поспать этой ночью, логично предположив, что если его папашка сумел заплатить кругленькую сумму за то, чтобы сынка взяли во внутреннюю полицию, то работать здесь ему уж точно не придётся. Всё-таки крепко в людских головах сидел миф о том, что любая, пусть даже самая крохотная власть делает тебя богом. И самое поганое — с каждым годом в полиции оказывалось всё больше людей, с подобной жизненной парадигмой. Они свято верили, что если губернатор доверял им охрану правопорядка и, что самое важное, наказание тех, кто преступал закон — они могут отрываться по полной. Многие полицейские относились к людям — из тех, кто жил на нижних уровнях, как к скоту. Брали понравившихся женщин, убивали чем-то не угодивших мужчин. Грабили. Творили такие вещи, от которых даже у Игнит иногда волосы дыбом становились… Но, по сути — никому не было до этого дела. Внутренняя полиция была первым и главнейшим представителем власти губернатора, а если кто-то осмеливался выступать против полицейского, тот автоматически выступал и против губернатора. А такое, разумеется, каралось смертью, как и любая другая измена Зевсу. А когда тебе приходиться выбирать между жизнью и смертью, ты выберешь жизнь. Человек всегда выбирает жизнь. Игнит, в отличие от большинства, не упивалась своей властью над беднотой. Но и выступать против системы не собиралась. Она, как никто, знала, чем такое могло закончиться. В участке всегда хватало озлобленных голодом и постоянными побоями заключённых, и они будут чертовски рады, если их компанию разбавит кто-то из полицейских, неожиданно оказавшийся по другую сторону баррикад. И выступать в роли этого самого «невезучего полицейского» Игнит совсем не улыбалось. Так что ей оставалось только молчать и плыть по течению, наблюдая за тем, как Арвер будет душить очередную девку или забивать до смерти косо посмотревшего на него мальчишку. Это реальность и от неё уже никуда не деться. Но когда придёт время очередной чистки рядов — она первой напишет в своём доносе, сколько раз этот ублюдок пренебрегал должностными обязанностями в угоду личным интересам. Губернатор позволяет своим ищейкам многое, но не прощает лени, слабости и пренебрежения установленными правилами. Так что, дружок Арвер, в следующий раз уже ты, скованный по рукам и ногам, будешь выступать на суде. Будешь размазывать сопли и слёзы, выпрашивая у равнодушной системы снисхождения, которого не давал никому из замученных тобой людей. И ведь не будет в этом никакой лжи. Ровным счётом никакого предательства. Каждый получает то, что заслужил. Во всяком случае, именно в это пыталась верить Игнит. Бедняки  терпят бесконечные издевательства со стороны власти и даже не пытаются защищать себя или собственных детей. Они покорно сносят любой удар, а значит — заслуживают его. Полицейские — жадность, жестокость, чувство вседозволенности, если ты не можешь сдержать в себе подобные чувства, то ты не должен приходить на службу. Ты должен сидеть дома или хотя бы держать свою ублюдочность в узде. А если ты решил, что жители города, не более чем твои игрушки — добро пожаловать на другую сторону. Тут ты быстро отведаешь собственного лекарства. В этом мире есть справедливость. Жестокая, но всё-таки справедливость. Каждый получает наказание за свои преступления. И Игнит будет делать всё, чтобы она и дальше жила в пределах купола. Ведь если в этом мире не останется справедливости, то что придёт на её место? — Иг? — протирая глаза, позвал Арвер. — Что за кипишь? — Семь двенадцать, — мрачно ответила Игнит, забивая в бортовой компьютер координаты. — Пятый квартал. Тридцать первый корпус. Двигатель загудел с новой силой, и с едва заметным толчком машина оторвалась от земли, поднимаясь над грязью, кучами мусора и потоками дерьма, которыми и являлась пятая улица седьмого квартала. — Тридцать первый? — переспросил Арвер, морща лоб. — Опять? Мы же только ночью там были! Весь сраный дом обошли! Неужели эти обезьяны даже пол дня не могут прожить, никого не завалив?! Игнит не ответила. Она и без этого идиота прекрасно знала, что они были там всего несколько часов назад. По правде говоря, она посещала этот дом гораздо чаще других и даже выстраивала маршруты своих патрулей, чтобы как можно чаще наведываться сюда. И всё это ради одной единственной квартиры. Ради одной семьи. Бедная квартирка. Всего одна комнатка на трёх человек: женщину и двоих детей. Мальчиков. Пять и три года. Мальчишки выглядели, на удивление, крепкими и здоровыми, а женщина, наоборот, бледная, исхудавшая, впавшие глаза и жидкие волосы. Видно было, что она работала на износ, чтобы дать этим детишкам какой-то шанс. Да и не только им. Игнит не раз и не два заставала эту женщину, когда она подкармливала бедногого мужчину — её соседа, искала лекарства для больной девочки, чьих родителей в прошлом году забрала внутренняя полиция. Если бы в этом городе ещё осталось хоть какое-то воспоминание о святости — то эту женщину определённо можно было бы назвать святой. Она была одной из немногих жительниц Зевса, которые вызывали у Игнит настоящее уважение. Светлое пятнышко, на беспробудном мраке. Она не сдавалась, не смотря на весь тот кромешный ужас, в котором они жили, женщина не сдавалась и делала всё, чтобы её дети смогли стать настоящими людьми, а не тем отребьем, которое в большинстве своём населяет пятый квартал. Во время ночного обхода — стандартной процедуры, когда полицейские осматривали выбранный в случайном порядке дом — не произошло ничего достойного внимания. Всё было как всегда. Никаких намёков на то, что хоть что-то могло пойти не так. Всё было хорошо… Это ложный вызов. Скорее всего, это ложный вызов. Непроизвольно Игнит сильнее вжала в пол педаль газа, и машина с удвоенной скоростью понеслась к месту назначения. Нужно побыстрее разобраться с этим и замять дело с ложным вызовом. Незачем создавать этой женщине лишние проблемы и привлекать к ней внимание более ретивых коллег. Пусть Игнит и не может вытащить её из трущоб, но уж защитить от подобного ей точно по силам. Тридцать минут потребовалось на то, чтобы добраться до места. Ещё пять — на то, чтобы вскрыть хлипкую дверь и войти в квартиру. А сколько времени потребуется, чтобы понять?.. Немногочисленная мебель либо разломана на куски, либо раскидана по квартире. Та немногая техника, что была здесь ещё ночью, вынесена. Остался только чёртов голо-экран, намертво вкрученный в стену. На полу пятна крови. Кровь была первым, что увидела Игнит, переступив через порог. Тёмная, уже засыхающая кровь. — Твою мать, — присвистнул Арвер, ступая следом за Игнит. Но она не слышала его. Да и не видела пожалуй. Перед глазами стояла только одна картина: женщина, та самая измученная женщина, которая никак не желала сдаваться под гнётом этой проклятой жизни, лежит на полу. По бёдрам всё ещё стекает кровь. Бледное лицо приобрело мертвецки-серый оттенок. Синяки на руках. На лице. На шее. Остекленевшие глаза смотрят в потолок. Мертва. Она была мертва. — Твою мать, — горестно вздохнул Арвер, подходя к телу и ткнув её в бок носком сапога. — Она ведь ещё дышала, когда я уходил. А казалась такой крепкой… Игнит не произнесла ни слова. Перед её глазами проносились образы. Мгновенья совсем недавнего прошлого. Слабая, вымученная улыбка женщины, чьего имени она так и не удосужилась узнать. Сонное бормотание её старшего сына. Арвер… Арвер уже под самый конец обхода оставивший Игнит. Он сказал ей, что забыл осмотреть одну квартиру. Сказал, что справиться сам… Он изнасиловал её. Изнасиловал и убил. Пока сама Игнит проверяла этаж за этажом, он насиловал и убивал эту женщину. Просто потому, что ему захотелось. И в этот самый миг Игнит поняла, что система, по которой она выстраивала свою жизнь, дала сбой. В этом городе не было справедливости. Она придумала её для себя. Она поверила в неё. Но справедливость давно покинула Зевс. Игнит повезло. Её пистолет работал на славу. Выстрел в таком ограниченном пространстве едва не оглушил её саму, и только через несколько секунд она поняла, что комната наполнена торжественной музыкой. Звуком фанфар, который распространял вокруг себя тот самый голо-экран, с которого сейчас медленно стекали куски мозга и остатки черепа Арвера. *** «Что бы ты сделал на его месте?» — вопрос не раз и не два звучавший в высших кругах. Люди, настоящие люди — наделённые в равной степени как интеллектом, так и властью, раз за разом возвращались к этому вопросу. Кто-то задавал его шёпотом, страшась, что его могут причислить к «сочувствующим». Кто-то наоборот — едва ли не швырял его в лицо, делая это одновременно горделиво и беспомощно. Третьи — они не произносили его вслух, ограничиваясь лишь одинокой мыслью, рождавшейся в минуты тягостных раздумий. По инфо-планшету бежали строчки едва различимого текста. Иногда в перерывах между ними проскакивали редкие изображения: снимки, сделанные тактической разведкой, планы, области старых карт, на которые ежеминутно наносились новые данные о движении вражеской армады. Если бы у Зевса ещё оставался в распоряжении хоть один работоспособный спутник — то, несомненно, информационная картина была бы куда более полной. Они смогли бы узнать точную численность вражеской группировки, оценить её вооружение и просчитать план действий, которым руководствовались в данный момент эти пустынные твари. Но спутников у них не было. Так что пока оставалось только сидеть и наблюдать. Сидеть и ждать. Чем, собственно, и занимался Август Тарланг — первый маршал и по совместительству глава внутренней обороны города. «Что бы ты сделал на месте Ваала Раута?» — спрашивал он себя, но так и не находил ответа. Сложный вопрос. Достойный того, чтобы на него ответить. Ваал Раут — уже почти мифический правитель Земли. Август не знал о нём почти ничего. Точнее, о нём — настоящем. Марс знал его как тирана. Как человека, устроившего одну из самых масштабных чисток за всю историю цивилизации. За две сотни лет он изгнал с Земли каждого, кто мог хоть как-то отравить его картину идеальной нации. Сначала это были обыкновенные люди. Те, кто не желал жить при его деспотии. Революционеры — слишком своевольные и своенравные, чтобы склонять головы перед очередным царьком. Большая часть из них была даже рада этому изгнанию. Они грезили своим, настоящим миром, который смогут выстроить на Марсе. Среди них было немало настоящих гениев. Учёных и изобретателей, которые просто не могли существовать в мире, где так стремительно терялась свобода. Они хотели построить здесь, на красной планете, свой мир. Земля равных. Земля свободных. Так они называли Марс, если верить уцелевшим хроникам. Получилось ли у них воплотить хоть что-то из задуманного? Одна только мысль об этом вызвала у Тарланга горькую улыбку. Войны, насилие и нескончаемый хаос — вот чем отличились первые годы после изгнания. Никто, в сущности, и не занимался поиском причины начала всей той череды конфликтов, но Тарланг считал, что в этом и не было никакой нужды. Это ведь было в людской природе — насилие. Человек всегда стремился добиться своего с помощью насилия. С помощью принуждения, а в крайнем случае и истребления своих врагов. Ваал Раут дал им свободу и позволил распоряжаться ей так, как будет угодно самим людям. И они распорядились. Они избрали свободу насаждать своё мнение силой, вместо того чтобы убеждать, свободой подчинять, вместо свободы вдохновлять, и, конечно же, свободой убивать, вместо свободы жить. Не все, конечно же. Были и те, кто действительно был верен «мирным» идеалам. Но их оказалось так мало, что когда Марс запылал бесчисленными войнами, они не смогли сделать ровным счётом ничего, чтобы остановить это безумие. Им оставалось только прятаться в городах, все ещё остававшихся оплотами «государства» в этой тотальной анархии. Отказываться от данной Раутом свободы, в обмен на защиту атмосферных куполов и автопушек. Так и разделился этот мир. Оставшиеся в пустошах продолжали свои бесконечные войны, пестуя своего внутреннего зверя и доводя собственное общество до нижайших ступеней эволюции, а города… города уже не пытались выстроить светлое будущее. Ужасаясь тому, во что превращалось человечество, они бросили все силы на то, чтобы сохранить то, что ещё имелось в их руках. «Таким ли был план Раута? Бросить всех диких зверей на Марсе, в этой огромной клетке, ожидая, пока они перегрызут друг другу глотки? Этого ли он хотел?..» Нет. Вряд ли. Шаттлы с новыми «изгнанниками» прибывали только в города — только в те места, где ещё хранилось подобие мира. Раут не отправлял их на смерть. Он всё так же давал им жизнь и свободу, позволяя им самим решать свои судьбы. Ежемесячно прибывали и прибывают до сих пор корабли с припасами и снабжением. То, что должно было помогать людям и в жизни на этой планете. Должно было облегчить их выбор… Возможно, он верил, что люди, в конце концов, всё-таки смогут выбрать единственно верный путь? Смогут отказаться от животного начала и ступить выше? Ведь даже в таких условиях, которыми встречал их Марс, они ещё могли выстроить тот мир, о котором грезили первые из переселенцев. Было ли ему свойственно милосердие?.. В кабинете было темно. Из-за давней травмы — химический ожог обоих глаз, генерал не мог переносить слишком яркий свет. Да и обычное, дневное, освещение города так же не добавляло ему приятных ощущений. Где-то в углу сидела секретарша. Её механические пальцы звонко стучали по клавишам, нарушая почти абсолютную тишину, царившую в кабинете. Сейчас от этой девочки зависело многое. Очень многое. И, наверняка, она знает об этом. Август видел, как едва заметно подрагивали её глаза, когда она набирала очередную строчку, слышал её частое, сбивчивое дыхание. Лгать, а тем более лгать в отчётах, поступающих на самый верх — требует выдержки и самообладания. Но она справиться. Она всегда справлялась. Уже привычным движением Август откупорил стоящую на столе бутылку и доверху залил стакан, в котором ещё оставалась пара кубиков льда, а затем всего за пару молодецких глотков осушил его до дна. По пищеводу и желудку тут же разлилось приятное тепло, а мир вокруг стал выглядеть чуть менее погано, чем ему подобало быть. Обычно Тарланг не позволял себе пить на службе, а тем более распивать элитный алкоголь — из тех немногочисленных поставок, что прибывали в Зевс с самой Земли… но какое это имело значение сейчас? Хоть что-то ещё имело значение? Тихий стук металлических пальцев по пластику. Сбивчивое дыхание девушки, отсылающей десятки и сотни ложных рапортов во все армейские части, сосредоточенные вне стен Зевса. Сильвия Нарэл. Он вытащил её из пыточных внутренней полиции. Спас от неминуемой гибели в руках этих палачей. Дал работу и новую цель в жизни. И всё это потому, что он разглядел в этой бедной, забитой до полусмерти девушке потенциал. Увидел, что она ещё может чего-то стоить в этой жизни. Со времён изгнания минули века. Войны, едва не погубившие всех, кто поселился на Марсе, остались только в отчётах и хрониках, но ошибки, которые привели человечество к той черте… эти ошибки повторялись с завидным постоянством. Город — бывший когда-то островком стабильности и безопасности — теперь уже сам начинал походить на то, от чего должен был защищать своих жителей. Он был разделён. Незримая черта, появившаяся ещё до рождения самого Августа, поделила Зевс на две, абсолютно не равные части. Одна — большая, тонула в крови и нечистотах. Другая — меньшая, намного меньшая, купалась в роскоши и достатке. Простые люди не стоили ровным счётом ничего. Ты мог быть рабочим, солдатом, курьером или каким-нибудь захолустным новостником — на самом деле ты не стоишь ничего. Ты был мусором и ничтожеством. Простые люди питались питательной пастой — неким коктейлем из переработанного дерьма и трупов, пили грязную, чаще всего ядовитую воду и работали. О, работали они на износ, потому что именно на их плечах и стоял весь этот чёртов город. Их называли гражданами, но Тарланг знал — эти люди были не более чем скотом. Губернатор даже плодиться им позволял в строго квотированном режиме. Не более двух детей на семью. Трёх, в случае если планировалась какая-то большая война. И если к жителям пустошей Август испытывал хоть какое-то уважение — как к врагу, как к жестокому и безумному, но свирепому зверю, то «граждан»… они не удостаивались даже презрения генерала. Все, кроме одной единственной девушки. Сильвия была самородком найденным им среди кучи грязи. Он вытащил её из того, что она доселе считала жизнью, добился установки нейро-имплантов на место искалеченных внутренней полицией пальцев, выделил ей жильё в центре города, всего в паре кварталов от башни администрации. Назначил содержание. За те века, что существовала эта граница, это разделение на людей и скот, Сильвия, пожалуй, была единственной, кому дали доказать, что она чего-то стоит в этой жизни. И всё ради этого дня. Армада пустынников приближалась к городу. И никто, никто кроме самого Тарланга и нескольких его приближённых, не знал об этом. Большая часть армии Зевса, как и полагалось по уставу, располагалась вне пределов купола. Внешние войска — так их называли в среде гражданских. Именно они и составляли ударный костяк соединений пехоты, техники и авиации, который и ограждал город от любой угрозы исходящей со стороны пустошей. Они были их стенами, их щитом и мечом против угроз внешнего мира. Во всяком случае, именно так гласила официальная доктрина. На самом же деле губернатор, как и любой другой тиран на его месте, просто боялся держать такое количество вооружённых людей вблизи собственной персоны. Всё-таки большинство солдат выходили именно из «граждан» и, помня о той жизни, в которой сами они прозябали до того как дали присягу… они могли бы захотеть перемен. Или потребовать их. Ведь как только в твоих руках оказывается винтовка — требовать становиться куда сподручнее. Да. Губернатор поступил благоразумно, удерживая большую часть регулярных войск вне города. Во времена мира это играло ему на руку и позволяло и дальше наслаждаться прелестями абсолютной власти. Но то, что спасало тебя во времена мира, может так же легко погубить тебя, когда придёт время войны. Тарланг вновь наполнил стакан, но на этот раз сделал лишь один короткий глоток. Бутылка уже почти опустела. Следует растягивать. Новая поставка… её он уже не увидит. Бросив короткий взгляд в сторону Сильвии, Август покачал головой и сделал ещё один короткий глоток. Ему было жаль эту девочку. Она большую часть жизни провела в том аду, что возвёл для неё, и подобных ей, губернатор. Верила в басни про Землю, которая предала их, с раскрытым ртом слушала истории про «сбиваемые» челноки и даже помыслить не могла, что в этих самых челноках доставляли не только людей, но и десятки тонн припасов, снаряжения и материалов. Земляне дали им свободу выбора, дали возможность для воплощения этой свободы и поддерживали на протяжении последних трёх веков, даже не смотря на всё то, что творилось и здесь, в Зевсе, и в других городах. Правда вся помощь оседала в руках правящих элит, а людям… гражданам — приходилось довольствоваться теми костями, что бросали им правители. Если они вообще снисходили до того, чтобы бросить хоть что-то. Иногда Август задумывался над тем — что произошло бы, узнай граждане о том, что те самые ненавистные Земляне год за годом посылают им челноки с припасами и техникой? Что бы они сделали, узнав, что губернатор и его приближённые жрут мясо на ужин и запивают его кристально чистой водой, обработанной самыми лучшими фильтрами? Когда-то — когда он был ещё молод, Тарланг думал, что люди восстанут. Сметут эту лживую, отвратительную власть и в пределах купола установиться хоть какое-то подобие справедливости. Он даже боялся этого — ведь от самого рождения Август был частью тех самых элит, что существовали исключительно за счёт поставок с Земли. Именно поэтому он и пошёл в армию. Чтобы обрести силу и подавить восстание, буде такое разразиться. Новый глоток. Как же туп он был тогда. Туп и наивен. Люди, если бы кто-то из людей ещё остался в Зевсе, восстали бы уже давно. За годы до рождения самого Августа. За века. В тот самый день, когда они потеряли ту самую свободу, ради которой и ушли на проклятый Марс. Но они терпели. Пренебрежение власти, насилие полицейских, голод, болезни, нищету — они терпели всё. И будут терпеть, даже если губернатор помочиться каждому из них на голову. Граждане Зевса будут терпеть всё, что пошлёт им судьба, потому что они уже давно перестали быть людьми. Бездумный скот — вот кто населял этот город. А скот никогда не восстанет против своих пастухов. На это способны только волки. Настоящие. Дикие волки. На планшете появилось ещё несколько новых изображений. Теперь, среди тучи пыли, поднятой армадой, можно было разглядеть отдельные единицы техники. Грубо сваренные машины. Грузовики. Танки. Сильвия сделает всё, чтобы внешние войска открыли свободный коридор для них. Ложные донесения, поддельные отчёты — все они отправлялись командирам соединений и частей, базирующихся вне города. Всё будет указывать на то, что враг движется с востока, а на самом же деле пустынники наступали с запада. Со стороны Олимпа. До их прибытия осталось всего несколько часов. «Что бы он сделал на моём месте?» — спросил себя Август Тарланг в тот день, когда пришло окончательное осознание того, во что Зевс превращает всех людей, что попадают или даже рождаются в пределах его стен. Рабы рождаются и умирают рабами. У них нет будущего. Нет перспективы. Нет абсолютно никаких шансов. Только рождение, смерть и краткий, но преисполненный агонии, промежуток между двумя этими точками — жизнь. Те же, кто считают себя господами — люди, подобные самому Тарлангу, недалеко ушли от тех, кем правят. Они точно такие же рабы, но уже не каких-то зажравшихся ублюдков и бюрократов, нет, к сожалению, они были рабами себя самих. Своих эгоистичных желаний, своих страхов перед всем, что может хоть как-то пошатнуть их положение, и полного отсутствия надежды. Никто из них — даже сам губернатор, уже давно не верили в то, что жизнь может стать лучше. Ради того, чтобы сохранить былое, они убивают собственное будущее. Будущее своих детей. «Чтобы он сделал на моём месте?» — вопрос, ответ на который был дан ещё там, на Земле, в годы изгнания. Он очистил человечество от всех, кто отравлял его веками и тысячелетиями. Совершил ужасающее преступление, загубил сотни тысяч невинных людей. Его ненавидят здесь, на Марсе. Его проклинают. Но он принял единственно правильное решение. Тяжёлое, невыносимо тяжёлое, но правильное. И Тарланг принял такое же решение, впервые узнав о приближении армии пустынников. Город падёт. Зевс — этот проклятый гнойник на теле красной планеты — уже давно заслужил смерть. Не за те преступления, что творили здесь губернатор и его прихлебатели. Подобное вполне можно было считать мелочью, по сравнению с тем предательством, которое этот город творил со своими жителями на протяжении веков. Он отнял у них волю. Отнял само стремление к свободе. То самое сокровище человеческой души, за которое их изгнали с Земли. Зевс лишил их этого, насадив на её место рабскую покорность и смирение. Тысячи погибнут. Раб ты или господин — пустынникам будет всё равно. Они пришли сюда ради крови, и видит бог — кровь они получат. Они преподадут Зевсу урок. Жестокий, но столь необходимый. Словно пожар они очистят город, сметут всю гниль и всю ту мерзость, что культивировалась внутри купола столетиями. Граждане — этот никчёмный, жалкий скот будет истреблён под корень. Всё их потомство, вся их дурная кровь навсегда сгинет из истории города, уступив место другим. Тем, кто вернётся в разорённый и разрушенный город. Тем, кто выстроит на его костях новую цивилизацию. Ваал Раут принес в жертву десятую часть человечества, чтобы позволить остальным стать чем-то большим. Август Тарланг готовился принести куда более страшную жертву, но цели его мало чем отличались от тех, что преследовал Раут. Во всяком случае, именно в это он верил, обрекая Зевс. — Пусть сгорит дотла, — выдохнул Тарланг, схватив бутылку и осушив её всего за несколько глотков. — Сильвия! — Генерал? — ответила девушка, не отрываясь от набора текста. — Сколько осталось? — Я почти закончила. Большая часть отрядов уже получила приказы. Остались только седьмой разведывательный и… — Отставить, — покачал головой Август. — У нас нет на это времени. Достаточно того, что большая часть войск будет на достаточном удалении и не попадут под удар дикарей. Им ещё понадобятся силы, чтобы отбить обратно то, что останется от города. — Да, сэр, — безропотно кивнула девушка. — И подготовь оборудование. Я хочу выступить перед людьми. В глазах Сильвии мелькнул огонёк удивления. — Сэр? — Должен же кто-то обрисовать перед гражданами грядущие перспективы, — позволив себе лёгкую улыбку, ответил Тарланг. Таким будет его последний подарок гражданам Зевса. Хотя бы перед смертью эти несчастные смогут взять обещанную им свободу, пусть и ценой безмерного страха перед тем, что грозило на них обрушиться. Он даст им шанс на то, чтобы восстать и доказать, пускай уже только самим себе, что они чего-то стоили в этой жизни. Камера, включённая Сильвией, уже отсвечивала небольшим, красным огоньком, с настенного голо-экрана звучала торжественная музыка — новостники всегда ставили её перед выступлениями кого-то из важных персон. Что ж. Важнее человека у них уже не будет.