Глубокие моря

Пожухлые листья шуршат под ногами. Такое ощущение, будто иду по разноцветному ковру, заботливо расстелённому хозяином для комфорта гостей. Может, снять ботинки и опробовать его мягкость? Нет, думаю, не стоит. Всё-таки конец октября. Поднимаю голову и смотрю в небо, серое, промозглое, сеющее мелкий и ужасно надоедливый дождь. Заслуженная порция влаги сразу же попадает в глаза, и приходится быстро опустить взгляд. Поморгав, внимательно смотрю вперёд. Белая поволока тумана сгущается вдали, напоминая плохо взбитые сливки. С деревьев, ещё не полностью потерявших бархатистые яркие одеяния, доносятся крики ворон. Никак отдают мне честь, как королевские птицы Чарльзу второму в Тауэре¹. Но, увы, моя монархия давно повержена. Я поспешил на встречу с тобой. Зайдя в твой новый дом, кладу бумажный свёрток на кованый столик, стоящий на его территории. Волосы слиплись от влажности и, взъерошив их, сажусь на стоящую рядом скамейку – моё привычное место ожидания. А чего я, собственно, жду? Тогда, пять лет назад, я увидел аварию по телевизору, но до конца не осознал происходящее. Мне было проще выключить зомбо-ящик и выйти на улицу под удары летнего предгрозового ветра. Это было сном, я был уверен, и чтобы доказать это – щипал себя до синяков. Но, в итоге, так и не проснулся. Стремглав добежав до пустого дома, я поднял трубку телефона. На противоположном конце послышался тяжёлый вздох. Майк никогда не умел подбирать правильные слова. Помнишь, когда родители не купили тебе то кружевное платье, он смешно мялся на пороге комнаты и глупо улыбался нам, не решаясь сказать правду? Помнишь, как ты чуть не закатила истерику, когда он всё-таки выдавил из себя эту новость, а я пошутил, что велика беда, когда у меня на выпускной даже приличных брюк нет? Он мялся и в этот раз. Когда я сказал, что уже видел репортаж из Нью-Йорка, он на несколько минут замолчал. Хотя нас связывала только телефонная линия, я будто был рядом с ним и видел его слёзы, слышал тихие всхлипы. Они вторили каплям дождя, что так отчаянно стучал в окно. Мои же чувства остались внутри, не прорвавшись наружу. Похоже, тогда мои слёзные железы пересохли, как и что-то глубоко в душе. После того разговора мы с Майком стали частенько пересекаться в пабах после работы, вместе ездили за город по выходным. Теперь нас принимают за братьев. Как иронично. Наверняка он уже рассказал, что я был на его свадьбе в прошлом году. И, знаешь, его невеста с похожими кудряшками. Но твои красивее. – Хватит! Почему вы прицепились к моим волосам?! Твоё красивое лицо с чуть пухленькими щёчками исказилось в гримасе злости и отчаянья. Близнецы Гринэс часто дразнили других, и хоть к девчонкам они приставали меньше, сегодня, видимо, решили разнообразить свои «развлечения» на переменах. – Джон, только глянь, как можно ходить с такой уродливой соломой на башке, в ней даже ручка застревает! Грег мерзко заржал и протолкнул чью-то ручку глубже в кудряшки, и ты взвизгнула от боли, давая им новый повод веселиться. Остальные стояли в отдалении, не решаясь вмешаться. Кому хочется быть заменой жертвы? Конечно, лучше незаметно наблюдать со стороны. – Отойдите от неё! Только слабаки издеваются над теми, кто не может ответить! – О, Филипс, ты вовремя, эта пискля уже начала нам надоедать. Иди-ка сюда, раз не слабак, и получишь трёпку, на которую ты так нарываешься своим геройством! Близнецы были на голову выше нас всех. Хотя им тоже исполнилось одиннадцать, и мы учились в параллельных классах, они были гораздо лучше развиты физически. Отец, фанатик спорта, мучил их тренировками, от которых оставалась злость. Злость, которую, в итоге, они выплёскивали в школе. Оба двинулись в мою сторону. Сильный удар Грега обжигает скулу. Меня мотнуло в сторону, словно игрушечного болванчика. Но я не падаю, не без усилий удержав равновесие. Второй кулак теперь уже Джона приходится в солнечное сплетение. В этот же момент я ударяю его в челюсть. Не знаю, насколько ему больно, но я старался. Тело сгибается от подступившей тяжести в груди. Слышится удивлённый вздох сбоку. Меня валят на паркет в четыре разъярённые руки. Ты смотришь на меня, прямо в мои помутневшие от боли глаза. Мы мало общаемся и почти не знаем друг друга, но это не мешает мне почувствовать твою благодарность и уважение, за то, что не струсил, как другие, а рискнул заступиться. За этими мыслями меня успевают пнуть в бок. Я не остаюсь в долгу, зарядив носком ботинка по коленке Грега. Пока тот баюкает согнутую ногу у груди, а Джон пребывает в замешательстве, заставляю себя перекатиться в сторону. Встаю на ноги, чуть покачиваясь и опираясь о соседнюю парту. Спиной к тебе. Пусть я и не так силён, как эти два переростка, но всё-таки чего-то стою в драках. Внезапно звенит звонок, они разочарованно чертыхаются, пригрозив мне, как классические злодеи из фильмов, не попадаться у них на пути. И громко хлопают дверью, выходя из нашего класса. С тех пор мы с тобой становимся друг для друга больше, чем просто одноклассники. Не забыла, каким было всеобщее облегчение, когда близнецы ушли в спортивную школу, что находилась через квартал? Да, средние классы без них оказались спокойной гаванью после сумасшедшего шторма начальной школы². Недавно я был на встрече выпускников. Все довольно сильно изменились. Помнишь Энди, нападающего школьной футбольной команды? Он сейчас работает в мастерской механиком, женился на библиотекарше, отрастил пузо с бочку, и воспитывает уже двоих детей. И, что самое удивительное, по сравнению с тем же Льюисом, если ты его помнишь, махровым ботаником и неудачником в спорте, который сейчас подкачался и снимает супермоделей на зарплату программиста, Энди выглядит поистине счастливым. Хотя чему тут удивляться? Нам всем сейчас по двадцать шесть, у каждого свои приоритеты, но главной жизненной ценности никто не отменял. – Эй, что за кислое лицо, тебе не нравится? Ты смотришь на меня исподлобья, ожидая ответа. Перед последним уроком мы сидим в школьной столовке. Подходит конец летнего триместра, экзамены³ наступают нам на пятки. Ты листаешь тетрадь по математике и страдальчески вздыхаешь через каждую страницу, а я первый раз в жизни ем варёную кукурузу. – Нет, наоборот, я жалею, что не попробовал её раньше. – Я говорила тебе! Она покоряет. Но ты так старательно пережёвываешь, что, кажется, если я отвернусь, ты выплюнешь её под стол. Ты лукаво улыбаешься и делаешь знак «я слежу за тобой». У меня вырывается непроизвольный смешок. Нам по шестнадцать, но ты такая же по-детски непосредственная, как моя кузина Стейси, которой через месяц исполнится десять. – А ты отвернись и проверь, – ты показываешь «фак» на моё подмигивание, и мы оба смеёмся, как последние придурки. Наверное, на нервной почве, из-за ощущения приближающейся катастрофы. Словно прочитав мои мысли, звенит звонок. Он свидетельствовал, что началась математика, на которой нас ожидает проверочная работа за весь курс. Пробная перед экзаменом. Мы мчимся в класс. Никогда не любил этот предмет, впрочем, как и ты. Однако, изрядно помучавшись в последние три ночи, я более-менее понял материал, который честно попытался объяснить и тебе. Хотя пришлось признать, что миссия оказалась невыполнимой. Нам удаётся добраться до своих мест незамеченными. Мистер Рено – странный педантичный тип – занят тщательным протиранием доски. Это великое занятие он никому из учеников не доверяет, считая, что мы не справимся с ним настолько качественно, как он сам. В любом случае, нам это было на руку – избежали выговора за опоздание. Я нервно тереблю карандаш в руках и потихоньку карябаю решение. Задания оказались похожими на те, над которыми я корпел в последние ночи, понося грязными словами их создателя. Неужели мне в кои-то веки повезло? Даже не верится, что-то тут явно не так. Небо должно разразиться кислотным дождём или на нас через пару минут свалится метеорит. И обязательно до того, как мы сдадим работы, и мистер чистюля узнает о всё-таки имеющемся у меня интеллекте и способностях к математике. Ты же с нескрываемой мукой смотришь на листочки с вопросами и перекладываешь их с одного угла одиночной парты на другой. Мы сидим через ряд на одной линии, так что я прекрасно могу разглядеть твои передние зубы, впивающиеся в нижнюю губу и пережёвывающие её, как жвачку. Значит, дело дрянь – твою нервозность видно невооружённым глазом. А это и не удивительно, ведь за плохую оценку твой папаша опять закатит скандал и посадит тебя под домашний арест. Как только мы встречаемся взглядами, ты, с лицом пленного, приготовившегося бежать из тюрьмы, одними губами просишь: “Дай списать”. У всех в классе один вариант заданий, но всё не так просто. Мистер Рено, помимо любви к чистым доскам, ещё славился неплохими навыками ловли списывающих. Так что, проделывать подобного рода афёры на его уроках было жутко опасно. Казалось, юркими глазками в «окулярах» он пронизывал каждого вокруг. Ну, а если ты попался, можешь писать завещание. Ты знаешь это не хуже других, но всё равно складываешь ладони в умоляющем жесте и произносишь, едва шевеля губами: “Я не могу ничего решить”, глядя на меня чуть не плача. Мелкая чертовка и актриса погорелого театра в одном лице, я ведь потратил почти четыре часа на попытки объяснить тебе материал! Кривенько улыбаясь и беззвучно сказав: “Ненавижу тебя”, начинаю строчить решение на маленьком, оторванном от черновика, листочке. Нам обоим необходимо набрать не меньше «F». Для пробной, а на самом экзамене не меньше «С». Из разряда невозможного. Ты сияешь и, кажется, что счастливой улыбкой можешь осветить кабинет не хуже ламп под потолком. Белый скомканный листок пикирует аккурат к твоим ногам. Рено в тот момент разглядывает оконное стекло. Да, я больше, чем уверен, что именно его, а не природу за окном. Для этого педанта важнее отсутствие или наличие пятен на стёклах и раме, чем серое дождливое небо над школой. И в этом его можно понять. Погода в Англии редко кого радует. Хотя это не столь важно. А важнее то, что ты опускаешь руку, словно собираясь почесать щиколотку. В тот момент, когда сжимаешь спасительную бумажку в кулачок, смотришь на меня с безумной благодарностью. Наш триумф длился от силы пять секунд. Сухой и грозный голос разносится по кабинету. – Манно, поднимись! Но он же смотрел на грёбаное стекло! Как?! Ты медленно встаёшь из-за стола, чуть приподняв голову, но всё же не настолько, чтобы увидеть его перекошенное в гримасе презрения лицо, и слегка кривишь в раздражении губы. – Каждый ученик прекрасно осведомлён, как я отношусь к попыткам списать на моих уроках, тем не менее, ты рискнула это сделать, – он говорит, медленно двигаясь между рядами, пока не остановливается напротив твоей парты. – Будь добра продемонстрировать свою шпаргалку. Почти все подняли головы от листков и, повернувшись в твою сторону, наблюдают за разворачивающимся спектаклем. Кто-то злорадствует, кто-то сочувствует, а кому-то всё равно. Я же молю всех Богов, которых знаю, чтобы тебя не повели к директору. С таким исходом мы не увидимся, в самом лучшем случае, две недели, и ты будешь тухнуть в запертом доме, при этом выслушивая гневные тирады отца. Ты неохотно разжимаешь руку и опускаешь ладонь, чтобы все увидели старательно скомканный клочок бумаги. Рено мерит его взглядом, в котором сквозит отвращение, словно в твоей руке лежит, как минимум, кусок дерьма. – Как скверно, и у меня учатся такие ученики. Неужели ты не способна решить задания без этого? Ты, молча, буравишь взглядом его клетчатый галстук. Четырёхглазый не теряется. – Хорошо, молчи, полагаю, тебе стыдно, но уже поздно раскаиваться в своём поступке. Меня в данной ситуации больше интересует, кто же этот умелец, сделавший тебе медвежью услугу, не подскажешь имя? Ты продолжаешь упрямо молчать, прожигая в противном красно-зелёном галстуке дыру. Я понимаю, к чему это ведёт. – Не думай, что я удовлетворюсь твоим молчанием. Оба ученика, посмевшие нарушить правила, должны понести наказание. Я ещё раз повторяю, кто это сделал, Манно? Он отворачивается от тебя и начинает просматривать соседний ряд у стены. Интересно, на что он надеется? Неужели планирует вычислить человека по внешнему виду? Ты чуть поворачиваешь голову в мою сторону и, слегка шевеля губами, грозишь молчать. Понимаю, ты не хочешь меня подставлять, спасибо, но, если я этого не сделаю, тебе будет хуже. А я не могу этого допустить. И ты это знаешь. – Так. Попробую иначе. Если ты сейчас скажешь имя помощника, то я, так уж быть, разрешу тебе продолжить работу. Но, разумеется, без каких-либо шпаргалок. В классе по-прежнему стоит тишина. Рено оглядывает все ряды вокруг. Когда я начинаю приподниматься, ты округляешь глаза и показываешь кулак. Это забавно и в тоже время безумно трогательно. “Сиди, может, всё обойдётся”. И я с зубовным скрежетом опускаюсь обратно. – Хорошо, не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Если не скажешь, кто тебе это написал, то весь класс останется сегодня на дополнительное занятие, а после этого пойдёт убирать школьный двор. По всему кабинету слышатся гудение и недовольные возгласы. Кое-кто весьма характерно смотрит в твою сторону, и громко выражает желание услышать, кто тебе дал списать. Который раз убеждаюсь, что каждому важна в первую очередь своя шкура. Но что насчёт тебя? Ты продолжаешь стоять молча, прекрасно осознавая, что одноклассники возненавидят тебя, если не скажешь. У нас итак со многими напряжённые отношения. Так почему, неужели это жалость ко мне? Или, может, я наконец-то нашёл человека, который способен оторвать взгляд от собственного отражения и внимательно посмотреть вокруг, в частности, на меня? Я потёр правое плечо. Рефлекс. Грёбаное воспоминание о боли от тяжёлого кулака в прошлом. Признавшись, что я – автор шпаргалки, я избавил всех от занятия и уборки, зато приобрёл проблемы дома. Мама тогда просто устало прикрыла глаза и отвернулась к стене, услышав от отчима, что звонил директор. Джерри вывел меня на улицу для «мужского разговора», как он это назвал. И результат этого «разговора» ещё с месяц красовался синевой на моём плече. Да, с отчимом мы не особо ладили, поэтому он был только рад возможности оправданно, как он считал, устроить мне взбучку. Неожиданно, правда? Я тогда тебе наврал, сказав, что звонок от директора не вызвал больших проблем. Ты бы чувствовала ещё большую вину передо мной, а так я, несмотря на боль, возникающую, при каждом похлопывании по плечу, понял, что наша дружба не просто слова. И ты не раз это подтверждала. – Хватит там торчать без куртки! Твой голос заглушают шум воды, которую рассекают борта парохода, и капель, резко бьющих по поверхности реки. Бульканье повсюду. И безмолвие, до того, как ты его нарушила. Мы плывём по Темзе. Медленно и важно. Как и подобает большому судну. Везде мутная поволока – небо и река сплелись водяными нитями. А ведь недавно было солнечно. Весенняя поездка должна была стать приятным совместным времяпровождением субботнего дня. Неким поощрением за практически пройденный первый двухгодичный курс. Но у погоды свои планы. Практически все отдыхающие торчат в каютах, кафешках и игровых, вместо того, чтобы жарить барбекю на пикнике во время остановки. Я же вышел подышать свежим воздухом. Твой голос доносился с верхней палубы. Но когда я поднял голову, тебя уже там не было. Вероятно, ты вернулась обратно. А я предпочитаю побыть здесь, в водяном одиночестве. Оно мне полезно. Что-то опускается на мою голову, спину и плечи. Через пару мгновений я стою, укутанный в свою куртку. А ты застёгиваешь на ней молнию. Ты – в салатовом дождевике и со смешинками в синих глазах. Не надо. Только не это. Не сейчас. – И не свешивайся с борта так низко. Ты что, хочешь в гости к «Принцессе Алисе»⁴? – А ты пришла читать мне нотации? – Нет, я пришла спасать твою жалкую жизнь. От замерзания или утопления. Вспомним детство? Твои глаза продолжают смеяться. Видно, что ты стараешься сдержать улыбку, но это выходит неважно. – Ладно, спасибо за куртку и заботу. Оценил, честно. Но сейчас я хочу остаться один. Пожалуйста. – Я знаю, что всё обстоит хуже, чем можно было себе представить, но не веди себя так, будто совсем не осталось надежды. Больше не уходи отшельничать. Одиночество не поможет решить проблемы. – Как будто я этого не понимаю. Но ты и сама знаешь, что практически всё уже предрешено. А я не могу ничего с этим сделать. И это убивает. Эта чёртова беспомощность! Пряди твоих волос, сбежавшие из укрытия капюшона, намокли и прилипли ко лбу и вискам. Я ощущаю твоё прикосновение; у тебя ледяные руки. И ты тянешь меня в сторону двери. – Не стой тут больше. Тебя продует, итак уже весь мокрый. И я кое-что узнала, пока тебя не было. Пойдём в коридор, я расскажу. – Блин, вы с Джерри сговорились, что ли? Стальная хватка не ослабевает, хотя я дёргаю руки почти со всей силы. Почему именно в такой момент? Мы же друзья, почему ты не чувствуешь моего состояния? – Пожалуйста, пойдём. Просто пойдём, без лишней болтовни. Я обещаю, ты не пожалеешь. Джерри настоял, чтобы я поехал на пароходе. Для отвлечения. Для снятия напряжения. Но как эта грёбаная поездка может отвлечь меня?! От того, что не даёт покоя ни на секунду. Об этом не забыть, что бы ты ни делал, где бы ты ни находился. Ты буквально впихиваешь меня в коридор, проходящий по нижней палубе. Он пустует. Я готов выслушать успокаивающую речь. Давай, милая, начинай этот бестолковый разговор. Всё равно, я всё прекрасно понимаю. Как-никак, уже знаком с потерей. – Просто замолчи и послушай меня внимательно. Сразу, как папа вернулся из командировки, я рассказала ему о вас. Сегодня с утра он был в больнице и осмотрел твою маму. Ты внимательно смотришь на меня, и аккуратно придерживаешь за плечи, будто опасаясь, что я сбегу или упаду. И ты оказываешься права. Ноги ощутимо не держат. – Опухоль не достигла критической стадии. Ваши врачи ошибались, её ещё можно прооперировать. Но времени нет. Операция назначена на завтра. Папа договорился с коллегами и начальством. Вам сделают её бесплатно. Он сам её сделает. Ты крепко обнимаешь меня. Видимо, моё лицо кажется совсем жалким. С курток на ковёр стекают капли дождя, образовывая вокруг нас мокрый остров. Я обнимаю тебя в ответ. Говорят, большие мальчики не плачут. Им надо быть сдержанными и сильными. Что бы ни случилось, во что бы то ни стало. Но сейчас на островок влаги капают не только остатки дождя. Дождь почти перестал моросить. Прекрасно. Достаю из кармана брюк пачку сигарет и закуриваю. Как назло, сразу вспомнилось то безумное лето перед выпускным двухгодичного курса, когда мы курили марихуану в заброшенной беседке. Твоё лицо, улыбка «до ушей» и согнувшийся от смеха силуэт, видневшийся в вечерней заре, крепко врезались в мою память. Помню, как я красовался, что умею выпускать дым колечками. А ты находила их очень нелепыми. Я сижу на ступеньках твоего крыльца. Пепельница на перилах переполнена бычками от сигарет. Прошло восемь часов с завершения официальной части, а ты не берёшь трубку. Мы договаривались, что я, когда закончу смену, позвоню тебе, и мы встретимся около твоего дома. Но ты до сих пор вне зоны доступа. Все окна зияют чернотой. Твои родители, похоже, давно уснули. Они были в курсе нашего плана, заключавшегося в совместной поездке в кинотеатр на ночной сеанс. Со временем твой отец всё-таки привык к моей скромной персоне и даже начал мне доверять. Боже, все карты в руки, разве ты забыла, как мы совсем недавно умирали от желания посмотреть этот фильм, куда же ты, чёрт подери, испарилась?! Я с раздражением пихаю сотовый в карман джинсов и иду в сторону своего дома. Впервые ты игнорируешь нашу договорённость. Может, что-то случилось? Не хочу об этом думать. Знать хотя бы, где ты. Стоя у входной двери, я как раз достаю ключи, когда слышу трель сотового. На экране высвечивается, что номер не определён. Не совсем подходящее время для звонков от незнакомцев – идёт четвёртый час ночи. – Слушаю. – Привет, пожалуйста, приезжай на Риджент-стрит девятый дом на углу, как можно скорее, ей плохо! – Что случилось?! – Мы немного перебрали алкоголя, и у неё скрутило живот. – А что с телефоном? – Разрядился, поэтому попросила меня позвонить. – Понял. Скоро буду. – Она говорила, что ты не откажешь, спасибо. – Лучшие друзья до безобразия предсказуемы. Сейчас выезжаю, пока. Отключаюсь и торопливо иду в сторону гаража, где стоит тачка отчима, которой, собственно, и собираюсь сейчас воспользоваться. Я, конечно, узнал Мэри, её голос выдавал, что она пьяна и встревожена. На моей памяти, это единственная твоя подруга. Что же с тобой случилось, что ты не захотела поговорить со мной лично и попросить о помощи? Версия про «перебрала» была подозрительной. Если бы это было правдой, то ты давно бы ныла мне в трубку. А я, как обычно, выслушивал бы бредовые шутки, которые ты произносила бы запинающимся голосом. Значит, произошло что-то серьёзнее, но вы с Мэри предпочли об этом умолчать. Забрав тебя из того злополучного дома, жду, что в благодарность ты всё объяснишь, но не добиваюсь и слова правды. Как я и думал, ты не выглядишь пьяной. Всю дорогу до дома, ты молчишь или отнекиваешься, что всё хорошо. Почему ты не доверяешь мне? Чего ты боишься? Неужели думаешь, что я стану осуждать тебя? Что бы ни произошло, я не откажусь от тебя. Бестолково. Ты нема, словно рыба. Догорающая сигарета извлекает меня из пучин воспоминаний. Отвлекает на себя, заставляет смотреть на медленное, но верное уменьшение размера. Дело идёт к фильтру. Я тушу её и запускаю окурок в мусорное ведро между рядами калиток. Тогда тот яркий кусок бумаги сжёг мой собственный фильтр. Наверное, поэтому я стал таким жалостливым и теперь спасаю сигаретные фильтры от огненной расправы. Майк косится на меня и подаёт какие-то знаки. Я не понимаю его загадочного шифра и смотрю в твою сторону. Ты внимательно наблюдаешь за мной, мягко улыбаясь. Не дождавшись нужной ответной реакции, ты легонько указываешь на бокал с шампанским, и прячешь смешок за ладошкой другой руки, затянутой в белую перчатку. Ах, точно, моя очередь говорить тост. Это торжество оседает в моей памяти лишь обрывками. Первый кусочек о том, как я приезжаю в середине января домой, ровно к сроку, что указан в приглашении, сжигающим меня изнутри. Дальше воспоминания обращаются к образу заметно изменившегося Джерри, который по-доброму ухмыляется и увлечённо демонстрирует купленные вам подарки. Одним из самых ярких обрывков становятся твои руки в меховых перчатках, так нежно обнимающие меня в нашу первую за полгода встречу. Далее идут приобретение тёмно-синего смокинга, подходящего под цветовую тематику свадьбы, и моё недоумение, старательно замаскированное под радость, когда я знакомлюсь с Тоддом. И, конечно, как забыть реку выпивки на мальчишнике, которую я так старательно впихиваю в себя. На мальчишниках ведь принято веселиться. И я честно пытаюсь это делать. Завершающим обрывком той зимней поездки служит танец невесты и её старого, но забытого лучшего друга. Наш танец. Я всё не могу привыкнуть к твоему положению. Шесть месяцев беременности, а я узнал об этом всего пару дней назад. Это кажется таким нечестным и неправильным. Во время танца, я узнаю всю историю. Тодд был в доме на Риджент-стрит, в ту самую ночь он и сделал тебе ребёнка. Может, это происходило, когда я сидел на твоём крыльце? На этот вопрос ты грустно улыбаешься и извиняешься, что не сказала сразу. Но мой вопрос о причине секретности так и остаётся без ответа. Тодд кажется неплохим парнем. Он занимается плаванием и учится в спортивном колледже. Он хочет быть тренером. Вы неплохо смотритесь вместе: твои каштановые кудри и его густая чёрная шевелюра, твои тёмно-синие глаза и его карие. Он выше тебя на голову, но ты умнее и «глубже» его на три. Вы гармоничны между собой только внешне, об этом я и говорю под конец свадьбы. Ты же отвечаешь, что ребёнку нужен отец, и Тодд тебе очень нравится, а любовь приходит со временем. После этих слов вы уезжаете по лёгкому покрову снега с Тоддом и вашим будущим ребёнком. Ты наверняка не знаешь, что после свадьбы я без промедлений вернулся в новый «родной» город. А что меня держало в старом? Правильно, ни-че-го. Джерри изменился из-за процветающей личной жизни. Это было удивительным: наша одинокая соседка Мэг однажды составила ему компанию за чаем. После чего они стали делить все приёмы пищи, а также постель и жизнь. Трижды «страйк»: наш дом сиял чистотой, а запах еды наполнял даже двор, перебивая мороз и запах хвои, некогда суровый отчим расплылся в добродушии, и два человека снова обрели счастье. Пообщаться с нашими общими приятелями и знакомыми со школы я успел на свадьбе. Почти все были довольны жизнью. Многие обсуждали ту весёлую ночку после официальной части выпускного. И каждый, кто припоминал, что я пропустил её из-за работы, сокрушался об упущенной возможности так повеселиться. Тогда я понял, что больше не хочу слышать об этом. Никогда. Твои родители светились от фейерверков. Тот, что сверкал в небе над рестораном, обдавал их лица и вечерние туалеты яркими кляксами света, а тот, что в душе, горел в их глазах. Они любили Тодда. Они были счастливы, что у вас теперь семья. Итак, я без сожалений рванул обратно. Туда, к своей упорной учёбе, новой, щедро оплачиваемой подработке, и зарождающейся симпатии к брюнетке с общего потока. Теперь слишком много нового. Слишком, чтобы осталось место друг для друга. Пожалуй, я засиделся. Неплохо было бы пройтись. Туман лёгкой поступью подкрадывался сзади.